Текст книги "Искатель, 1998 №2"

Автор книги: Василий Владимирский

Соавторы: Игорь Христофоров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Откуда вы знаете?

– Не перебивай! Я тебе имидж делаю, а ты… Вот газету за сегодня с рейтингом видел?

– Да.

– Понравилось?

Санька помолчал, вспомнив черноту, оставшуюся на подушечках пальцев после газеты в кабинете Киркорова.

– Через неделю я тебе сделаю девятое место, – вкрадчиво прошипел Аркадий. – А если сегодня получится со скандалом, то раскрутимся и до первой пятерки. Клип, кстати, пойдет по телику в четверг. Запомнил?

– Ну, полезут эти девки…

– Вот-вот! Полезут девки, подбегут к тебе и будут изображать, что хотят тебя исцеловать. Охранник кинется их отгонять. Ты затеешь драку с охранником прямо на сцене, а когда завалишь его, девки бросятся тебя качать…

– Как это?

– Ну, как раньше в спорте было. Руками – и вверх, под потолок…

– Да вы что?! – отпрянул Санька.

Высвободившийся локоть радостно заныл. Санька опустил кисть к бедру и только сейчас заметил, что она отекла и была бесчувственнее плети.

– Это несовременно! – выпалил он Аркадию в лицо. – Я же мужик, а они – качать…

– Ты думаешь?

Лысина с макушки Аркадия поехала вперед, к бровям. Собралась в сотню морщин и морщинок, но так и не доехала.

– Ладно. Скорректируем. Главное, чтоб ты телохранителя побил. Скандал все-таки. В газеты попадешь.

– А этот… телохранитель как из себя? Крупняк?

– Что?.. A-а… Не очень. Это – Лось.

У Саньки от удивления чуть не выскочили глаза. Левым ухом он послушал шум ветра в голых ветвях тополей. Он был все таким же унылым, как и минуту назад. Уши не врали.

– Он же того… на голову выше меня. У него ж кулаки – что гири.

– Ги-ири… Я ж сказал, побьешь – и все. Лось только сымитирует драку.

– А может, лучше, чтоб он меня завалил?

– Это еще зачем?

– А тогда меня девки жалеть будут. У нас народ такой – жалесный.

– Не-ет, тогда скандала не получится. Журналисты уже в зале. Все проплачено. Въехал?

– Ла-адно, – нехотя протянул Санька.

Пальцы оживали так медленно, будто он отлежал руку многочасовым сном.

– Больше скандалов не будет?

– Не дрыгайся, – исподлобья кинул Аркадий. – Если я скажу, что для промоушн надо на мавзолей голым залезть, полезешь как миленький! А не хочешь – вали в свою «дыру»!

Желваки на Санькиных скулах отвердели до кирпичей. Зубы заныли, но расцепляться не стали.

– Запомни: шоу-бизнес – это большая драка, – назидательно сказал Аркадий и вскинул подбородок. – Драка каждый день. Проиграл бой сегодня – обязательно выиграй завтра. Не выиграешь и завтра – все, хана, иди газеты к метро продавай…

– А если голос хороший?

– Таких не бывает, – не опуская подбородка, отрезал Аркадий. – Наша эстрада – это художественная самодеятельность. Местами хорошая. Но все равно самодеятельность. И на Западе – тоже. Голосом не прославишься. Нужны скандалы. Много скандалов. Думаешь, Мадонна стала бы супер-звездой, если бы не изображала половой акт на сцене, а? У нее же ни голоса, ни слуха отродясь не было! Или Джексон кому-то нужен был, если б не тот мальчик, которого он в одно место трахнул, а?..

– Арка-адий, пора! – прокричал с порога кинотеатра черненький человечек.

– Что пора? – обернулся он к нему.

– Русская народная уже пошла! – объяснил Децибел. – Рэпу сказали приготовиться…

– A-а, ну да, – согласился Аркадий. – Пора идти.

– А девок можно в натуре целовать? – зло спросил Санька.

– Как вы мне надоели! Если б не эта вшивая раскрутка, я б уже у Гриши дома был…

Только теперь Санька увидел, что в ухе Аркадия желтыми колечками висели уже две серьги. Когда директор повесил вторую, он не заметил, и оттого, что не заметил, стало противно на душе, будто его все и всюду обманывают, а он ничего не может сделать.

ОХОТА НА ЛОСЯ

Кнопки на микрофоне не было. От него тянулся скользкий черный шнур, и Саньке сначала почудилось, что еще до драки кто-нибудь рванет за шнур, микрофон кирпичом улетит в зал, и уже не нужно будет бить Лося. Чтобы рывок получился не таким резким, он подтянул в руку пару метров шнура и самому себе показался ковбоем с лассо в кулаке.

Головы зрителей торчали неподвижно и хмуро. Их нужно было по очереди заарканить. Ни русская народная, ни рэп их нимало не тронули. Головы выглядели деревянными. Ближе к середине зала их частокол редел, а дальше на стульях сидела пустота.

По кинофильмам Санька привык к тому, что на концертах всегда аншлаг, и от вида полупустого зала ему стало тоскливо. Так тоскливо, будто все, чем он занимался, было напрасно.

– Группа «Мышьяк»! – крикнул с дальнего конца сцены крепыш-конферансье. – Исполняется хит месяца песня «Воробышек»! Десятое место в рейтинге недели по России!

Оскалив в улыбке крепкие голливудские зубы, конферансье нырнул за черную штору занавеса, и оттуда сверху на Саньку свалилась мелодия. В клавишный перебор одновременно вонзились соло– и бас-гитары, замолотил сердечным приступом большой барабан, и он, вскинув микрофон и чуть не промазав мимо первой ноты, ложащейся на текст, скорее заорал, чем запел:

– «Во-орробышек! Во-орробышек! На-ахохлилась опять!»

Сидящий снизу, у сцены, оператор нервно вскинул подбородок, и желтое блюдце лысины, которое до этого было хорошо видно, исчезло. Быстрым движением он бросил руку к пульту и сдвинул несколько тумблеров от себя. Потом повернул к сцене левое ухо, что-то поймал его хрящевой раковиной и вернул один тумблер в исходное.

Успокоившись, Санька уменьшил тон голоса и полегче, уже вибрируя голосом, продолжил:

– «Мне-е поцелуев-зернышек те-ебе хотелось дать…»

Лицо оператора стало кислым. Он будто бы целиком разжевал лимон и никак не мог его проглотить. Тумблеры под его тонкими пальчиками опять начали метаться по пульту.

А зал молчал, точно на похоронах. И глаза у сидящих на первом ряду были грустными-грустными. Такие глаза бывают или у беременных на последнем месяце или у больных перед операцией. Жалость сдавила Санькино сердце, и ему вдруг до боли в висках захотелось расшевелить эти мраморные лица.

Отбарабанив второй куплет, он подтянул к себе еще пару метров шнура и спрыгнул со сцены.

– Ты куда? – в спину ему прохрипел Роберт. А Санька бросился к сидящей в первом ряду веснушчатой девчонке, за руку легко вырвал ее из кресла, подхватил за талию и, глядя прямо в ее серые перепуганные глаза, заорал в черный шар микрофона:

– «Во-орробышек! Во-орробышек! Не на-адо уходить! У ка-аждой ведь из золушек принц должен в жизни быть!»

– Ешчо ра-ано, – еле прошептала она.

– Что рано? – прикрыв ладонью микрофон, спросил он, пока шел проигрыш.

– Рано вас целовать. Мы попозже, на последнем куплете…

Санька посмотрел на утыканный веснушками нос девчонки и почему-то увидел смуглое лицо Аркадия. Мигнул – опять смешной нос, мигнул – лицо Аркадия. Избавиться от его черных выпученных глаз можно было, только отвернувшись от девчонки. Но вместо этого Санька притянул ее еще плотнее и поцеловал прямо в щеку. Губы тут же стали бесчувственными. Быстрым движением стерев с них пудру, похожую по вкусу на известку, Санька впился в узенькие, густо крытые помадой губки девчонки, и она сразу стала невесомой. Под ладонью была уже не окаменевшая спина, а вяло провисший ватник.

– А-а!!! – перекрыв музыку, навалился на Саньку писк, крик, визг.

Он оборвал поцелуй и посмотрел вправо, но ничего не увидел. Перед глазами близко-близко, до рези в зрачках, металось что-то пестрое, яркое, быстрое. Чьи-то худые, деревянные руки охватили его шею, пальцы впились в плечи, в рубашку на спине, кто-то умудрился даже обнять его левую ногу.

– Раз-з-здись! – под какофонию сбившихся инструментов шарахнул по куче малой чей-то рык, и с Санькиного тела по очереди стали исчезать чужие пальцы.

Пестрое, яркое и быстрое отлетело в сторону последним. Отлетело, как ветка, которую он на бегу будто бы сбил своим лицом. Метрах в двух от Саньки стоял Лось и держал за шиворот худощавую девицу в удивительно ярком платье. Девица была выше Лося на полголовы. Иначе как баскетболистку Санька не мог ее представить. Она и движения делала руками, словно пыталась забросить мяч в корзину, но у нее это никак не получалось. Наконец Лось поймал ее руки-плети в воздухе, завернул по-жандармски ей за спину и согнул девицу перед собой в три погибели.

– У-уй, мамо-очки, бо-ольно! – выла она в грязный пол и норовила лягнуть Лося.

А тот, плотно прижав к себе худые ягодицы девчонки, вдруг ощутил себя так хорошо, так блаженно, что на лице даже появилась легкая улыбка.

– Брось ее! – в запале крикнул Санька.

Инструктажа Аркадия он уже не помнил. Его взбесило наслаждение, расплывшееся на дубовом лице Лося. Он возненавидел не самого Лося, а то удовольствие, которое тот получает от унижения явно слабейшего, чем он.

Санька швырнул вправо, под сцену, микрофон и со всего замаха ударил Лося в левую скулу. Музыка только-только оборвалась, и хруст костей подмял под себя все остальные звуки. Лось икнул и повернул к Саньке то же самое лицо. Удовольствие все еще жило в мускулах щек, но гнев уже начинал заливать его в твердую холодную маску.

Наверное, Санька сломал пальцы. Или отбил их. Во всяком случае, он не ощущал, что у него есть правый кулак. Он будто бы размазал его по лицу Лося, и теперь у него остался только левый кулак и ноги.

– Ты чо, гад?! – не отпуская рук девчонки, спросил Лось.

С края губы по его подбородку потянулся кровавый ручеек. Тоненький-тоненький. Как продолжение усов. Но усов у Лося не было.

На грудь Саньки ощущением удушья вернулось воспоминание их первой встречи. Тогда от Лося спас Андрей. Сейчас его рядом не было. А удушье становилось все сильнее и сильнее. Он должен был что-нибудь сделать, чтобы от него избавиться. И Санька, отставив назад правую ногу и откинув плечо, рывком ввинтился в пыльный воздух кинозала и впечатал в ту же скулу Лося шнурки своей кроссовки.

Их иксообразный рисунок красным орнаментом пролег на щеке Лося, и телохранитель с грохотом, какой может быть только у двух врезающихся влобовую легковушек, рухнул на пол.

Отлетевшая в сторону девица сбила Роберта, который стоял с открытым ртом, уже внизу, под сценой, и они вдвоем грохнулись на стулья.

– Ре-о-обра! Ре-о-обра! – заорал Роберт. – Сучка, ты мне ребра сломала!

– У-я… у-я… – в ответ ныла девица, выкарабкиваясь из деревянных клещей подлокотников.

Сразу несколько фотовспышек по очереди облили Саньку и лежащего у его ног Лося нестерпимо ярким белым светом. Одна ударила прямо в глаза, и он, сразу ослепнув, зажмурил их и отвернулся от зала, прикрыв лицо локтем.

– Ты что – идиот? – захрипел кто-то над ухом голосом Аркадия. – Я ж сказал, понарошку… а ты…

– Урод зековский, – добавил еще кто-то.

Локоть сам освободил глаза. Слева от Саньки стоял Децибел. Ненависть из его серых зрачков, казалось, прожигала Саньку насквозь. Как пламя газорезки – тонкую фанерку. В груди стало горячо и больно. Наверное, пламя все-таки достигло сердца.

– Ты что сказал? – еле выжал Санька.

– Урод, я ска…

Правый кулак, которого все так и не было рядом с Санькой, сам ткнулся в мягкий живот Децибела. И только после этого боль пронзила костяшки пальцев. Децибел вернул ему ощущение кулака. А сам, скорчившись и застонав, заковылял на заплетающихся ногах по проходу между первым рядом и сценой.

– Я ж говорил, его нельзя было брать в группу! – закричал выбравшийся из-под девицы Роберт. – Я говорил, Аркаша?!

– Говорил, – недовольно выжевал он маленькими губками, отер густой пот с лысины платком и сразу посмотрел на этот платок.

В его складках лежали две седые волосинки. Их и без того на голове Аркадия оставалось так мало, что он и расчесывался-то не больше раза в неделю. А тут целых две волосинки.

– Пош-шел вон отсюда! – заорал он. – Завтра утром – к Золотовскому!

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

Сны даны, чтоб лечить от боли, полученной за день. Или, наоборот, усиливать боль.

Сны – это планеты, на которых ты еще не был. Там могут дрожать дальние прозрачные горы, гореть фиолетовые закаты и висеть в воздухе треугольные дома, а сам воздух способен уплотняться и неожиданно превращаться в предметы, а предметы подплывать ближе и становиться узнаваемыми. И ты, не ощущая себя, поднимаешь невесомую руку и ощупываешь этот отвердевший, переплавившийся в твердые вещи воздух. Креветки, пропитанные джином, черный, словно оторванный кусок ночи, микрофон, отслоившиеся от кожи темно-синие буквы татуировки, женские губы, такие близкие, такие спелые губы. И вдруг удар ветра, и все это, плавающее вокруг головы, вмиг смешивается с воздухом, становится невидимым и прозрачным, но через секунду вновь сгущается, но уже в другое, в совсем другое. Вишенка на краю бокала, куртка синяя рабочая БУ, коньяк армянский «Ахтамар» крепостью 40 об. %, а % – это свернутый набок нос мужика с запрокинутой вбок головой, а сквозь дырки процента, сквозь прозрачный янтарь коньяка – улыбчивая физиономия, подпертая слева и справа погончиками, а на погончиках – по три крохотных звездочки, а над физиономией – черно-белая полоса газеты. Она опускается медленным театральным занавесом, и уже видны цифры, их десять, ровно десять, а против самой верхней – знакомое слово «Воробышек» и имя Саша, но фамилии нет, а цифра, напротив которой написан «Воробышек», вовсе не единица. Он не знает такой цифры. Чтобы разглядеть ее, нужно приподнять голову, приблизить глаза к газетным строчкам. Когда муть уходит, и цифра вроде бы обретает очертания, то сразу хочется вернуть ей эту муть, потому что перед глазами качается не цифра, а жирный коричневый таракан с красивой прической на голове. У него собраны в гармошку морщины на лбу, а из-под них насмешливым взглядом смотрит холеное лицо Золотовского.

И опять ветер, на этот раз кажущийся уже спасительным ветер размешивает все в прах и, неожиданно превратившись в чьи-то крепкие руки, начинает раскачивать его плечо.

«Проснись! Проснись!»

А разве он спал?

Глаза распахнулись сами. Им первым хотелось разбудить Саньку. В воздухе висел уже какой-то новый предмет. Он не был похож ни на креветку, ни на таракана, ни на микрофон.

Все такой же неощутимой рукой Санька ощупал его, нашел что-то мягкое и сжал его горячими пальцами.

– Но-ос… Отпусти но-ос, – гундосым голосом попросил предмет и, несильно, но властно оторвал пальцы от этого мягкого.

– Ты кто?

– Я – Андрей… Вставай, мать твою… Только тихо…

– А почему – тихо? Разве во снах нельзя шуметь?

– Мужики проснутся. Да вставай ты!

– А ты кто?

– Да Андрей я, Андрей… Барабанщик…

Санька рывком сел на мокром матрасе, всмотрелся в какого-то лысого мужика перед собой и чуть не вскрикнул.

– А это… борода?

– Я сбрил ее. Где твои шмотки?

– А грива… ну, волосищи тут? – провел он ладонью по своей взъерошенной макушке.

– Тоже сбрил. Да пошли отсюда, а то мужиков разбудим…

– Как-ких мужиков?

– Роберта, Игорька, Витальку…

Воздух комнаты, пропитанный полумраком, неожиданно вспыхнул изнутри едко-желтым светом. Испуганно блеснули

металлические стойки микрофонов, пластик соло-гитары, диск тарелки.

– А где они? – о всех названных музыкантах поинтересовался Санька.

– В соседней комнате, в маленькой…

– A-а, ну да…

Только теперь, после того, как отпечаталась в форточке полная луна и свет от нее вымыл полумрак, Санька почувствовал, что воздух, из которого вылепливались вещи, исчез. Он остался в голове, и, чтобы вернуть его, нужно было закрыть глаза. Но этого делать как раз и не хотелось. И сразу вспомнилось, как вчера вечером, а может, уже сегодня ночью – он не смотрел на часы – ансамбль вернулся на хазу в Крылатском. Барабанщик-алкаш отвалил сразу. Как только они загрузились в «рафик» после драки, выяснилось, что ветеран ударной установки за эти короткие пять – семь минут успел утолить жажду водкой и уже не мог ни держать в руках палочки, ни держать себя на ногах.

Лось и Децибел к машине не вышли. Аркадий, пугливо оглянувшись на черный зев входа в кинотеатр, захлопнул дверцу «рафика» и торопливо ушел к своей «Вольво».

На квартире парни почти без слов, как в трауре, завалились спать, а Санька, вдруг ощутив свое одиночество, ощутив, как карьера певца закончена, ушел в большую комнату, постелил тощий матрас и сразу уснул.

– Это твои шмотки? – протянул в его сторону комок Андрей.

– Да.

– Тогда пошли. Только тихо.

Дверь безмолвно выпустила их. Плавно повернулся два раза ключ. Дом молчал, пытаясь уловить хоть какие-то звуки, но Андрей, похоже, научился жить без звуков.

Он с упрямым молчанием протянул Саньке все тот же комок.

– А зачем… мы ушли? – посмотрел на свои измятые серые плавки Санька.

– Одевайся. По дороге узнаешь.

– Зачем ты обрился?

– Тоже – по дороге. Все – по дороге…

ПРОГУЛКА ПО НОЧНОЙ МОСКВЕ

К стеклянной двери с той стороны прихромал заспанный мужик. Фуфайка черного цвета и намертво изжеванные темно-синие штаны делали его похожим на зека, выгрузившего вагон угля.

– Это я, Петро! – прохрипел в щель между стеклянными створками Андрей. – Оперой, мне позвонить надо!

– Ну, ты охренел!.. В полтретьего ночи!..

– Да на секунду открой!

– А кто это с тобой?

– Корефан. Он входить не будет.

– Ну, ладно. Подожди.

Поежившись, он снял стальную скобу с ручек и сделал между стеклянными створками узенькую щель. Мышь бы не проскользнула. Андрей сумел.

Полумрак за стеклом медленно всосал его лысую голову. Она, хоть и начал чуть-чуть отрастать волос, все равно выглядела самым светлым пятном во всей его фигуре.

Больными, неподчиняющимися пальцами правой руки Санька нащупал в кармане джинсов телефонный жетон. На дальнем углу улицы стояли две будки. Новенькие, будто с неба упавшие к старю чей, выцветшей стене жилого дома. На стекле будки четко выделялись буро-коричневые буквы «МГТС», а слева от них была нарисована такой же краской телефонная трубка, придавленная сверху буквой «М». Санька подумал-подумал и нехотя направился к этим надписям. За ними еле ощутимо виднелся брикет телефона-автомата и серая пластиковая трубка, совсем не похожая на ту, что нарисовал на стекле будки художник.

Когда он вернулся через пять минут, Андрей уже стоял на улице и вытанцовывал что-то латиноамериканское своими немытыми ботинками. От вида этого зрелища Саньке захотелось кинуть милостыню в фуражку. Но фуражки на асфальте не было. У ног Андрея ветер задумчиво трепал два обрывка сигаретной пачки. Один обрывок был белым, второй – синим. К первому хорошо подходила лысина барабанщика. Ко второму – Санькины джинсы.

– Ты куда пропал? – раздраженно спросил Андрей. – Я все ноги отморозил!

Он пошел от истоптанного в танце пятачка, словно боялся, что его заставят исполнить тот же номер на бис.

Еле успевающий за ним Санька поинтересовался:

– Ты можешь объяснить, куда мы идем?

– Ты что, не понял?

– Что не понял?

– Я от ментов сбежал.

– И что дальше? Решил вернуться?

– Не совсем.

– А ты знаешь, сколько дают за побег?

– Не пугай. Ты же сам из зоны бежать пытался, – и хитро, одними щелочками глаз, улыбнулся.

– Не из зоны, а из малолетки. И не пытался, а просто бузил. Если б они меня на попытке побега заарканили, я б по Москве не разгуливал…

Не выпуская из щелей глаз улыбку, Андрей шмыгнул носом, сунул мерзнущие руки в карманы куртки и все-таки объяснил:

– Сейчас мы будем офис Золотовского, этого козла, бомбить!

– Ты чего? – остановился Санька.

– Будем-будем… У него в компьютерах да в сейфе такие улики, что менты сразу от меня отстанут.

– И ты докажешь, что не убивал Волобуева?

– Запросто. И не только это.

По инерции Андрей прошел метров пять и теперь, обернувшись, стоял и смотрел на Саньку вроде бы спокойно, но в осунувшемся лице явно читалась просьба. Всем своим видом он умолял поддержать его, но сказать об этом вслух почему-то не хотел. Или не мог.

– А почему ты разбудил меня одного? Там же еще ребята остались. Виталик, Игорь, Ро…

– Мне нужен ты.

– Почему?

– Потом объясню.

– У тебя все потом.

– Не все. Про Золотовского я тебе уже сказал.

– И кто же убил Волобуева?

– Это тоже потом.

– А если прямо сейчас?

– Ты не поверишь.

Санькины пальцы приподняли воротник куртки. Теперь ветер не сек шею. Затылком он почему-то не ощущался. Возможно, внутри головы все еще находился воздух сна, и ветер с испугом обтекал его.

– Но если мы найдем компромат, то «Мышьяк» кончится, – насупившись, предположил самое вероятное Санька.

– Ничего подобного! Мы создадим новую группу. Я найду другого менеджера. Я не хочу, чтобы этот козел ходил на воле. Ты знаешь, чем он занимался последние два года?

– А зачем мне это знать?

– Он отмывал грязные деньги через шоу-бизнес. И не просто грязные, а наркоденьги. У него куча наркокурьеров. Децибел и…

– А ты сам не можешь?.. Ну, к Золотовскому? – пристально посмотрел Санька на лысого Андрея.

Он до сих пор не воспринимал его, безволосого, как барабанщика Малько. Как будто ворвался в квартиру обритый мужик с голосом и глазами Андрея, а он никак не мог раскусить подмену.

– Я не умею вскрывать сейфы, – четко ответил Малько.

– Ну и что?

– Мне сказали, ты это… медвежатник…

– Кто сказал?

– Не важно.

– Если не скажешь, я не пойду.

– А пойдешь, если…

– Если да, то пойду.

– Венера!

Что-то невидимое защекотало Саньку по ребрам. Туда словно бы проникли шустрые пальцы Венеры и заскользили по коже, заставляя ее покрыться пупырышками. Он не говорил ей, что у него статья не только за ограбление магазина, но и за вскрытие сейфа в этом же магазине. Знать это могли только Косой и Клык. Наверное, и еще кто-то знал, но это уже не играло никакой роли. Он сказал: «Да» – и теперь должен был идти.

– Пошли, – глухо произнес он и сам двинулся первым в направлении улицы, на которой находился офис Золотовского.

– Вот и хорошо. Здесь уже недалеко.

Андрей еле догнал его. У него горело лицо, и уже не требовалось греть руки в карманах. Он ощущал что-то типа любви к Саньке, и от этого самому себе казался глупым маленьким ребенком, который выпросил у отца мороженое и теперь быстро перебирает ножками, чтобы не опоздать к закрытию киоска.

– А как мы туда попадем? – вдруг остановился Санька. – Офис под охранной сигнализацией…

– Я знаю код.

– Откуда?

– От верблюда. Точнее, от того мужика в фуфайке, – кивнул он за спину Саньки. – В его конторе компьютерные кабинеты сдаются под охрану в ту же службу, что и офис Золотовского. Я с вахтером уже давно сдружился. Как знал, что пригодится…

– А ты обстоятельный.

– Стараюсь.

ПЛЕННИКИ ПОНЕВОЛЕ

– Здравствуйте, девушка, – как можно увереннее пробасил в трубку телефона-автомата Андрей. – Золотовский, двадцать пять сорок четыре, Ижевск…

– Семенова. Код принят, – сонно ответила трубка. – А почему так поздно?

– У нас самолет в пять утра, а в офисе – документы. Вчера по глупости забыли.

– Ладно. Входите.

Андрей повесил мокрую и липкую, словно давшую сок, трубку на рычажок и обернулся к Саньке. Солист показался ему еще роднее, чем до этого. Будто это не он, а Санька уговорил дежурную на пульте охранной сигнализации разрешить вскрытие помещения.

Ключами, сделанными со слепков, он быстро открыл бронированную дверь, послушал теплую тишину в офисе и вроде бы успокоил напарника:

– Все идет классно.

Хотя скорее себя успокоил. Входная ручка на бронированной двери ведь тоже была мокрой и липкой.

– Щас, щас, – в темноте нашарил он тумблер, перещелкнул им.

Мигавшая на стене красная лампочка умерла, и сразу стало легко на душе. Как будто лампочка прожигала ее.

– Пошли за мной. Свет не зажигай.

– Тут лоб разбить можно.

– Дай руку.

Санька с удивлением ощутил на своих больных пальцах что-то мокрое и дрожащее. Он никогда не думал, что Андрей может хоть чего-то или кого-то бояться. После гонки в троллейбусе и побега в ржавом сейфовом ящике он выглядел героем без нервов. И вдруг – пот на ладони.

– Здесь – двери, – прохрипел Андрей.

– А почему шепотом? Здесь кто-то есть?

– Вообще-то никого, – уже чуть громче произнес он.

– А что за дверями?

Андрей убрал пальцы. К нему только что опять вернулось ощущение ребенка, которого отец ведет за мороженым. И ему стало стыдно, словно он сказал об этом наваждении вслух. Дальний конец коридора, где располагался кабинет Золотовского, тянул его к себе магнитом, но после вопроса Саньки он должен был остаться на время здесь, потому что только ответом мог загладить накатившее на него чувство вины перед этим светловолосым парнишкой, которого он заставил вместе с собой идти на преступление – взлом служебного помещения.

– В этих комнатах чаще других останавливались курьеры Зо-лотовского, – пояснил он и толкнул белую дверцу от себя.

Она открылась беззвучно, будто тоже слушала Андрея и хотела узнать правду о всех своих постояльцах.

– Вот смотри, – он щелкнул выключателем.

Ослепнув от неожиданного света, Санька прикрыл глаза ладонью и, медленно сдвигая ее по лбу, все-таки рассмотрел обстановку. Она совершенно не отличалась от той, которую он уже видел в другой комнате за белой дверью. Только та располагалась ближе к кабинету Золотовского. Плечо вспомнило цепкие пальцы Лося, а глаза – четыре двухъярусные койки, застеленные казенными синими одеялами, и рюкзак поверх них. В этой комнате стояли все те же армейские двухъярусные кровати, но рюкзака на них не было. Вообще ничего не было. Даже окон.

– А сейчас курьеров нет? – спросил Санька.

– Я полдня с той стороны улицы и со двора сек за окнами. Сейчас – никого. А бывало и по три-четыре в день…

– Крутые «бабки»?

– Тысячи долларов. Десятки тысяч… Вот тут, – показал он на нижний ярус в углу, – один чайник месяц жил. Мы, когда сюда приходили, с ним уже как с родным здоровались. Правда, он отсюда в коридор редко выползал. У него лицо и куртка были какие-то одинаковые, все время измятые. Наверное, он прямо в куртке спал. Все время. И куртка у него идиотская была. Яркая такая. Оранжевая. Золотовский на него орал, чтоб сменил. А он так и не сменил. Жлоб, видно, был. А может, сильно к ней привык.

– Что-то грустно тут. Как в зоне…

– Потом этот мужичок исчез. А где-то через пару недель я случайно узнал, что его сбил самосвал.

– Пьяный, что ли, был?

– Нет, не пьяный… Он убегал от ментов. Его взяли на перевозке наркоты. Как курьера. Где-то в провинции. Золотовский часто так делал. Устраивал человека в какую-нибудь контору на сопровождение грузов, а человек потом заодно с теликами или там жрачкой доставлял наркоту. Когда в Москву, когда из Москвы…

– Круто.

– А знаешь, как он «бабки» отмывал?

– Через заграницу?

– Не-ет! Он завышал прибыли группы «Мышьяк».

– Серьезно?

– Пришло на выступление ползала, а он делает документацию, что аншлаг. И цена билетов – как на Пугачеву. Не подкопаешься. Так пойди докажи в налоговой полиции, откуда у тебя миллион долларов! Сразу за цугундер возьмут. А так все шито-крыто. Налоги уплачены как у самого честного в мире коммерсанта. Живи и радуйся!

Он щелкнул выключателем, и навалившаяся на них тьма показалась еще плотнее, чем до этого.

– Пошли в кабинет этого козла…

Ключ долго не хотел проворачиваться. Ключ явно был в сговоре с Золотовским. А может, просто слепок получился нечетким.

– Дай мне, – попросил Санька.

Ключ не подчинился и ему. Может, потому, что у левой руки не такие чуткие пальцы? Но правую он уже не вынимал из кармана куртки. Даже легкое обжатие, сделанное Андреем у белой двери, вызвало резкую боль. Он тогда еле сдержал себя, чтобы не застонать.

– Может, плечом вышибить? – почему-то на Саньку надавил именно этим плечом Андрей.

– А если свет зажечь?

– Погоди. Чуть не забыл. У меня же фонарик с собой.

Желтый свет облил обивку двери. От нее остро запахло салоном «Жигулей». Наверное, темно-зеленое химическое варево, из которого их изготавливали, кипело в одном котле.

– Нужен нож. Или отвертка, – оттянув закругленный край обивки, предположил Санька.

– Есть нож! Перочинный!

Теплая рукоятка легла Саньке на ладонь. Он плотно обжал ее, уперся острием в язычок английского замка и выщелкнул его.

– Ну, ты крутой! – восхитился Андрей. – Левой рукой! Ты же…

– Это пионерская работа. У нас в детдоме все так могли. Только за такими дверями ничего не было. Персонал все до нас разворовал…

– А здесь кое-что есть!

Желтый круг от фонарика рассек кабинет поперек, ожег письменный стол, огромное кожаное кресло, мертвый экран телевизора в углу и зацепился за сейф.

– Вот он.

Круг закачался из стороны в сторону, будто хотел насквозь протереть дверцу сейфа. Подбежав к нему, Андрей обернулся и, никого не видя, вымолвил:

– Там внутри самое главное!

– Это тебя спасет?

– Это уже никого из вас не спасет! – прохрипела тьма и щелкнула выключателем.

От нахлынувшего в комнату света первым умер желтый круг. Развернувшийся на хриплый голос Андрей наставил фонарик на его обладателя, но фонарик уже не оставлял следов. Там, где должен был появиться ровный желтый круг, стоял, раздвинув циркулем ноги, маленький и строгий мужичок с лицом Золотовского. За ним горой дыбился Лось, и именно лицо Лося со ссадиной на левой щеке и оплывшим, почти напрочь закрывшимся глазом все-таки убедили Андрея, что перед ним – настоящий Золотовский.

– Ну что, падлы, грабануть меня решили? – с иронией в голосе спросил директор.

Вчера в обед он сделал идеальную причесочку в самом наикрутейшем московском салоне, весь вечер ощущал себя заново родившимся, и то, что ночью в спешке пришлось сдирать сетку с волос и наносить непоправимый ущерб укладке, взбесило его сильнее, чем звонок с пульта.

– Думали, что если код знаете, то и вломиться сюда можно? – спрашивал он, не отходя от двери. – Ло-охи! Откуда им знать, что я охрану еще на один пульт дублирую!

Санькин больной кулак медленно выплыл из кармана. Пальцы попытались сжаться у бедра, и Санька чуть не вскрикнул. Пальцы не хотели его выручать. Он провел взглядом по двум окнам, перечеркнутым ромбическим рисунком решеток, и с холодком под сердцем увидел, что в кабинет вошли еще трое: Децибел и два мужика в распахнутых на груди серых костюмах. Децибел оставался все в том же черно-траурном, что и на концерте в кинотеатре. Ни чернота, ни подчеркнутая траурность не шли к его сладкому ди-джеевскому лицу. Мужики в серых костюмах были ниже ростом Лося, но Саньке они показались страшнее нескольких Лосей. У телохранителя Золотовского в единственном живом глазу читалась только ненависть. У мужиков по лицам была густо разлита уверенность палача, пришедшего на любимую работу к плахе.

– Сразу оприходуем? – негромко спросил один из них, и только теперь Санька узнал мордоворотов.

Это были охранники из ночного клуба Серебровского.

– Закрыл? – спросил Золотовский Децибела.

– