Текст книги "Искатель, 1998 №2"

Автор книги: Василий Владимирский

Соавторы: Игорь Христофоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Хватит, – тихо приказал Золотовский.

Он уже сидел в своем черном кожаном кресле. В нем он выглядел гораздо спокойнее, чем у двери. Как будто целью его прихода были не ночные гости, а любимое кресло.

– Еще губы разобьете. А мне поговорить с ним хочется… Поднимите его.

Серые костюмы послушно вонзили свои лапищи под мышки Андрею, рывком поставили его на ноги.

Золотовский опоздал. Губы Андрея уже оплыли, враз посинели и, пожевав кровь, выплюнули на паркет два зуба.

Брезгливо поморщившись, Золотовский все-таки спросил Андрея:

– Что ты у меня искал?

– Ты… ты… ты… зверь… Ты… преступник… Ты…

– Твое мнение меня не интересует. Зачем ты залез в офис? Хотел перед ментами отмыться? На меня компромат собирал?

– Ты… ты… убил… Вовку…

– А я думал, ты… Собственно, точно так же, как и милиция. Как видишь, у меня с силовиками одинаковая логика…

– Убил ты… Ты испугался, что Вовка про все твои дела кому надо расскажет…

– Задушить его? – заботливо спросил левый из серых костюмов.

– Еще успеешь… Ты хочешь сказать, что я его лично выкинул в окно?

С усилием толкнув что-то по шее кадыком, будто и не соленую кровавую слюну он глотал, а свой страх, Андрей вскинул голову и выпалил:

– Нет, не лично. Вовку выбросил в окно Роберт и Кошелев, этот пес Серебровского…

Удар под дых сбил ему дыхание и заставил согнуться, но лапы под мышками не дали ему этого сделать. Они рванули его вверх, и Андрей, хватая воздух огромными, ставшими негритянскими, губищами, упрямо договорил:

– А по…потом… Они же вдвоем… на тачке сбили женщину… свидетельницу и подставили ме…меня…

– Ты сам подставился, – не согласился Золотовский. – Может, это мы налепили твои отпечатки по подоконнику Волобуева. А? Мы?

– Ну и что?

– Я знаю, почему ты вернулся тогда в квартиру. Ты хотел помешать их разговору. Но не успел. Если бы не твоя девица… Точно? Ведь ты с ней говорил по телефону-автомату с соседней улицы? Невезуха тебе с ней. То менты у нее на хазе ловят, то ее истерика по телефону помешала. Бабы – они такие. Один вред от них…

Андрей ответил молчанием. Его глаза из сильных вдруг как-то сразу, за секунду, стали сонными и грустными.

– Поэтому ты опоздал. Ты вошел в подъезд, а он как раз выпал из окна. Кстати, он мог и сам выпасть. Он же с утра уже укололся. Он же наркота был. Мои люди только помогли ему быстрее поймать кайф в полете… А потом ты кинулся к диктофону на полке. Точно? Ты же знал, что к Волобуеву придут Роберт и Кошелев, и попросил его записать разговор на пленку. Правильно? А когда ты вошел в квартиру, то ни моих людей, ни Волобуева, ни пленочки уже не было. Ты, наверное, подумал, что они здесь? – кивнул он на сейф. – Ты жестоко ошибся. Я прослушал ее и сжег. Зачем оставлять такие улики? Отпечатки, коричневая куртка, побег– этого хватит, чтобы законопатить тебя на всю катушку в Сибирь. Будешь в художественной самодеятельности зоны играть…

– Так мы его что, отпустим? – грустно спросил самый активный из серых костюмов, левый.

– Я пошутил. Суда не будет. Из Москвы-реки в день по два утопленника вытаскивают. У нас как раз комплект, – повернулся он в кресле к Саньке. – А ты чего молчишь? Чего друзей не выручаешь?

Далекий, приглушенный дверью звонок не дал ему ответить. Хотя он и без того не знал, что отвечать. Санька ждал, а когда ждешь, то вопросы только отвлекают от ожидания.

– Это – Роберт, – кашлянув, красивым голосом сообщил Децибел.

Вышло похоже, будто он объявлял будущего исполнителя. Но вместо музыки раздался угрюмый бас Золотовского:

– Шустряк!.. За полчаса доехал!

– Мотор, видать, поймал, – предположил Децибел.

– Лось, иди его впусти!

ПОЧТИ НАПОСЛЕДОК

Санька лишь раз в жизни видел, как грузовик на ходу сносит капотом забор. Удар – и только пыль вздымается на том месте, где стояли некрашеные доски.

Когда оба серых костюма ничком рухнули на паркет под натиском чего-то черного, настежь распахнувшего дверь, а отлетевший влево Андрей сбил тумбочку в углу комнаты, и с нее громко, с прощальным звоном, упал хрустальный графин, Саньке почудилась сцена с грузовиком и забором. Только с одним отличием – не было пыли.

– Что-о?! Ло-о-ось! – вскочил в кресле Золотовский и тоже рухнул на пол, сбитый еще одной черной фигурой.

В затылки людей Серебровского, в обритые плоские затылки, одновременно вмялись резиновые дубинки, и хрипящие в пол серые тела сразу затихли.

– Не задуши его. Он слабак, – повернулся Санька в сторону омоновца, заламывающего руки Золотовскому.

Почти беззвучно, словно и не их дело находиться в эти ночные минуты в чужом офисе, в кабинет вошли трое: седой, черноволосый и человек с повязкой на щеке. Седой выглядел человеком, которому уже давным-давно все надоело в жизни. Даже галстук на его шее был завязан подчеркнуто небрежно. У черноволосого огромный казацкий чуб слипся и смотрелся совсем не огромным. Его красные глаза хранили долгую-долгую бессонницу. А в глазах парня с забинтованной щекой жила боль. Он напоминал человека, ехавшего на прием к стоматологу и по ошибке попавшему в этот сумасшедший офис.

– Опять зубы, Паша? – участливо спросил Санька.

– Тихий ужас, а не зубы. Врагу б отдал. Навсегда… Ну, дай я тебя обниму…

– Здор-р-рово! – сжал его твердую спину руками Санька.

– Успели? – спросил чубатый.

– По-моему, да, – освободившись от объятий, пахнущих каким-то резким лекарством, ответил Санька. – Роберта взяли?

– Еще на лестничной площадке.

Сотемский, закинув пятерней подальше на макушку слипшийся чубище, этой же лапой тиснул Санькины пальцы.

– Ой-ой! Не жми! Отбил я их…

– Об кого?

– Лося видел? Ну, возле входа?

– Это амбал такой?

– Да.

– С разбитой скулой?

– Да.

– Станислав Петрович, – обернулся Сотемский к седому, – а вы боялись, что Санька в их компанию не впишется! Еще как вписался!

– Ну, здравствуй, Башлыков, – ладонями сдавил Санькины плечи Тимаков, долгим взглядом изучил лицо подчиненного и, не найдя ничего, что бы остановило его, крепко обнял.

– Я так и снал, – из угла подал голос Андрей.

Буква «з» у него уже не получалась.

– Значит, ты – мент? – то ли спросил, то ли утвердительно произнес он.

– Он – не мент, – ответил Сотемский. – А старший лейтенант милиции Александр Степанович Башлыков.

– Все правильно. Я не ошибся.

– В чем?

– Я с первого дня понял, что он – не тот, кем себя выдает.

Он старательно подбирал слова без буквы «з». Но никто из четверых этого не замечал. Счастливые люди редко что замечают.

– Почему? – спросил все-таки заинтересовавшийся Санька.

Тимаков уже выпустил его из своих начальственных объятий и тоже вопросительно смотрел на Андрея. Ждал ответа и Сотемский. Лишь Павел, отвернувшись, изучал испуганное лицо Золотовского, который сидел у стены и боялся пошевелить наручниками, впервые в жизни сцепившими кулаки на его пухлом животике. Казалось, что только Павлу из них четверых неинтересен рассказ Малько.

– Я тогда, в троллейбусе, уже кое-что понял, – пояснил осторожно присевший на край стула Андрей. – Ты не впрыгнул в переднюю дверь, хотя она была к тебе ближе, чем средняя.

– Ну и что? – уже не понял Санька.

– Человек из провинции, тем более бывший осужденный, так бы не сделал…

Он обошел слово «зек», удачно заменив его на «осужденного», и с облегчением вздохнул.

– Почему? – все-таки не соглашался Санька. – Почему не мог?

– Ты явно жил до этого в столице. Здесь не привыкли входить в переднюю дверь троллейбуса. Она чаще всего или закрыта, или открыта на выход…

– Молодец, – похвалил Тимаков.

– А потом… потом, – сделал вид, что не услышал его Андрей, – я увидел, как после записи в студии ты надевал кепку. Штатские люди так не надевают. Они ее накидывают. А ты аккуратно примостил. Будто фуражку. Ровненько-ровненько…

– Поэтому ты меня и разбудил одного?

– Да, именно поэтому. То, что внутри сейфа и внутри компьютера, для тебя было не менее важно, чем для меня…

– Это ты ошибаешься, – радостно сообщил Павел и поправил бинт на горящей щеке. – Он здесь уже побывал до тебя.

– Вре-о-ошь, – прохрипел Золотовский. – Сигнализа-ация…

– А зачем по ночам сюда ломиться? – постоял за друга Павел. – Он днем после съемок клипа сюда заскочил. Правильно?

Санька нехотя кивнул.

– Лось впустил его. Башлыков прошел в приемную и секретаршу не застал. Сунулся в кабинет, а там – пусто. И компьютер включен. На экране – кое-что интересненькое. И он рискнул. Взял и скопировал все бухгалтерские файлы, а заодно и списки курьеров. В сейф даже лезть не нужно было.

– Не может быть, – простонал Золотовский.

– Может, – огрызнулся Санька. – Ты в одной из комнат за белой дверью с Венеркой развлекался. Слишком уж громко она стонет. Я когда мимо шел, услышал. Ей бы не в певички идти, а в артистки…

– Стер-р-рвец!

– Я тут, Станислав Петрович, вспомнил про телефонный жетон, – обернулся Санька к Тимакову. – У меня ж он всего один был…

– Ничего. Хватило и одного. Хотя, если честно, брать банду я намеревался через пару суток. Хотел посмотреть на реакцию Клыкина…

– Клы-ык? – удивленно прохрипел Золотовский. – И он против меня?

От его выставочной прически не осталось и следа. Крашеные волосы разметались по лысине, уже не в силах ее замаскировать, а мешки на подглазьях набухли до размера крупной сливы. Да они и были синими, будто слива сорта ренклод.

– С-сучара Клык! Подсунул гаденыша и сам…

– Мне дал письмо Косой, – напомнил Санька.

– Косой – пешка, – с видом знатока пояснил Сотемский.

Он последним из всех присутствующих видел Косого и Клыка и от этого ощущал себя носителем самой главной истины.

– Идею отмывания наркоденег через шоу-группу раскрутили Клык и Серебровский, он же – его бывший сокамерник Сребрянский.

Павлу опять захотелось провалиться под пол. Доверившись районному ЗАГСу, где был зарегистрирован три года назад брак Серебровского, он не стал копать глубже. А если б копнул, то где-нибудь в архивах Душанбе, бывшей столицы бывшей союзной республики, отыскал бы запись о том, что Сребрянский сменил фамилию на Серебровский. Границы новых стран СНГ спасли многих преступников и чуть не спасли Серебровского.

– Золотовский, он же – Марута Федор Федорович, был взят в дело сразу, – продолжил ликбез Сотемский. – Но на правах чернорабочего…

– Вре-о-ошь, – прохрипел от стены Золотовский и, звякнув наручниками, отер тыльной стороной ладони пот со лба.

Санька с удивлением посмотрел на его лоб. В офисе было довольно свежо. Кондиционер, который не выключали даже на ночь, упрямо гнал и гнал вовнутрь комнаты свежий, со льдинкой, воздух.

Остро блеснувшие печатки на пальцах Золотовского уплыли вниз, к животу. Бородавка на его массивном подбородке подер-галась-подергалась, но все-таки разрешила губам произнести то, что так тревожило бывшего продюсера:

– Я не был чернорабочим. Я не был пешкой. Это ложь. Я…

– Ну, может, и не чернорабочего, но самую грязную работу, в том числе транспортировку наркотиков и бухучет по отмыву денег, вел он. А Косой вообще в дела не лез. Ему хватало помощи брата. Хотя она была довольно мнимой…

– Не ври. Я помогал ему. Я…

– Только сменой зоны строгого режима на общак.

– Это уже много.

– Не знаю. Может быть.

Грохоча стальными каблучищами по узорчатому паркету, в кабинет вошел коренастый омоновец с маской на лице, сквозь щель изучил всех стоящих, сидящих и лежащих и безразличным голосом доложил, обращаясь к Тимакову:

– Товарищ подполковник, поступил доклад: Серебровский и Кошелев взяты на квартирах!

АПЛОДИСМЕНТЫ, АПЛОДИСМЕНТЫ…

Служебные кабинеты – самые скучные помещения на Земле. От вида канцелярских столов, угрюмых сейфов и запыленных компьютеров зевота тут же тянет скулы, а глаза сами собой вскидываются на часы. Если на них уже горит «09:01» или «10:01», значит, рабочий день стал на целую минуту короче. И на душе чуть легче.

У Саньки на руке часы уже показывали «09:02». Но он не подумал о минутах. До этого у него рабочий день состоял из круглых суток, и он утратил ощущение жадности к теряемым на работе часам жизни.

– А Пашка где? – пожав руку, спросил он Сотемского.

– Пошел зуб рвать.

– Бедняга. Его пора по телевизору показывать детям. Чтоб меньше сладкого ели.

– А он его и в детстве не ел.

– Тогда не надо показывать.

– Шеф не может понять, откуда у этого вшивого ди-джея Кошелева служебный номер телефона Пашки. Ты как думаешь?

– Служебный? – удивился Санька. – А что, его так сложно добыть?

– Добыть-то все можно. Даже атомную бомбу. Не ясно только, зачем?

– Кошелев мог взять его у Кравцовой, – предположил Санька. – Я так понял из разговора шефа, что они с Лосем приходили к ней на Тушинский рынок.

– Гениальная идея! – подпрыгнул на стуле Сотемский. – Так ее и зафиксируем в тексте!

– Фиксируй!

Подойдя к стене, увешанной фотографиями, Санька достал из кармана красный пластиковый шестиугольник и вставил его в мозаику. Цветок на ней стал намного лучше. С его лепестка будто бы стерли грязь.

– Хорошие девчонки у нас в детдоме были, – вздохнув, произнес он. – Вот брал как талисман – и все прошло нормально.

– Везучие, значит, девки. Замуж все вышли?

– Нет, не все.

– Еще выйдут. Слушай, а чего ты вечно свой интернат детдомом зовешь? Разве это одно и то же?

– По привычке. Он сначала, когда я в него попал, детдомом назывался. Потом стал интернатом. А сейчас вообще круто называется– учебно-воспитательный комбинат. Может, со временем еще как-нибудь переименуют…

– М-м-да. Представиться: «Я из комбината»… Не звучит. Детдом – это уже иначе…

Подровняв ударами по плахе стола стопочку белой бумаги, Сотемский аккуратно положил ее перед собой, щелкнул шариковой ручкой и с интонациями телевизионного диктора, читающего сообщение ИТАР-ТАСС, объявил:

– Сотемский. Собрание сочинений. Том сто пятнадцатый. Отчет о командировке по местам боевой и трудовой славы граждан Клыка, Косого и прочих…

– Значит, они меня проверяли? – повернувшись от мозаики, спросил Санька.

– Как положено. Седой в Прокопьевск заезжал. В детский дом, где Грузевич жил до колонии.

– Обошлось?

– Как видишь. Мы твое фото в виньетку впечатали.

– Какую виньетку?

– Ты что, в своем комбинате… ну, детдоме по выпуску не фотографировался?

– Да, снимались.

– Портретами? В виньетках?

– Нет. Мы сразу всем классом, на общий снимок. Скамейки ярусами поставили.

– А у них – портретами. После восьмого класса. Мы твое лицо под фамилию Грузевича и впечатали. Классная дама после моего инструктажа все сделала как надо. Когда седой пришел, она сначала поупиралась, а потом этот снимок показала. Седой и оттаял.

– Значит, это он был, – вспомнил отражение мрачного лица в стекле часов Санька. – Седой…

– Где был?

– Через потайную дверь из комнаты в кабинет на меня смотрел. Запоминал.

– Какую дверь?

– Это я так. Бредить начал… А в Анжеро-Судженск не заезжал? Это рядом…

– Ничего себе рядом! Считай двести пятьдесят километров!.. А что, надо было заехать?

– Да нет. Это я так. Родной город все-таки. Почти все из нашего детдома там остались. Один я в училище на милиционера уехал учиться…

– В колонии ваших, небось, немало по выпуску из детдома село?

– У нас в классе почти все – девчонки. Три пацана только… Двое – сели. А я вот – тут. По другую сторону фронта…

Со стены Санькин затылок сверлили совсем взрослыми, грустными глазами девчонки и мальчишки выпускного класса анжеро-судженского детдома. Оборачиваться не хотелось. Среди тех, кто скрестился бы взглядами с Санькой, были и те двое, что теперь сидели за грабежи…

– Может, ты бы на компьютере набрал? – посоветовал он Сотемскому.

– Нету привычки. Мысли путаются. А на бумагу – то, что надо… Кстати, хорошо, что ты про рюкзак и седого сообщил. Без него картина б неполная вышла. Ты ж помнишь, шеф сначала Золотовского главным в группировке считал. Потом, когда от тебя первые сведения пошли, – Серебровского. И только потом мы доехали, что главный – Клык.

– Неужели они решились больше миллиарда наличманом перевезти? Да еще поездом! Ты видел этот рюкзак?

– Спрашиваешь! Не только видел, но и нюхал. Вместе с Героем. Да только рюкзак уже сигаретами пах, а не «баксами»…

– Ты же сам говорил, миллиард рублей. При чем здесь «баксы»?

– Это общая сумма. А в партии в основном стольники были. «Зелень». «Общаковские»…

– Да-а, теперь Клыку не позавидуешь.

– Я сказал начальнику колонии, чтоб за ним во все глаза следили. Пришить могут в любую секунду.

А Санька почему-то вспомнил, как они вдвоем с Тимаковым сидели в холодном кабинете другого начальника колонии, не исправительно-, а воспитательно-трудовой, для малолеток. Вспомнил, как негнущиеся пальцы не хотели листать дела воспитанников, и как Тимаков, развернув очередную серую папку, перечеркнутую от угла к углу красной чертой, удивленно произнес:

– Смотри-ка – похож! А, Башлыков, похож на тебя?

Санька без желания изучил лихое лицо на фотографии и не согласился:

– Совсем не похож.

– Орел? – спросил Тимаков начальника колонии, и тот, плотнее сдвинув на груди накинутую на плечи полковничью шинель, со знанием дела пояснил:

– Перевоспитанию не поддается. Если б не демократия с ее новыми законами, я б уже давно его на взросляк выкинул. Ему ведь восемнадцать уже исполнилось…

– Сильно бузит?

– Да он сейчас за отказ от несения наряда по кухне сидит в одиночке!

– Родители есть?

– Не помню, – покраснел полковник.

Хорошо ориентирующийся в «Делах» Тимаков быстро отыскал справку-характеристику на парня.

– Смотри-ка! Из детдома! Грузевич! А имя, как у тебя, – Александр.

– А что за детдом? – с видом знатока спросил Санька.

– В Прокопьевске.

– Это не мой.

– Не имеет значения.

Через неделю «воронок» вывез из колонии-малолетки Александра Грузевича, но привез в колонию общего режима уже Александра Башлыкова…

– А как там мой двойник? – спросил Санька уже написавшего несколько строк Сотемского.

– Какой двойник?.. A-а, Грузевич! Рвет и мечет.

– Он еще в больнице? В этой… в психушке?

– Конечно. Если б мы его в малолетку вернули, зековский телефон сразу бы до Клыка дозвонился.

– Надо шефу сказать, чтоб освободили парня.

– Это еще за что?! Пусть свое досидит. Уже телефонограмму в больницу отправили.

Работающий на сейфе Сотемского радиоприемник, до этого что-то говоривший, о чем-то певший, какие-то мелодии игравший, но вроде бы и не существовавший, потому что ни слов, ни песен, ни музыки никто не слышал, вдруг сообщил вкрадчиво:

– Девятое место в последнем хит-параде заняла песня группы «Мышьяк» «Воробышек»…

И сразу Санька увидел, что кроме них в кабинете есть радиоприемник.

«Надо же! – удивился он про себя. – Аркаша такой «движок» запустил! Через неделю еще и на первое место поставят».

– Мягкая, лирическая песня, пронизанная нежностью к девушке, на которую никто не обращает внимания, пришлась по душе многим нашим слушателям, – приятным женским голосом сообщало радио. – Обратил на себя внимание и чистый голос певца. За последние годы мы уже так привыкли к хрипотце и мужицкой грубости голосов многих наших «звезд», что прозрачный юношеский тембр Александра Весенина на их фоне приятно порадовал слух…

Сотемский, уперев кулак в левое ухо и занавесив от Саньки чубом бумагу, нещадно скреб по ней гвоздем шариковой ручки. Если ему сунуть за ухо гусиное перо, он бы сразу сошел за летописца. Столько величия и скульптурной монументальности было в его напряженной фигуре. Радио он, скорее всего, не слышал. Во времена летописцев радио не было. В эту минуту Сотемский здорово оправдывал свое старомодное имя Мефодий.

А Саньке стало так грустно, что он даже сел. Если бы не голос дикторши, он бы рассказал Сотемскому, как его опоила снотворным Венера, как почти расколола, не найдя на груди какую-то татуировку, хотя начальник колонии вообще ничего не говорил о татуировках на теле Грузевича, рассказал бы о шустром Аркаше, о том, как из немых делаются поп-идолы. Он бы еще о многом рассказал, но плотный чуб Сотемского все раскачивался и раскачивался, и показалось, что Санька в кабинете сидит вообще один.

– «Вор-робышек! Вор-робышек! Не на-адо уходить», – незнакомым голосом запело радио.

Наверное, самое странное на нашей планете – это видеть себя со стороны, например по телевизору, и слышать себя со стороны, например по радио. Происходит отделение человека от человека. Ты и здесь, в комнате, и там, в телевизоре или радиоприемнике. А кто из вас настоящий, сам не знаешь. То ли не верить, что ты – там, то ли тому, что ты – тут.

Санька не поверил, что поет все-таки он. Голос был действительно приятным, грустным, но все-таки не его голосом. Оператор на пульте перестарался, чрезмерно очистив его. А может, сделай Санька погромче радио – и все бы изменилось, но ноги не хотели поднимать его.

От звона, оживившего телефон на столе, он вздрогнул. Такого звука в песне не было, и оттого она еще сильнее показалась чужой.

– Слушаю, – тихо ответил он трубке.

– Здорово. Это я – Андрей…

– A-а, здравствуй.

Чуб Сотемского все мел и мел по столу. Скоро там должна была появиться дырка.

– Тебя еще можно Санькой величать? Или…

– Можно.

– Аркадий тебя не нашел еще?

– Нет.

– Он передал, что не хочет с тобой работать.

Андрей мастерски обходил слова с буквой «з». Но причмокивания все равно выдавали его опухшие губы. Он будто бы целовал каждое слово. Возможно, он первым на Земле научился прощаться со словами. Что ни говори, а сказал – как потерял.

– Не хочет – и не надо.

– Я тоже так думаю. Ты пойми, Санька, какой бы ни был этот урод Солотовский, – нет, мимо этого «з» он пройти не смог, – это все равно одна мафия. Они все друг друга ненавидят, все готовы ножку подставить при первом же случае, но когда дело касается их корпоративности…

– Да понимаю я все. Я теперь для них – как прокаженный. Но я же не собирался «звездой» стать. Я был в служебной командировке. Оперативная разработка это называется…

– Так ты савясал? – с неизбывной грустью спросила трубка.

– Что-что?

– Ну, я имел в виду, уже не будешь петь?

– Поздно уже, – вздохнул Санька. – Мне – двадцать три…

– А Меладзе во сколько запел? – умудрился он выжать «з». – А Новиков?

– Это исключение из правил.

– Санька, ты – идиот! У тебя такой чистый голос! Роберти-но Лоретта в подметки тебе не годится!

– Не преувеличивай!

– Ты знаешь, зачем я тебе звоню?

Кажется, у него начало получаться «з», и он готов был употреблять только те слова, где есть эта буква. Точно так же ребенок, научившийся говорить «р», вставляет рычащую букву куда нужно и не нужно.

– Я создаю новую группу! – оглушил криком Андрей.

– Что?

– Ну, не то чтобы создаю, а как бы возрождаю. Уже без… без Роберта, – еле назвал он его. – Название старое – «Мышьяк». Директор – я. В группе – Виталик, Игорек, я и…

– А где ты соло-гитару найдешь? – не вставил ожидаемое «я» в паузу Санька.

– Это мои проблемы.

– Кстати, о Роберте. Ты знал, что у него такая же куртка, из коричневого крэка?

– Я же тебе как-то говорил, что мы втроем их покупали. Игорек свою действительно продал, а Роберт… Куртка исчезла после гибели Вовки. Продавать он ее не хотел. Или боялся. Оставил у Кошелева. Но еще раз одел. Когда ту женщину сбивали…

– Зачем?

– Они уже знали, что убийцу ищут по коричневой куртке…

– По двум курткам. Коричневой и черной вареной…

– Ерунда это все. Раз в меня вцепились, «сообщник» вам уже был не нужен. Если б я не сбежал…

– Мог бы и не драпать. Я и без того на Роберта и Кошелева вышел.

Трубка озадаченно помолчала. Трубка не верила. А верить нужно было. Уже почти не осталось тех, кто был достоин этого чувства.

– Без брехни? – откуда-то издалека, будто бы из глубин своей души спросил Андрей. – Честно, верил, что не я?

– Да ну тебя!.. Слушай, мне работать надо. Бумаг – куча! Ты чего звонишь-то?

– Как чего?! – опешил Андрей. – Я же тебе русским языком объяснил, я создаю группу! Пойдешь солистом?

– Нет! – раздраженно крикнул Санька в трубку. – Я устал от шоу-менов, клипмейкеров, раскруток! Я не буду петь! Надоело!

– Ну, извини, – подавленно ответил Андрей, и вместо его голоса трубка запульсировала гудками.

Точно в такт санькиному сердцу. Наверное, трубка сочувствовала ему. Но он все равно положил ее на рычажки.

– Лысый звонил? – не поднимая головы, спросил Сотемский. – Пашке из-за него строгач влепили. Хотя он вроде и не от него сбежал…

На затихающую, слабеющую мелодию «Воробышка» наложились аплодисменты. Видимо, теперь такими звуками по радио старались подчеркнуть успех песни. Музыка исчезала, а хлопки ладоней медленно нарастали. Как раньше писали, переходили в бурную, продолжительную овацию.

– Ударники все немножко с придурью, – добавил Сотемский. – Малько – не исключение.

Было похоже, будто он озвучивает то, что пишет именно в этот момент.

Что-то новое, еще прежде не испытанное, подбросило Саньку со стула. Он кинулся к черному кирпичу радиоприемника, выключил его и с удивлением услышал в ушах продолжающиеся аплодисменты.

И ТИХО ЗАКРЫВАЕТ СЦЕНУ ЗАНАВЕС…

В 12.31 в дверь кабинета Тимакова постучали. Сотемский и Седых никогда этого не делали. Вздохнув, Тимаков убрал со стола в портфель термос с супом, хлеб в целлофановом пакете и ложку, подождал, когда постучат повторно, и только после этого крикнул на дверь:

– Заходи, Башлыков!

– Я на минутку, Станислав Петрович, – показалось смущенное Санькино лицо, потом его серый свитер и только потом он весь целиком.

Еще с конца восьмидесятых, когда почти во всех бедах винили людей в форме, причем любой – что армейской, что пограничников, что милицейской, – эмвэдэшники перестали носить ее на службу. Входили в здание гражданскими, выходили гражданскими. И сейчас, когда уже на форму так не косились на улицах, по-прежнему ее игнорировали. Башлыкова, например, он всего раз видел в погонах старшего лейтенанта. Как раз в тот день, когда ему эти погоны вручили.

Да Тимаков и сам сидел в клетчатом костюме при галстучке. Не подполковник милиции, а клерк в аудиторской фирме.

– Привыкаешь к родным стенам? – спросил он и рукой указал на стул слева от себя.

– Вы извините, что в обеденный перерыв…

– Какой перерыв! Ты же сам знаешь, что он у нас условный. Или уже забыл?

– Нуда… Условный…

– Башлыков, я вот все думал об одной вещи, – откинулся на кресле Тимаков. – Про какой такой троллейбус говорил этот лысый…

– Малько, – быстро назвал бывшего коллегу по группе «Мышьяк» Санька.

– Вот-вот! Малько! Где это ты так садился в троллейбус, что он тебя раскусил?

– Обычный троллейбус, – пожал плечами Санька. – Рейсовый.

– Да ты садись! Садись!

– Спасибо.

Санька примостился на самый краешек стула. Он больше висел в воздухе, чем сидел.

– Вот… Значит, – снизу, как на высоченную гору, продвинул Санька по краю стола бумагу.

Она испуганно легла по левую руку от Тимакова.

– Что это? – подвинул он ее к себе. – Рапорт? О чем?

– Я это…

Лицо Тимакова из благостного сразу стало каменно-строгим. По нему будто холодом лизнуло. Так по вечерам осенью в считанные минуты стягивает ледяной коркой лужи. Еще недавно веселая рябь от ветра пробежалась, ан глядь– и все, чистое стекло. Ударишь – трещины пойдут.

– Ты что, с ума сошел?

– Подпишите, Станислав Петрович…

– Да ты что!.. В двадцать два года – и увольняться…

– Уже двадцать три.

– Почему двадцать три? – непослушными, дергающимися глазами посмотрел Тимаков на список под стеклом на столе.

– Мне в колонии стукнуло. В смысле, в служебной командировке. Можете не проверять… Я петь хочу. Наверное, вы меня не поймете, но у меня ощущение, что я смогу… Ну, не хуже других…

Тимаков пружинисто вскочил. Кресло, отброшенное им, ударилось о стену и жалобно, на одной истеричной ноте, зазвенело.

– Я не понимаю тебя, Башлыков!.. Мы послали представление на орден. Понимаешь, ор-ден! И не какой-нибудь, а Орден Мужества! Министр на последнем совещании приказал на твой пример равняться. У тебя же прямая дорога до полковника уже открыта. Ты ж как в космос слетал. Больше делать ничего не нужно. Один этот орден и твоя слава тебя к спокойной старости доведут…

Санька не поднимал головы. Глаза упрямо считали дырки для шнурков на кроссовках. Получалось то десять, то двенадцать. Если брючина черных джинсов чуть сползала, то выходило десять, если задиралась, то двенадцать. Если бы так же легко можно было что-то менять в жизни. Например, и служить, и одновременно петь. Но делать можно было только что-то одно. Десять и двенадцать дырок тоже одновременно не появлялись.

– Ну, что случилось, Саша? – вплотную шагнул к нему Тимаков.

Увидев его ботинки совсем близко от своих кроссовок, Санька туг же встал. Но голова все равно не хотела подниматься.

– Ну, посмотри мне в глаза…

Санька с трудом выполнил приказ. И тут же замер от удивления. Он никогда так близко не видел глаза начальника. Они были поперек рассечены красными ниточками сосудов, а на серых дисках зрачков жалостно смотрелись черные точки. Почему-то подумалось, что одна из них появилась именно сейчас, после его дурацкого рапорта.

– Неужели тебя не ужаснула грязь внутри шоу-бизнеса? Неужели ты ее не нахлебался? – уже тише говорил Тимаков.

– Я не знаю, Станислав Петрович… Может, и грязь. Но когда поешь, какое-то чувство…

– У нас хор в управлении есть…

– Я в детдоме в хоре пел. Знаю. Это не то. Это как просто воды выпить… А на эстраде… ну, как ситро, а не просто воду… А может, и как водку. Сразу в голову ударяет…

– Кто-то уже звонил тебе? – все понял Тимаков.

– Да. Они зовут. Репертуар-то уже есть. Немного, но есть… Подпишите рапорт…

С минуту продолжалась дуэль глазами. Тимаков дрогнул первым. Его взгляд сразу стал вялым и сонным. Будто у плотно надутого воздушного шара вышел воздух.

Он вернулся к успокоившемуся креслу, сел в него, резко написал в левом верхнем углу рапорта «Согласен» и подчеркнул чем-то похожим на буквы своей фамилии. Глаза упрямо не хотели подниматься на бывшего подчиненного.

– Станислав Петрович, – грустно произнес Санька, – у меня одна просьба…

– Какая? – еле выдавил Тимаков.

– Сделайте от министра звонок, чтоб Косого прооперировали. Он еще пару лет тогда проживет. А так, без операции, умрет же…

– Хорошо. Что еще?

– Все.

…………………..

Дорогие друзья!

Читайте новые романы

И. Христофорова

«Деньгам не больно»

и «Мышьяк – напиток королей»

в журналах «Мир «Искателя» (1’ 98)

и «Библиотека «Искателя» (2’ 98).

Василий ВЛАДИМИРСКИЙ

ПРОРИЦАТЕЛЬ

Однажды летним вечером у подножия гор появился человек по имени Инэй. Он пришел издалека, и серебряные пряжки его сандалий в виде кленовых листьев поблескивали на солнце. Инэй держал в руках длинный, покрытый чужеземными рунами посох и совсем не казался усталым.

Горный кряж висел над цветущей долиной, острые пики поднимались к облакам. Выше светлых лесов, цепляющихся корнями за расщелины скал, где пахло разогретой сосной и кизилом, выше тихих альпийских лугов и голых коричневых плоскогорий сверкали и переливались на солнце величественные ледники Обители Богов. Инэй усмехнулся, снял с плеча походную сумку и шагнул в тень придорожных деревьев. Поужинав, он расчистил древний, опутанный вьющимися травами жертвенный камень там, где начинались скалы. Опустившись на колени, зачерпнул из мешочка на поясе горсть зерна и бережно высыпал его на алтарь. Когда он коснулся пальцами серого камня, тот засветился изнутри, словно огромная драгоценность, и копья зеленого света пронзили густую листву олив.