355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Василий Криптонов » Летящие к солнцу 1. Вопрос веры (СИ) » Текст книги (страница 4)
Летящие к солнцу 1. Вопрос веры (СИ)
  • Текст добавлен: 13 сентября 2017, 23:00

Текст книги "Летящие к солнцу 1. Вопрос веры (СИ)"


Автор книги: Василий Криптонов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 5

– Ай, блин, больно же!

– Руки убери!

– Убери йод!

– Джеронимо! Прекрати вести себя, как ребенок!

– А что, тебе разонравилось играть в мамочку?

Звук плевка, и сразу – полный ужаса возглас Вероники:

– Это что – зуб? О, santo Jesus!

– Подумаешь, один какой-то зуб. Ай! Старая коварная карга с черным, как преисподняя, сердцем!

– Пока не смажу все ссадины, никуда не вырвешься.

Я открыл глаза и застонал. Болело все, и вывихнутое плечо частично уступило место головной боли, боли в ребрах, во всех суставах и внутренностях. С помощью боли я нашел у себя такие органы, о которых и не подозревал. Вот, например, этот. Как он называется? Боль сиренево-ледяная, злая, нудная, кошмарная. По первым буквам получается «селезенка». Хм, забавно. Тоже интересный талант, если разобраться.

Надо мной матово светится потолок. Значит, я в салоне. Лежу на полу. Тихо и спокойно, можно дышать – значит, мы все еще герметичны. Память пока не показывала всего, но кое-что прорывалось. К примеру, летящие, будто в замедленной съемке, сцепившиеся Джеронимо и Вероника. Грохот, от которого чуть не лопаются барабанные перепонки. Штурвал, оставшийся у меня в руках. Кстати, вот он. Я отбросил бесполезную загогулину.

В двух шагах с пассажирского сиденья торчат ноги Джеронимо. Над ним нависает Вероника с пузырьком йода. Такая трогательная картина. Я улыбнулся и, сам того не желая, пропел:

– «Сестра и брат, взаимной верой вы были сильными вдвойне. Вы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне»...

Мне отчего-то помстилось, будто я стою на сцене перед погруженным во тьму залом и пою в микрофон, а сзади кто-то наигрывает на рояле.

Придя в себя, я услышал свое собственное «а-а-а». Похоже, в реальной жизни песни не получилось дальше слова «сестра». Я сам себе напомнил умирающего танкиста из древнего фильма о войне.

Услышав мой писк, Вероника сунула пузырек в руки Джеронимо и в один прыжок одолела расстояние до меня. Я с любопытством посмотрел на черный солдатский ботинок, опустившийся мне на грудь. Медленно поднял взгляд выше и содрогнулся всем телом.

«Не смотри!» – крикнул я мысленно, ощущая себя теперь невероятной помесью Сэта Гекко и его знаменитого прототипа – Хомы Брута. Но не смотреть я не мог.

Вероника что-то искала в багажном отделе у меня над головой. Но, святые угодники, неужели она не понимает, до какой степени короткий у нее топ, как свободно болтается и какой открывает вид?

– Ага, вот! – торжествующе провозгласила Вероника, вытянувшись еще сильнее.

– Джеронимо, – прохрипел я. – Ты мне больше ничего не должен.

– Да, я уже понял, – послышался его спокойный голос.

Вероника достала с полки пистолет и опустилась на одно колено. Ствол уперся мне в лоб. Я перевел дыхание: наконец-то все вернулось на круги своя.

– А теперь, выродок, у тебя есть десять секунд, чтобы придумать хотя бы одну причину сохранить тебе жизнь.

– А моей безграничной к нему любви разве недостаточно? – спросил Джеронимо.

– Нет!

– Но я буду плакать!

– Джеронимо! – рявкнула Вероника и повернула голову ко мне. – Пять секунд. Поспеши.

Я облизнул пересохшие губы и подумал, что душу бы продал за глоток воды. Но у меня спрашивали не последнее желание, а… Постойте, о чем меня вообще спрашивали? Все из головы вылетело, знаю только, что времени все меньше. Что ж, хоть облегчу душу.

– В камере, – произнес я, набрав полную грудь воздуха, – когда ты вывихнула мне руку, я сказал, что у Кармен фигурка красивее. Так вот: я ошибался.

Судя по тому, как вытянулось лицо Вероники, она ожидала чего-то иного. Но чего?

