Текст книги "Спецвыпуск: Миссия Будильник (СИ)"

Автор книги: Василий Криптонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Господин учитель VI. Спецвыпуск: Миссия Будильник

Глава 1

На всякий случай последнее китайское предупреждение: очень маленькая повесть и невероятно дорогая при том (50 ₽)! Будьте бдительны! Вы тратите деньги на свой страх и риск.

***

Женщину звали Брюнхильда. Помимо оригинальных на выдумку родителей она могла похвастаться постоянно высоким градусом любвеобильности. В возрасте тридцати шести лет выглядела, несмотря на тяжёлую жизнь прачки, лет на двадцать пять, и мужики на неё стабильно засматривались. Время от времени она давала им зелёный свет и бросалась головой в омут порока.

Так было, когда Платон ещё жил с ней. После его триумфального ухода мужики резко, как по команде, остыли. Для Брюнхильды это стало огромной неожиданностью. Она полагала, что наоборот, судьба должна дать ей хоть такую компенсацию за покинувшего семью мужа. Ведь это же канон: муж в Тверь, жена в дверь!

Но мужчины из ближнего окружения смотрели на вещи чуть с другого угла. Участь двоюродного брата Платона была малоприятной. А то, что Платон стал на скользкую дорожку бандитизма, ни для кого секретом не являлось. Переходить ему эту самую дорожку никто не хотел – скользкая, зараза. Поэтому от Брюнхильды вежливо отделывались, когда она строила глазки.

Всё это не прибавляло несчастной жертве патриархата ни хорошего настроения, ни денег на содержание малолетнего ребёнка. Который, к тому же, постоянно болел. Платон вот никогда не болел. Здоровый, как бык. Эх…

Через пару месяцев после инцидента Брюнхильда вынуждена была съехать из крохотного домика в малюсенькую комнатку. В двух других комнатах жили алкоголик и поэт. Алкоголик писал неплохие стихи и пел их под гитару вечерами на общей кухне, а поэт ничего не писал, только вздыхал о том, какая грязь его окружает, мечтал о великом будущем, пил водку и костерил власть. Как-то утром, проснувшись, Брюнхильда почувствовала у себя в постели нечто инородное и, открыв глаза, обнаружила поэта.

Минувшая ночь промелькнула перед внутренним взором чередой постыдных отрывков.

– Что я делаю со своей жизнью? – грустно вопросила Брюнхильда.

– А⁈ – дёрнулся и проснулся поэт.

– Убирайся!

– Щас, чё ты…

– Пошёл вон отсюда, ничтожество! Бездарность!

– Да, конечно! Этот алкаш, с его примитивными виршами, для тебя, наверное, сам Петрарка! Тьфу!

Поэт ушёл. Ребёнок заплакал. Брюнхильда тоже заплакала и отдёрнула занавеску, отгораживающую кроватку от основной части комнаты.

И замерла с широко раскрытыми глазами и ртом.

Рядом с кроваткой стояла незнакомая девушка с фиолетовыми волосами, держала малютку на руках и покачивала. Ребёнок перестал плакать.

– Ты кто такая? – выдохнула Брюнхильда, пытаясь нащупать за спиной что-нибудь увесистое.

– Дилемма Эдуардовна. Фамильяр.

– А что такое «фамяр»? – спросил ребёнок.

Да, надо было сразу уточнить: малышу через месяц ожидалось четыре года.

– Фамильяр, – поправила Диль. – Так называется дух, откликнувшийся на призыв мага и поступивший ему в услужение.

– Так ты чё ж это, – моргнула Брюнхильда. – Это я маг, что ли? Или Понтий?

Понтием звали ребёнка. Потому он и плакал, наверное. Кто бы на его месте не плакал…

– Нет, в вас нет ни малейшей предрасположенности к магии. Мой хозяин дал необычный приказ. Я поступаю к вам в услужение на три дня. Ровно семьдесят два часа, начиная с этого момента.

– Услужение⁈

– Вы можете давать мне любые приказы, есть только три ограничения. Первое: я никому не причиню вреда. Второе: я ничего не украду. Третье: я ничего не съем.

Брюнхильда икнула. Последнее ограничение показалось ей странным, но кто она такая, чтобы осуждать причуды фамильяра, явившегося исполнять её приказы.

– А кто твой хозяин?

– Он не уполномочил меня называть его имя. Сказал, если догадаетесь – так тому и быть, а нет – значит, и не надо. Он не ждёт благодарности, просто хочет вам помочь.

– Он – дьявол⁈ – испугалась вдруг Брюнхильда.

– Нет, он – человек.

– Хорошо… Странно всё это. А что ты можешь сделать?

– Я обладаю огромной физической силой и скоростью, недоступной ни одному живому существу. Могу практически мгновенно перемещаться в пространстве, передавать вести, разыскивать магов, если ранее с ними встречалась. Могу выполнять любую работу. Если не знаю как, то быстро учусь. Быстро обрабатываю большие объёмы информации. Могу превращаться в мышь, кошку и птицу, но все они будут фиолетовыми.

– Фиолетовыми? – почему-то огорчилась Брюнхильда.

Её явно перегрузили информацией.

– Увы.

– Так о чём тебя просить?

– Вам виднее.

– Три желания? – Брюнхильда была не из тех, кто едва проснувшись, начинает быстро соображать. Ей требовалась длительная раскачка.

– Неограниченное количество желаний. Три дня.

– А если… А если я попрошу построить мне дворец⁈

– Тогда я начну строить дворец. Для начала предложу эскизы, мы согласуем проект, я раздобуду стройматериалы, заложу фундамент… И семьдесят два часа на этом, скорее всего, завершатся. Кроме того, постройку демонтируют, поскольку на неё не будет разрешения. И мой хозяин заплатит штраф. Это ничего страшного, он не расстроится. Приступать к эскизам?

Брюнхильда скисла. Махнув рукой, она забрала у Диль ребёнка и буркнула:

– Толку от тебя!

Диль пожала плечами. На критику от посторонних людей ей было глубоко фиолетово.

Брюнхильда умыла и переодела сына, оделась сама. Вышла в кухню, где алкоголик дядя Гена жарил яичницу. Увидев Понтия, он подмигнул ему, затем улыбнулся Брюнхильде.

– С добрым утром! Завтрак почти готов.

– У нас, там, своё, – буркнула Брюнхильда. – Хлеб оставался…

– Вот я и надеялся, что поделитесь. Люблю, знаешь, в яишенку хлебцем потыкать.

Брюнхильда растерялась. Она всегда терялась, когда дядя Гена оборачивал свою доброту так, будто это она ему одолжение делает.

В кухню вошла Диль.

– С добрым утром, – сориентировался опытный дядя Гена. – Родственница?

– Нет, я – фамильяр. На семьдесят два часа поступила в услужение к Брюнхильде.

– Фамильяр так фамильяр. Яичницу будешь?

– Благодарю, не голодна. Я постою у окна. Если мешаю, могу стать невидимой.

– Фамильяр⁈ – ворвался в кухню всклокоченный поэт с одной побритой половиной лица, а другой измазанной мылом и щетинистой. – У тебя – фамильяр⁈

– Да иди ты! – скривилась Брюнхильда. – Тебя не касается.

– Это меня-то не касается? Меня⁈ После всего, что я для тебя сделал, ты, обладая фамильяром, могла бы мне хоть как-то помочь!

– А что ты для меня сделал?

– Да я! Да я… Да я добр к тебе был с самого начала!

– Пф! – развеселилась Брюнхильда. – Ты в первый день как я въехала, у меня пятак попросил взаймы и до сих пор не отдал.

– У тебя в руках неограниченные возможности, а ты будешь рядиться из-за пятака⁈

– А что ты хочешь-то?

– Чтобы мои стихи взяли в «Лезвие слова»! Там сидит этот Прощелыгин и обзывает моё творчество презренной графоманией. Как будто он что-то понимает в поэзии!

Брюнхильда вопросительно посмотрела на стоящую возле окна Диль. Та, пожав плечами, протянула руку.

– Дайте мне ваши стихи, я покажу их хозяину. Наверное, он сможет их пристроить в обход Прощелыгина. Я так понимаю, вас интересует журнал, а не газета?

Поэт умчался к себе искать стихи, которые он написал ещё в гимназии. Дядя Гена поставил на стол сковородку и скомандовал:

– Налетай, подешевело!

Брюнхильда достала из хлебницы половину буханки и принялась резать.

– Опять тараканы всё позасрали, – пожаловалась она, мотнув головой на хлебницу.

– Тараканы не беда, – заявил Гена. – Вот клопы – трагедия. Впрочем, кровь дурную отсасывают, может, тоже хорошо.

– Угу… – Брюнхильда уныло посмотрела на сына, покрытого красными пятнышками. – Слушай, Дилемма, как там тебя…

– Эдуардовна.

– Вот. А ты паразитов этих можешь из дома вывести?

Брюнхильде показалось, что в глазах Диль полыхнул искренний интерес.

– Никогда не пробовала… Прикажете заняться?

– Ну, займись, бог знает, что с тобой ещё делать…

Диль исчезла. Понтий издал радостный вопль по этому поводу, а Брюнхильда фыркнула:

– Тоже мне, всё волшебство… Так и мой бывший может: чуть какая трудность – исчез и поминай как звали.

В кухню ворвался поэт с мятыми листами в руке.

– Где она⁈

– Клопов травить пошла.

– Клопов! Вечно ты, Брюнхильда, думаешь только о себе! О, яичница, да? Это я сейчас, это я мигом, вилку только возьму…

– Посуду потом ты моешь, – сказал дядя Гена.

– Это ещё почему⁈

– Яичница моя, хлеб – Брюнхильды, готовил опять же я. На тебе посуда, получается.

– Это вы что же, куском меня попрекать будете⁈

– Я – буду. – Дядя Гена тяжёлым взглядом посмотрел на поэта, и поэт сник.

– Ладно, – буркнул он. – Помою. Но когда моё имя будет греметь по всему миру, вы об этом вспомните и устыдитесь.

– Ничего, переживём. Приятного аппетита.

Глава 2

Диль взялась за исполнение приказа с энтузиазмом геймера, усевшегося за компьютерную игру, выхода которой ждал много лет. Быстро изучив историю вопроса, она раздобыла самых лучших инсектицидов и вернулась в дом.

Брюнхильда ушла на работу, стирать. Поэт тоже куда-то усвистал, по своим поэтическим делам. Оставался лишь дядя Гена, которому делать сегодня было особо нечего, и он согласился присмотреть за Понтием. Они сидели в кухне и играли в шашки.

– Я вынуждена попросить вас покинуть помещение, – сказала Диль, сбросив с плеч два мешка, от которых поднялись облачка.

Понтий закашлялся с вопросительным выражением лица. Дядя Гена смекнул, что к чему, и, схватив мальца в охапку, поторопился выйти на улицу. Вскоре во дворе рядом с ним оказался стол, на столе сгрудилась вся кухонная утварь. Затем стали появляться другие столы. К дяде Гене с Понтием присоединились ворчащие жильцы других комнат. Поскольку время было рабочее, жильцов этих оказалось не так много. В основном Диль попросту выкрадывала столы и вещи из закрытых квартир с тем, чтобы вернуть их обратно после обработки.

– Что здесь происходит? – примчался, переваливаясь с боку на бок, упитанный круглолицый хозяин дома. – Что вы творите?

– Клопов травим, – сказал дядя Гена.

– Нет у меня никаких клопов!

– Ваше счастье. А у нас вот – изобилие… И тараканы ещё.

– Тараканы – есть миф, придуманный западной пропагандой!

– Вот этот самый миф-то и травим…

Хозяин ещё некоторое время поволновался, но, осознав, что ему никто не собирается выставлять счетов, и что жильцы не съезжают, успокоился и испарился.

Час спустя дом выглядел так, будто толпа мажоров устроила там вечеринку в честь выпуска с юрфака: всё в белом порошке.

– Надо подождать два часа, – сказала довольная собой Диль, появившись перед дядей Геной.

– Можно погулять, сейчас ведь лето.

Будто специально дождавшись этой реплики, пророкотал гром, и на землю упали первые капли.

Жильцы разбежались кто куда. Дядя Гена с Понтием и увязавшейся за ними Диль пришли на работу к Брюнхильде.

В большом помещении было многолюдно, шумно, влажно, жарко и душно. Блестящая от воды и пота Брюнхильда с закатанными выше локтей рукавами вытаращила глаза на посетителей.

– Что случилось⁈ – схватилась она за сердце.

– Я боролась с клопами, – похвасталась Диль.

– Неужто дом сожгла⁈

Брюнхильду успокоили, и она повела визитёров в подсобку пить чай и обедать. Диль, разумеется, отказалась от того и другого, но, оценив скудный паёк, который, вообще-то, предполагал одного едока, исчезла и принесла на стол запечённого гуся.

– А говорила, что красть не будешь, – усмехнулась поражённая Брюнхильда.

– Я и не крала. Купила.

– Купила? На какие же деньги?

– У меня есть карманные деньги, кроме того, хозяин дал для этой работы некую сумму. Назвал «представительские расходы». Я не знаю, что это значит. Мне кажется, он сам не очень понимает… Но деньги можно тратить.

– Сумасшествие какое-то… Надо тебя в церковь сводить, пусть святой водой побрызгают, может, сгоришь…

– Я бы хотела сходить в церковь, никогда не была раньше.

– Не успеем. Сегодня же среда, а в церковь раньше воскресенья не выберусь. Если бы кто за меня всю работу переделал…

Диль исчезла. Гусь начал потихоньку исчезать в желудках питающихся.

– Что там, интересно, за хозяин такой? – вслух задумалась Брюнхильда.

– Соровский небось.

– Почему Соровский?

– Про него ж все говорят, что людям помогает. И фамильяр у него – как раз девушка с фиолетовыми волосами.

– Да мало ли, сколько магов с фамильярами!

– Нет, говорят, фамильяры – редкость большая. Особенно те, что в человека превращаться умеют.

– Ну, пусть. Но что за дело до меня Соровскому?

– У богатеев вечно причуды.

– Это ты верно говоришь, Гена.

Когда с гусем было покончено, в подсобке появилась Диль.

– Я всё сделала.

– Что ты сделала?

– Вашу работу. Мы можем теперь идти в церковь?

Брюнхильда выскочила в рабочее помещение и обнаружила там совершенно обалдевших коллег по нелёгкой работе. Они смотрели на Брюнхильду как на читера, который врубил god mode и полностью прошёл игру, над первым боссом которой все мучались уже неделю. Начальница смены, отмерев, взяла планшетку и поставила напротив фамилии Брюнхильды крестик.

– Теперь придётся идти в церковь, – заметил дядя Гена.

* * *

– Хозяин, я попала в беду, – сказала Диль, разбудив меня рано утром.

– Зачем? – пробормотал я. – Это было вовсе не обязательно.

– Я раздобыла самые лучшие инсектициды, пересыпала ими весь дом, но клопы как будто бы только разозлились. Я не знаю, что делать!

– Какие клопы? – подняла голову Танька.

– Спи, – поцеловал я её в макушку. – Разберёмся.

Оделся я молча, а ворчать начал уже внизу, когда Настя подала завтрак.

– Диль, вот какое я тебе задание дал?

– Выполнять три дня желания Брюнхильды.

– Верно, Диль. Ты – могучий фамильяр, твои возможности настолько превосходят мои, что даже сравнивать смешно. И что мы имеем в итоге? Я должен просыпаться ни свет ни заря и нестись на другой конец города, аж в самое заионэссье, травить клопов. Я! Академический учитель, граф, в конце-то концов.

– Хозяин, когда я не могу выполнить приказ сама, я ищу того, кто может. Ты лучший из всех, кого я знаю.

– Лесть тебя не спасёт. Я обиделся и буду мстить. Садись, завтракай.

– Тут фасоль. Я не очень люблю фасоль.

– Сказал же: буду мстить.

– Слушаюсь, хозяин.

– В церковь-то сводили тебя?

– Сводили, очень красиво было! Место такое… Тишина там и сила огромная чувствуется. Я там долго стояла. А когда вышла, казалось, что я вообще всё, что угодно, сделать могу.

– Но не клопов вытравить.

– Но не клопов…

– Ладно, разберёмся. Ложку фасоли за государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне!

– Ам!

* * *

Добираться до трущоб, в которых жила Брюнхильда, пришлось дольше часа, и стоило это целое состояние. Диль нервничала, глядя на мою мрачную физиономию, и чувствовала себя профнепригодной. Наконец, добрались до нужного дома.

Почти все окна были открыты, и из них свешивались матрасы.

– Это какая-то акция протеста? – спросил я.

– Нет, это они пытаются прокалить на солнце постельное бельё. Я говорила, что бесполезно, клопы не погибают от такой температуры, но мне теперь уже не верят. После того как я весь дом загадила без толку…

– Странно, чего это они… Но ты хоть отмыла дом-то?

– Отмыла, но всё равно остался осадочек…

– Н-дя. Логично. Ладно, посмотрим, что можно сделать прогрессивными методами.

Я обошёл дом так, чтобы не мозолить глаза лишний раз, и возложил руки на стену. Зажмурился, сосредотачиваясь.

Так-с, что тут у нас… Дерево – ну, это понятно, дерево. Люди. Люди пусть будут, они украшают место сие. Всякая лабуда, личные вещи, гитара, бумага, хитин… О! Хитин.

После того как я нащупал первое насекомое, дальше уже пошло легко. На моём основном курсе этот навык мы должны были развивать в следующем учебном году. Можно долго мысленно ощупывать каждую горошину в стручке, чтобы создать полную картину, а можно просто сразу искать подобие и управиться за пару секунд. Тем, кто не маг, объяснить это непросто, однако так уж это работает.

Я присвистнул, ощутив масштабы бедствия.

– Всё очень плохо? – спросила Диль жалобно.

– Ну как тебе сказать…

– Говори как есть, хозяин, я выдержу.

– Тараканов ты изничтожила почти всех. У них с клопами была война, и теперь клопы празднуют победу. Немногих оставшихся тараканов ловят и жрут. Вот прямо сейчас одному из них трое клопов бьют морду, а клопиный царь с трона за этим наблюдает и молча одобряет. Он бы одобрил вслух, но не имеет голосовых связок.

– Какой кошмар… Если бы я могла превратиться в мелкую букашку, я бы их всех убила!

– Про это можно целый комикс в десяти томах нарисовать… А мы рисовать не умеем.

– Я умею.

– Нарисуй тогда потом, я почитаю с большим удовольствием. Может, даже в «Лезвии слова» напечатаем. Акакий, правда, будет против, он наверняка назовёт идею комиксов презренной и в чём-то будет прав… Но не во всём! А теперь – тс! – я работаю.

Мысленно я проник глубже в структуру, и у меня в голове обозначились молекулы, из которых состояли клопы. Ну вот, собственно, и всё… Остался лишь небольшой штришок.

Сверкнул браслет на запястье. Отожралось аженьки два Мережковских, одуреть не встать. Зато клопы прекратили существовать. Они, наверное, даже почувствовать ничего не успели. Просто рассыпались на молекулы, и дело с концом. Та же участь постигла немногих выживших тараканов.

Другой на моём месте тут бы и остановился. Однако мне доводилось жить в крайне антисанитарных квартирах, и опыт я имел. Потратил ещё пять минут на поиск яиц. Нашёл изобилие, почувствовав себя героем фильма «Чужие». И поступил, в общем-то, так же, только быстрее и эффективнее: развоплотил все яйца к чёртовой матери.

– Ну, всё, – выдохнул я, отняв руку от дома. – По-хорошему, ещё бы по району пройтись, всё зачистить. По городу, по стране… Нам нужен отряд магов мельчайших частиц, ориентированный на борьбу с клопами!

– Вряд ли, хозяин, найдётся так уж много аристократов, которые захотят бороться с клопами ради простых людей…

– В этом и беда нашего мира, Диль. Об этом и дипломная работа Таньки. Социальная пропасть разверзлась! Низы не могут, верхи не хотят. Какие страшные плоды пожнёт общество, раздираемое такими противоречиями…

На втором этаже открылось окно, и малоприятный женский голос каркнул:

– А ну, не ссать под окнами! Сейчас помои на бошку вылью, будешь знать! Ой, он ещё и с девкой там! Постыдился бы, пьянь подзаборная!

Мы с Диль поторопились уйти.

– А я правда похож на пьянь подзаборную?

– Нет, хозяин. Совсем не похож.

– Никогда не замечала, как слово «совсем» в разговоре превращается чуть ли не в собственный антоним?

–?

– Ну, например, продают тебе какую-то вещь и говорят: «Новая!». И вопросов нет, новая и новая. А если скажут: «Совсем новая», то уже есть повод насторожиться. Если «совсем новая» – значит, всё-таки чуть-чуть попользованная.

– Хозяин, ты не похож на пьянь. Ты не пьёшь практически никогда и под заборами не валяешься. И спасибо тебе большое, что помог с клопами.

– Не за что, Диль. Всё для тебя, любой каприз. Потому что я тебя люблю.

– И я тебя люблю, хозяин. Сейчас поймаю извозчика.

Диль исчезла. Я, стоя на чужой улице, только головой покачал:

– Собственный фамильяр меня тактично отшивает. Дожили до жизни хорошей, ничего не скажешь.

Глава 3

– Вы это что – специально⁈ – вопил утром в кухне оскорблённый в лучших своих чувствах поэт. – Что я вам плохого сделал⁈

– Ты их, видать, на столе оставил, листочки свои, – буркнул дядя Гена. – А та, фамильяр которая, стол на улицу вытаскивала. Потом дождь пошёл, ветер…

– Вы должны были их сохранить! Спасти! Это ведь не мне принадлежит, а всему человечеству! Эти стихи могли стать национальной гордостью, если бы только их напечатали в «Лезвии слова»!

Увы, стихов не было. Не было и клопов, но об этом пока что никто не знал. До ночи клопы обычно никак себя не проявляли.

– Ты, Брюнхильда, форменная дура, – заявил поэт, усевшись за стол со всеми и начав уминать общую кашу.

Дядя Гена облизал ложку и врезал ею поэту по лбу.

* * *

– Я уже имел несчастье видеть эту дрянь, зачем вы принесли её мне снова? Или, по-вашему, суть заключается не в том, что предлагается, а в том, кто предлагает? В таком случае вы ошиблись! Ваш хозяин рекомендовал меня на эту должность именно потому, что я славлюсь умением выносить непредвзятые суждения!

С этими словами Прощелыгин надел штаны.

Диль прилетела к нему в комнату в общежитии со стихами поэта, прозябающего в заионэссье. Прощелыгин, как истинное дитя ночи, ещё вовсю давил храпака, но Диль тактично уронила стул, и он проснулся.

– Стихи не так уж плохи, – заявила Диль. – В них есть рифма и почти везде соблюдён ритм. А вот это вообще верлибр.

– Вы называете верлибром дурную прозу, по нелепой прихоти автора записанную в столбик. Банальные, избитые образы; глагольные рифмы; уйма не к месту вставленных союзов, призванных ухватить за хвост ускользающий ритм.

Диль пробежала взглядом по строчкам на первом листе и вздохнула. Подняла стул, уселась на него. Её потерянный вид озадачил застёгивающего чёрную рубашку Прощелыгина.

– А с чего вы вообще взялись оказывать протекцию этому ничтожеству? Неужели за него ратует Александр Николаевич? В принципе, как раз в его духе – помогать сирым да убогим. Но не такой же ценой! Журнал, который он выпускает, хотя бы пытается задавать какие-то стандарты… Впрочем, нет, это слово презренное. Какие-то ориентиры! А это? Ну вы же сами видите, что это стихотворения школьника, не знающего ни жизни, ни поэзии. К тому же не особо усидчивого, сиречь, весьма небрежного. Мне гнусно даже тратить время и мысленные усилия на то, чтобы их прокомментировать.

– Вижу, – буркнула Диль. – Хозяин приказал мне три дня выполнять желания одной женщины, а у меня толком ничего не получается. Она загадала одно желание, и то его пришлось выполнять хозяину, а я чувствую себя бесполезной. Этот поэт живёт с той женщиной в одной квартире. Я думала сделать хоть что-то…

– Отправьте его на поэтические курсы, – усмехнулся Акакий.

– А такие есть в Белодолске?

– Что-то вроде. По сути, это скорее кружок, где поэты собираются, пьют кофе и читают друг другу стихи, которые потом обсуждают и критикуют. Отчаянное болото, но через него имеет смысл пройти, если твой собственный путь приводит тебя максимум вот к такому. – Прощелыгин щёлкнул пальцем по листам бумаги. – Главное вовремя выйти. Как только появится достойный результат. В противном случае болото засосёт полностью. Многие сидят там годами и находят удовлетворение лишь в том, чтобы поливать грязью друг друга. Подвал по адресу Виноградная улица, семь. Собираются вечером в пятницу. В остальное время в этом подвале занимается свечной клуб.

– Свечной?

– Ну да, делают свечи своими руками.

Диль исчезла молча, даже не поблагодарив. Невыспавшийся, недовольный Прощелыгин отправился мрачно чистить зубы.

* * *

– Опять ты? – буркнула Брюнхильда, когда рядом с нею появилась Диль.

Брюнхильда стирала простыни, плавающие в огромном чане с горячей мыльной водой.

– Да, я. Опять.

– Ну чего тебе? Не знаю я, чего у тебя попросить. Еды попросишь, или вещь какую – так ты же на деньги господина Соровского всё купишь. Я, может, и бедная, но милостыню принимать не люблю. У меня, вон, руки-ноги есть, работать могу пока ещё.

– Я могу сделать за вас всю работу.

– Ну, сделаешь сегодня и завтра. А потом один пёс мне вкалывать. Какая разница…

– Вы можете отдохнуть два дня и провести время с семьёй.

– С какой там ещё «семьёй»… Развалилась моя семья на кусочки. А вообще, правильно говоришь. Ну, стирай хоть, что ли. Пойду домой.

Диль проводила взглядом Брюнхильду, которая как будто бы совсем не обрадовалась. Но приказ был получен, и Диль схватила простыню.

* * *

Брюнхильда вошла в квартиру, и на неё сразу же налетел поэт.

– Я настаиваю! Нет, я требую, чтобы ты сейчас же отказала от дома этой твари!

– Какой твари? От какого дома?

– Этой, которая фамильяр! Оказывается, она украла мои стихи!

– Да кому они нужны, твои стихи, – фыркнула Брюнхильда. – Смех один. «Взвейтесь» да «развейтесь»…

– Я бы попросил воздержаться от критических суждений, коль скоро ты ничего в поэзии не смыслишь! Она их украла и даже не посчитала нужным скрывать сей позорный факт! А вернув, сказала, что предлагала их господину Прощелыгину!

– Так ты же сам её просил, чтобы она предложила, дурья твоя башка!

– Это не имеет значения! В тот миг, когда я предлагал, она не взяла, а потом вероломно украла! Теперь же они с Прощелыгиным смеются надо мною, предлагая ходить в какой-то свечной клуб графоманов. Ха! Только бездарности собираются вместе.

– Ну так и сходил бы. Может, уму-разуму наберёшься.

Выдержав трагическую паузу, поэт покачал головой.

– Как низко ты пала… Но ничего. В глубине души ты не можешь не понимать, насколько я выше тебя; не можешь не понимать, что единственно лишь из зависти произносишь такие слова. Потому что я однажды вырвусь из этой клоаки и воссияю, а ты навеки будешь похоронена тут…

Брюнхильда выдала поэту пощёчину. Тот от неожиданности шарахнулся, налетел спиной на этажерку с обувью и вместе с нею рухнул на пол.

– Соберёшь всё, – процедила Брюнхильда сквозь зубы и вошла к себе, хлопнув дверью.

– Мама! – обрадовался ей маленький Понтий и, бросив плохо выструганные кубики, помчался обниматься.

– Привет, мой хороший. Ну как ты тут один?

Дядя Гена сегодня присмотреть не мог, он работал в сапожной мастерской, а просить поэта не было никакого смысла. Что с ним, что без него, Понтий оставался, по сути, безнадзорным. К счастью, ребёнком он был золотым, вёл себя спокойно и во всём слушался маму.

– Хорошо! – сказал Понтий. – Смотри, какую башню сделал!

Диль с виноватым видом появилась в комнате через час.

– Уже всё сделала? – удивилась Брюнхильда.

– Да, всё. Может быть, есть ещё какие-нибудь приказания?

Брюнхильда, лёжа на кровати, пожала плечами. Взгляд её упал на башню, которой так гордился сын, и взгляд её загорелся.

– А можешь кубики для Понтия сделать?

– Кубики?.. – Диль проследила за взглядом Брюнхильды.

– Угу. Хорошие, чтобы гладкие. И разные.

Диль исчезла. Она скрупулезно собирала информацию и следовала не только букве, но и духу приказа. Усвоила, что Брюнхильде не хочется получать милостыню. Поэтому Диль полетела на лесопилку, нашла некондиционные бруски и, мило поморгав начальнику, ненадолго заняла станок.

Работники, увидев девушку с фиолетовыми волосами в строгой мужской одежде, занятую распиловкой бруса, собрались вокруг. Постепенно выяснили суть проекта и стали давать советы, а также помогать. Кто-то притащил лобзик, кто-то – выжигательную проволоку. Начальник, немного поругавшись на сотрудников, что, мол лапсердачат рабочий процесс, в итоге махнул рукой и вытащил откуда-то краски и лак.

К сожалению, несмотря на все старания, работа хоть и была окончена к вечеру, но забрать её Диль не разрешили. Сказали, что до утра должен высохнуть лак. Диль вздохнула, но спорить не стала. Вернулась обратно в квартиру и как раз успела к ужину. На ужин дядя Гена умудрился раздобыть мяса, которое потушил, а на гарнир нажарил картошки. Ели все из общей сковороды. Дядя Гена интересовался, когда поэт уже найдёт себе нормальную работу и начнёт скидываться на общак. Поэт возмущался, что дядя Гена не находит счастья в том, чтобы кормить великого поэта, милостью Всевышнего, временно живущего с ним под одной крышей. Дядя Гена же не считал достаточной платой за еду упоминание в биографии поэта, которая когда-нибудь, вне всякого сомнения, будет написана.

– Бросал бы дурить да шёл к нам. Подмастерья всегда нужны. А понатореешь – и сам работать начнёшь. Ремесло, брат, штука такая. Не пропьёшь, не потеряешь. Всегда выручит и никогда без копейки не останешься.

– Я нахожу унизительным даже думать о заработках!

– Ну так и питайся святым духом тогда.

– Какой же ты жалкий и меркантильный, дядя Гена.

– Уж какой есть. Не нравлюсь – не ешь моё мясо.

Поэт молча засопел, но мясо есть не прекратил. Очень уж оно было вкусным.

И тут в дверь грохнули кулаком. Этак по-хозяйски, с ноткой возмущения тем фактом, что дверь не распахнулась перед ними сама.

– Кто это? – встревожилась Брюнхильда.

– Поэт сейчас откроет и всё узнает, – буркнул дядя Гена.

– Я тебе что – дворецкий⁈

– Завтракать хочешь?

– Господи, какая же низость…

Поэт встал и, ворча, отправился открывать. Вскоре из прихожей послышался щелчок замка и почти сразу – звук удара. С театральным стоном поэт рухнул на пол. Переступив через него, в кухню прошли две тёмные личности. Один, мелкий и щуплый, с кепкой-блином, был, очевидно, главным. Он острым взглядом окинул собравшихся, ненадолго задержался на Понтии и вовсе остановился на Брюнхильде.

– Вечер в хату, – ухмыльнулся щуплый.

Его сопровождающий, амбал два на два, вынужден был стоять, чуть пригнувшись, так как потолки в квартирах были низенькие, и молчал. А вот щуплый ногой подтянул к себе табурет и лихо на него уселся. На Диль он внимания не обратил, хотя бы потому, что Диль в кухне не было. Она тактично исчезла, чтобы не мешать беседе.

– Платон тебе горячий привет шлёт.