– Очень хочется пить, – добавил я. – Зеленого чая, если можно. Два пакетика, без сахара. Скажи Рикардо, пусть пришлет Кармен, я попрошу ее починить виселицу и навещу папу…

Вероника справилась с потрясением. К этому моменту я сам понял, что несу бред. Кажется, мой эмоциональный двойник попытался взять власть в свои руки, но не учел сотрясения мозга.

Мне навстречу несется блестящая рукоять пистолета. Удара я уже не ощутил – просто рухнул в благословенную тьму.

***

Когда я снова очнулся, вокруг меня сгустилась тьма, только из далекой кабины струился мягкий и уютный свет. На грудь что-то давило, и, сфокусировав взгляд, я увидел пластиковую бутыль с водой. Правая рука уже почти не слушалась, пришлось сворачивать крышку одной левой. Облившись и едва не утонув, я все же утолил жажду и еще немного полежал с закрытыми глазами.

Головная боль почему-то подутихла, но мир то и дело норовил пуститься в хоровод вокруг меня. Пришлось открыть глаза. Серый мрачный потолок поплясал и успокоился. Шипя от боли, я принялся вставать. На середине движения по поднятию корпуса в глаза мне бросилась упаковка от шприц-ручки с надписью "Диазепам-форте". Она лежала на полу, пришпиленная ножом Вероники. Так вот почему мне так хорошо и странно сейчас… Мило.

Джеронимо спал, обнимая шарманку, на том же месте, где его мазала йодом сестра. Голову Вероники я увидел в кабине – она торчала над отломанным подголовником сиденья. Хм, странно – сиденье на месте. Как же я умудрился из него вылететь? Впрочем, сейчас есть заботы поинтереснее.

Я прошел в туалет и с удовольствием убедился, что он работает. Из крана потекла вода. Я вымыл руки, сполоснул лицо и долго собирался с духом, прежде чем взглянуть в зеркало…

Вот интересно, сколько тысяч рассказов и романов начинаются так: «Он проснулся, встал и подошел к зеркалу, откуда на него посмотрел высокий худощавый брюнет с черными глазами…» Может, у меня с психикой чего-то не так («Может»? Ха-ха!), но я такого раздвоения личности не испытывал никогда. Подходя к зеркалу, всегда твердо знал, что никто на меня оттуда не посмотрит, а, напротив, я сам увижу свое отражение. И кому какое дело, блондин я или брюнет, и какого цвета у меня глаза?

Так все было до сего дня. Из зеркала на меня смотрел кусок просроченного мяса. Мне пришлось сделать несколько гримас, чтобы убедиться. Убедился – мясо корчилось.

– Ты это видишь? – спросил я эмоционального двойника.

Тот безмолвно спрятался в метафизический шкаф моей души, из-за дверок послышались всхлипывания.

– Слабак и баба, – резюмировал я, выключив лампочку над зеркалом.

И тут у меня случилась вспышка памяти. Падение, вопли, грохот… Порвался ремень безопасности, меня бьет лбом о панель. Обломок штурвала чудом расходится с глазом… Тишина. Я пытаюсь выпрямиться, и тут меня вышвыривают из сиденья чьи-то сильные руки. «Сука, козел, ублюдок, мразь, дебил, олень, подонок, скотина, тварь!» – на лицо сыплются удары, один за другим… Ясно теперь, как все было…

Придерживая руку, которая, кажется, распухла раза в четыре, я проковылял коридором и остановился в кабине. Вероника спала в обнимку с автоматом, положив ноги на приборную панель. Я попытался представить вместо автомата плюшевого медвежонка и смахнул непрошеную слезу. «Скройся!» – велел я двойнику. «Но она такая милая!» – возразил тот. «Она – машина для убийства, в дизайн которой вложили неоправданно много. Забыл, как она лупила нас и ломала нам руки?»

Двойник, замолчав, притворил дверки шкафа. Я же, полюбовавшись еще немного, отправился на поиски кухни.

Мне повезло дважды. Во-первых, кухню я нашел там, где и ожидал, а во-вторых, в ней оказался работающий синтезатор продуктов.

– Шестибаночная упаковка любого пива, производитель которого заплатит за рекламу в книге, – сказал я. Похоже, сознание у меня вновь помутилось, поскольку я представления не имел, что за чушь сейчас сморозил.

Синтезатор, тем не менее, отнесся ко мне с пониманием. Несколько секунд погудел, после чего поднял створку, и на транспортерной ленте показалась упаковка пива «***».

– О, – сказал я, – «***» – мое любимое! Еще, пожалуйста, пару пакетов чипсов «ХХХ».

Синтезатор выполнил и этот заказ. Оставив пиво и чипсы на металлическом столе, я подошел к двери слева. За ней оказалось нечто вроде подсобки, где переодевались стюардессы. Я окинул взглядом ветхую форму, продавленный диван и загрустил. Потом увидел привинченную к стене пробковую доску. К ней приколот единственный белый квадратик. Подойдя ближе, я прочитал выцветшую надпись:

«Пивной процессор в синтезаторе накрылся, делает только «***». Долг в тумбочке. Инна».

Я коснулся бумажки, и она осыпалась прахом, будто только и ждала, когда ее прочитают.

В тумбочке лежали две коробочки: одна с презервативами, другая – с канцелярскими кнопками. Я долго думал, что из этого долг, а что – предмет обихода. Вспоминал все, что мне было известно о стюардессах, но так ничего и не понял. Забрал и то, и то.

***

– Трибунал проспишь! – крикнул я, бросив на колени Веронике банку пива.

Вероника меня удивила – банку поймала, кажется, еще до того как открыла глаза. Глаза распахнулись одновременно со ртом, который выдал:

– Что, очухался, выродок?

– Да, доктор, – сказал я, открыв свою банку. – Зашел попросить еще немного ваших распрекрасных пилюлек. Три с половиной часа я не знал, что такое боль, а теперь опять.

Она поглядела на табло с часами.

– Откуда ты…

– Это моя суперспособность.

Вероника переложила автомат, открыла банку и отхлебнула пива.

– Вот есть же в тебе что-то хорошее, Николас Риверос. Но почему большую часть времени ты – куча дерьма?

– Потому что свали отсюда, вот почему.

Она так широко распахнула глаза, что напомнила мне японскую школьницу из трогательного мультика.

– Ты. Сейчас. Что-то сказал?

– Да. Велел тебе поднять задницу с кресла первого пилота и перенести ее в кресло второго пилота. И скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе остаться в кабине. Тут не место тем, кто не отличает тангаж от турбулентности.

Вероника отвернулась от меня, посмотрела вперед, будто спрашивая совета у кого-то по ту сторону стекла. Там только тьма и редкие снежинки.

Откашлявшись, Вероника поднялась и шагнула ко второму сиденью. Я ждал, затаив дыхание…

– Твою мать! – взвизгнула Вероника, подпрыгнув. Я отпустил нитку, которую незаметно держал до сих пор…

– Ну, теперь более-менее в расчете, – сказал я, с удовольствием устраиваясь в теплом кресле.

Автомат упал, едва початая банка пива – тоже. Вероника стояла, разведя руки в стороны. Смотрела то на кресло с рассыпанными по нему канцелярскими кнопками, то на себя, насквозь мокрую. Я тоже с удовольствием созерцал ее маечку, чувственно облепившую грудь.

Вероника медленно сняла с головы латексные ошметки.

– Ты что, – с каким-то благоговейным придыханием спросила она, – сбросил мне на голову гондон с водой?

– Я за безопасный секс. Исключаю саму его возможность. Или презервативы работают как-то иначе?

Она все стояла и стояла, будто не веря, что с ней могло произойти подобное. А я все смотрел и смотрел на нее, ждал и гадал, заплачет или разорется? Вероника оставила меня в дураках: она засмеялась. Медленно подняла к лицу руки, словно пряталась от всего мира, и сначала беззвучно задрожала, потом сквозь пальцы прорвалось хихиканье, и вот уже настоящий смех, звонкий и заливистый переполняет этот металлический гроб, застрявший в ледяной пустыне.

Я с разочарованным видом отхлебнул из банки и, пристроив ее на подлокотнике, открыл пакет с чипсами, положил его между двумя сидениями.

Вероника, даже хохоча, то и дело косилась в сторону темного салона, где беззаботно дрых Джеронимо. А мне вдруг захотелось к ней присоединиться, потому что именно в этот миг пришло осознание: они живы. Оба моих пассажира пережили крушение, хотя даже пристегнуты не были. Я отсалютовал банкой довольному призраку отца, на миг промелькнувшему в темном окне.

– Вот сволочь! – всхлипнула Вероника, одной рукой вытирая слезы, а другой выдергивая кнопки из.. из…

– Могу, если хочешь, смазать ранки йодом, – предложил я, внимательно следя за ее манипуляциями.

В ответ Вероника бросила в меня пригоршню кнопок. Пришлось зажмуриться и отвернуться, а когда я вновь посмотрел на второе сиденье, Вероника уже развалилась в нем, положив ноги на приборную панель, и открывала вторую банку.

– Так ты что, не будешь меня бить? – поинтересовался я.

Вероника, наклонившись, пошарила по полу и подняла автомат. С оружием в руках она явно чувствовала себя раскованней.

– Заткнись и пей пиво. Заслужил.

Заслужил? Я содрогнулся. Можно подумать, это она сюда упаковку притащила! Но, оставив обидки, я задал такой вопрос:

– Чем же? Что растопило твое сердце – острая боль в заднице, мокрая майка или лопнувший презерватив?

Вероника молча передернула затвор. Я посмотрел на оружие.

– Это – автомат Калашникова?

Таким презрением меня еще никогда не обдавали.

– А это от тебя «Шанелью номер пять» несет, или ты просто обделался?

Я подумал, отпив еще немного несравненного «***».

– А что менее позорно?

Почему-то Вероника смутилась, отвела взгляд.

– Ну… Обделаться, конечно, каждый может. Но я ведь просто…

– Ты забыла, – решил я ее выручить. – Я – куча дерьма, вот и воняю.

Теперь она придумала разозлиться, что, вкупе с румянцем, выглядело до странности забавно.

– Черт тебя побери, Ник, ты что, понравиться мне пытаешься?

– Нет, просто интересуюсь, что за автомат.

– АКМ 6П1, – снизошла до объяснения Вероника. – Модель тысяча девятьсот пятьдесят девятого. После того как солнца не стало, говорят, пробовали разное, но в итоге побеждали те, у кого были вот такие игрушки. Им никакой мороз не страшен, если со смазкой не переусердствовать. Безотказная вещь.

– Шесть, – сказал я.

– Чего – шесть?

– «Шанель номер шесть». Любимые духи мамы. Она до последнего сидела в комнате отца, как и я. Видимо, запах остался…

Вероника молчала долго, глядя куда-то на колени.

– Извини, – сказала она. – Я думала, что шучу.

– Все в прошлом, – махнул я банкой. – И уж тебе-то здесь вообще извиняться не за что.

Вероника глотнула пива, взяла пригоршню чипсов и, похрустев ими, задумчиво сказала:

– «Все в прошлом»... Двое суток прошло.

– Это были очень насыщенные двое суток, – возразил я.

– И тем не менее. Твою семью убили у тебя на глазах…

– Так доложили ваши солдаты? – перебил я. – Нет, они, конечно, герои и все такое, но ничего подобного они не сделали. Отец давно болел, и к тому моменту как дверь вышибли, он уже умер сам. Хотя потом его, конечно, пристрелили, тут не поспоришь. А мать… Матери там и близко не было. Она – одна из любовниц отца, и я даже не знал толком, где она живет. С тех пор как я научился читать самостоятельно, она потеряла ко мне интерес.

Покосившись на Веронику, я вздохнул и добавил:

– Да, про «Шанель» – это я наврал. У тебя, видимо, обонятельные галлюцинации на почве стресса.

Но, несмотря на последний выпад, я что-то в ней задел. Взгляд Вероники изменился. Она потянулась вперед и нажала кнопочку. Я не усел проследить, какую, но догадался, когда двери сзади с тихим шипением закрылись. В кабине повеяло ветром интима.

Я с опаской посмотрел на Веронику.

– Слушай, ты, конечно, очень симпатичная, но в моем теперешнем состоянии мне вряд ли удастся почувствовать разницу между тем, что ты со мной уже делала, и тем, что…

Она меня будто не слушала. Сунула руку в карман штанов и достала чуть сырую открытую пачку «Беломора». Протянула мне. Я пожал плечами: почему бы и нет? – и взял папиросу. Включил вытяжку.

Прикуривая от золотистой зажигалки, я понял, что за снаряд пробил броню и добрался до сердца Вероники. Вспомнил, что говорил Джеронимо о женщинах, которых пытался оплодотворить дон Альтомирано. «Нет, все не так, мой отец – другой!» – хотел я сказать. И не сказал.

– Солдат учат азам боевой психологии, – задумчиво произнесла Вероника, выпуская сизые клубы дыма. – Я знаю, как работают компенсаторные механизмы. Даже если все так, как говоришь ты, тебе сейчас полагается либо рыдать, либо злиться, либо замкнуться в себе, но в любом случае – обвинять во всем дона Альтомирано и каждого его человека. А не говорить «все в прошлом», распивая пиво в компании его дочери.

– Сука, – с готовностью отозвался я. – Всю жизнь мне обгадила.

Она усмехнулась, оценив шутку, а я затянулся. Густой горячий дым до странного приятно драл горло и добавлял в голову тумана.

– Действительно, никаких чувств. Как ты так живешь? И зачем?

Я допил пиво, бросил окурок в банку и открыл новую.

– В основном изучаю эмоции других людей. Это интересно. Книги, фильмы, да и живые люди. Каждый – будто трехмерная картинка из тысяч фрагментов. Я их собираю, кусочек за кусочком, у себя в голове, и, рано или поздно, люди перестают меня удивлять. Я теряю к ним интерес и переключаюсь на других.

– И со мной ты сейчас делаешь то же самое? – насторожилась Вероника.

– Пока – грубая прикидка, каркас. Твои симпатии, страхи…

– Никаких у меня страхов нет!

Я повернул к ней голову и, сфокусировав взгляд, улыбнулся.

– Ты боишься темноты, Вероника. Темнота ассоциируется у тебя со свинцовым гробом отца. Погасила в салоне свет, чтобы не мешать Джеронимо спать, а сама устроилась в светлой кабине. Еще – боишься церемонии облучения, которая превратит тебя в Фантома. Ты пьешь, куришь, со смехом скачешь по канцелярским кнопкам, надеясь почувствовать себя живой, из плоти и крови. Но больше всего ты боишься за Джеронимо. Если с ним что-нибудь случится, вся твоя жизнь развалится, как карточный домик. Но, проникнув в самолет, ты не закричала, не прострелила стекло, чтобы лишить нас возможности сбежать. Нет, ты позволила нам улететь, помогла нам. Знаешь, почему? Потому что в глубине души веришь, что Джеронимо сможет вернуть солнце и надеешься, что тогда тьма уйдет и из твоей жизни.

Последние слова я произносил тихо и робко, поняв, что зря вообще затеял этот сеанс психоанализа. Мне, конечно, было интересно, как отреагирует Вероника, но я также понимал, что еще один удар в голову меня прикончит. Не говоря уже об очереди из автомата. Поэтому я сделал то немногое, что еще мог: выпил залпом пиво и запустил банкой в Веронику.

Она долго сидела молча. Кажется, я даже пару раз вырубался, потому что точно помню, как увидел через стекло Рикардо. Лысый тюремщик сидел на носу самолета и скорбно качал головой.

– Руку дай.

Я вздрогнул. Вероника стояла рядом.

– Вот уж фигу! – Я съежился в кресле. – Давал я тебе руку, спасибо большое.

– Ладно, я не гордая.

Вероника сама взяла мою вспыхнувшую болью руку, вытянула, а потом в мою шею уперлась пахнущая резиной подошва ее ботинка.

– Сейчас вправлю сустав.

– Нет!

– Что значит, «нет»? У тебя вывих, дурень.

– А может, мне так нравится? Только теперь появились такие немыслимые амплитуды движений…

– Будет больно. Не ори, Джеронимо разбудишь.

Боль оказалась такой резкой и сильной, что я подавился криком и чуть не задохнулся. Потемнело в глазах, а когда разъяснилось, рука, используя нервную систему, как телефонную сеть, шепнула в мозг: «Зашибись!»

Вероника уже сидела в кресле.

– Когда Джеронимо проснется, – пролепетал я, – все ему расскажу. Как ты ночью мне на плечи ноги закидывала…

Прежде чем провалиться в небытие, я почувствовал, как в голову врезалась пустая алюминиевая банка.

Глава 6

Разбудил нас душераздирающий треск, пересыпанный мелодичным перезвоном.

– Раз, два, три, четыре пять, выходи играть, выходи играть! Здравствуй, утро! – голосил Джеронимо, накручивая шарманку. – Все в порядке, дорогой, – сказал, обращаясь к ростку. – Просто теперь нам не нужно прятаться, и я приучу тебя просыпаться утром.

Я потянулся и посмотрел на Веронику, которая хмуро ерзала в кресле. Поймав мой взгляд, она крикнула (в том грохоте, что устроил Джеронимо, можно было только кричать):

– До сих пор задница болит, ублюдок!

– Сама виновата, – не остался в долгу я. – Предлагал смазать – отказалась.

Шарманка умолкла. Вытаращив глаза и раскрыв рот, Джеронимо посмотрел на меня, на Веронику и, сказав «вау!», достал из кармана смартфон.

– Погоди, – спохватилась Вероника. – Мы не о том…

– Тс-с-с! – Джеронимо поднял руку, и она притихла. Я глазам не верил. Джеронимо управлял сестрой, как кукловод.

Смартфон издавал непонятные шуршащие звуки. Джеронимо захихикал чему-то, а потом раздался мой голос: «Трибунал проспишь!»

Я подскочил на месте.

«Что, очухался, выродок?» – И Вероника спрыгнула с кресла.

– А ну, дай сюда!

Она протянула руку за смартфоном. Джеронимо попятился и вдруг бросился бежать. Вероника ринулась следом, я – за ней, но Джеронимо несся быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Погоня закончилась тем, что Вероника на всем ходу врезалась в дверь туалета.

– Открой! – завопила она, подкрепляя слова ударами кулаков и ботинок. – Джеронимо Фернандес, немедленно прекрати, ты вторгаешься в мою личную жизнь! Ты знаешь, что я этого не терплю!

В ответ из-за двери донеслось ржание, и тут же сдавленный голос: «Еще! Еще раз этот фрагмент!» – видимо, Джеронимо упивался зрелищем сброса водяной бомбы.

Вероника посмотрела на меня, словно ища поддержки. Я постучал по двери и сказал как можно строже:

– Слушай, там нет ничего интересного. Ведешь себя, как ребенок.

– А кто это говорит? – донеслось с той стороны. – Человек, который сбросил на мою сестру презерватив с водой?

Я перестал стучать, поняв, что исчерпал аргументы.

– А чего мы переполошились? Там ведь правда ничего такого. Мы просто разговаривали.

О чем разговаривали?! – прошипела Вероника. – Твой гребаный психоанализ, я тоже… Черт, да я там все равно что голая!

Она грохнула кулаком по двери, а я тактично умолчал, что ее нагота для Джеронимо тайной за семью печатями не является.

– Как можно было забыть про самописец? – простонала Вероника.

– Не знал, что они пишут видео…

– У Джеронимо все пишет видео. И аудио. И еще он делает пометки. Не видел его тетрадь? Увидишь – вырежи себе глаза, я предупредила.

– А что за тетрадь?

– Неважно! Знаешь, что теперь будет, Николас? Из нашей задушевной беседы он почерпнет материал на целый год непрерывных подколок и манипуляций. Все, что мы скажем и сделаем, будет использовано против нас. Мой брат… Это дьявол, понимаешь? El diablo!

Все это казалось шуткой, но передо мной стояла бледная, напуганная Вероника, и слова ее звучали без тени юмора.

– А-ха-ха! – донеслось из туалета. – Ноги на плечи! Зачет, принимаю.

– Вот и все… – Вероника с похоронным видом подошла к ближайшему сиденью и упала на него. – Будь проклят тот день и час, когда ты родился, Николас Риверос.

– Там и без твоих проклятий что-то крепко пошло не так, – заметил я, усевшись напротив.

Послышался звук опустошаемого бачка, и тут же открылась дверь, явив сияющего Джеронимо.

– Я… – начал было он, но сестра его перебила:

– Руки!

– А, точно-точно…

Джеронимо вернулся в туалет и вымыл руки, потом опять вышел в коридор.

– Я очень рад, – сказал он, глядя то на Веронику, то на меня, – что вы, наконец, подружились. Два самых дорогих мне человека не должны враждовать. Это непродуктивно. Вы сделали первые шаги, а остальное можете предоставить мне. Клянусь, я заставлю вас держаться вместе против общего врага.

– Ты сейчас о себе говоришь, да? – вздохнула Вероника.

– Конечно! Я объединю вас при помощи ненависти. Это простейшая манипуляция, детский сад. А вот заманить тебя на борт было чуток посложнее.

– Меня? – уточнил я, поскольку Джеронимо смотрел на сестру.

– Ее! – фыркнул он. – С тобой как раз все прошло без сучка без задоринки.

Вероника рассмеялась, правда, без особого веселья. Покачала головой, глядя на лампу Джеронимо. Лампа продолжала гореть, видимо, накопив достаточный заряд. В темном коридоре с пятном желтого света мы трое, должно быть, походили на детей, втайне от взрослых устроивших вечер страшных историй.

– Джеронимо, – сказала Вероника, – ты, конечно, мальчик умный, но в этом меня не убедить. Я могла бы вовсе не заходить сюда. Это чистая случайность, что…

Джеронимо прервал ее взмахом руки. Скинул рюкзак, открыл его и принялся рыться. На пол вылетел сверток, который отказался принять старик в подземелье, телефонный справочник, три пары перчаток, три фонарика. Я почувствовал грозу уже на этом этапе, но разразилась она, когда Джеронимо, вытащив три белых свертка, один бросил мне, а другой, потоньше, – Веронике.

– Термокомбезы, – сообщил он. – Плюс, твой комплект греющего белья и подштанники. Нечего на меня так смотреть, сестра! Кого-то ведь должна беспокоить твоя репродуктивная функция. Мне нужны будут племянники. Много племянников, чтобы создать из них могучую армию полулюдей-полуроботов.

Вероника развернула комбинезон, подняла тряпочку цвета хаки, и я возблагодарил тьму, потому что, должно быть, покраснел в этот миг. Тряпочка оказалась знакомой по той фотосессии, что показал мне Джеронимо.

Вероника скомкала трусы.

– Ты, – тихо сказала она. – Ты, мелкий крысеныш, рылся в моем белье?

– Пришлось, – развел руками Джеронимо. – У тебя ведь нет полезной привычки разбрасывать белье где попало. Да, еще! – Он порылся в рюкзаке. – Вот твои прокладки и крем от солнца.

– Кто? Чего? – Вероника тихо сползла на пол.

– Про-клад-ки! – повторил Джеронимо. – Знаю, сегодня только восьмое, но не факт, что до пятнадцатого нам попадется аптека или супермаркет.

– Извини, – вмешался я. – А мне точно нужно все это слышать? Не пойми меня неправильно, я просто не хочу получить прикладом по голове в рамках акции по стиранию кратковременной памяти.

– Тебя это в первую очередь касается, – повернулся ко мне Джеронимо. – Знаешь, когда у нее овуляция?

– Заткнись! – Что-то просвистело в воздухе, и Джеронимо чудом умудрился поймать это. Оказалось, тюбик с кремом от солнца.

– А, это? – Джеронимо улыбнулся, вертя его в руке. – Я стараюсь использовать технику позитивной визуализации. Когда мы вернем солнце, вернутся реки, моря и песчаные пляжи. Тебе понадобится купальник, Вероника. В твоем белье я ничего такого не нашел. Но немного поработал в «Фотошопе». Ты будешь выглядеть примерно так.

Он подскочил и, открыв дверь туалета, поднял лампу. Минувшей ночью я заметил там какой-то плакат, но рассматривать не стал. А сейчас пригляделся. Солнце, море, чистый белый песок. На цветастом одеяле, согнув одну ногу, лежит спиной к солнцу девушка в ярко-красном купальнике. Сначала я не понял, в каком месте Джеронимо поработал «Фотошопом», но тут взгляд упал на лицо девушки, и в глазах потемнело. Да, вне всякого сомнения, на пляже лежала загоревшая и счастливо улыбающаяся Вероника Альтомирано.

***

Я сидел за штурвалом… Ладно, я сидел со штурвалом в кресле первого пилота и пытался сосредоточиться. Нет, я ни на миг не мог заставить себя поверить, что дар Риверосов вдруг, по мановению волшебной палочки, проснется во мне, но больше заняться нечем.

Вероника и Джеронимо орали друг на друга битый час и останавливаться не собирались. Я совершенно потерялся в потоке русских и испанских слов, из которого машинально выхватывал лишь отдельные крохи информации, которые мне, непосвященному, не давали практически ничего. Несколько раз всплывало облучение, какая-то подушка, карамельки… Вероника грубым солдатским языком поведала, что она делала с «этим твоим солнцем», на что Джеронимо невозмутимо ответил, что это, должно быть, чудесный обряд, связанный с плодородием. От плодородия разговор перетек на шарманку, которая дребезжала на всем протяжении, будто добавляя веса аргументам Джеронимо.

– Как конченый идиот со своей дебильной петрушкой! – надрывалась Вероника. – Можно подумать, кому-то она нужна, когда кругом – синтезаторы!

– А я не желаю давиться синтезированной дрянью! – еще громче орал Джеронимо. – Я хочу есть настоящую петрушку! И дышать настоящим воздухом!

Я снова попытался отвлечься. Приставил штурвал на место, закрыл глаза. Может, нужно тоже использовать технику позитивной визуализации?

Я отогнал мысленным жестом загорающую Веронику и представил в луче прожектора взлетную полосу. Конечно, в действительности никакой полосы нет и в помине, самолет грохнулся в чистом поле, насколько я мог судить. Разумеется, шасси сломаны и черт знает что еще повреждено. Только я и не надеялся поднять самолет в воздух. Просто хотел почувствовать его, как всякий Риверос.

Отец рассказывал, что это за чувство. Как будто машина становится твоим телом. Ты знаешь, на что она способна, чувствуешь каждое движение, видишь на триста шестьдесят градусов и даже больше – сверху, снизу.

Итак, я – самолет, потерпевший крушение. Мне холодно и грустно, вокруг снег и тьма. Но вот мой мотор оживает… Я загудел для достоверности и задрожал, якобы ощутив вибрацию. Ладонь опустилась на рычаг. Я добавил оборотов, и воображаемый самолет, загудев сильнее, покатился по твердому насту, наращивая скорость. Воображаемый спидометр показал триста миль в час. Пора! Я потянул штурвал и вместе с ним опрокинулся на спинку сиденья. Открыл глаза.

Разумеется, самолет стоит, как стоял. Но что-то изменилось. Ах, да! Стало тихо. Я обернулся, опасаясь, что брат и сестра поубивали друг друга, и вскрикнул. Оба молча стояли рядом и смотрели на меня.

Вероника протянула руку и пощупала мне лоб. Пожала плечами.

– Ты наигрался? – ласково спросил Джеронимо. – Тогда надевай комбез – и пошли.

– Куда? – повернулась к нему Вероника, видимо, продолжая прерванный спор. – Что там дальше у тебя в планах? Угробить нас на холоде? Мы никуда не пойдем, а будем сидеть здесь и ждать, пока не приедут из дома.

– Позволь напомнить, – мерзко усмехнулся Джеронимо, сейчас вправду напоминающий дьявола, – что летели мы в восточном направлении, а твои друзья перевели стрелки на запад.

– Но ведь самолет сейчас должен передавать сигнал SOS, или я чего-то не понимаю?

– Этот самолет, – заговорил Джеронимо с гордостью инженера, представляющего новую разработку, – ничего не передает. На нем попросту нет передатчика. Вообще. Никакого.

В ответ на умоляющий взгляд Вероники мне пришлось кивнуть.

– Похоже на то. Но есть проблема и похуже: аккумуляторы скоро сядут. Мы останемся без тепла, без еды и, что самое скверное, без воздуха.

– Кстати, да! – спохватился Джеронимо.

Он вынул из кармана рюкзака шнур, один его конец воткнул в разъем на панели, а другой – в смартфон.

– Надо подкормить, – пояснил он. – И – нет, не надейтесь. Я выпаял из смарта все модули связи, кроме Bluetooth.

Я бросил штурвал под ноги и прикрыл глаза. Хотел было страдальчески застонать, но вполне удовлетворился стоном Вероники. Как ни мерзко признавать, но угроза Джеронимо работала: мы действительно объединялись на почве желания свернуть ему шею.

– Не понимаю, чего вы так завелись? – продолжал беззаботно трещать Джеронимо. – Дон Толедано обитает в двух шагах отсюда. Зайдем в гости, представимся…

– Угоним самолет, – подхватила Вероника.

– Я полагаю, он сам даст нам самолет, когда узнает, зачем он нам нужен.

Я открыл глаза, посмотрел на Джеронимо.

– Что? – Он развел руками. – Мне четырнадцать, я все еще верю в людей. Не отбирайте у меня этого, злобные, безжалостные взрослые!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю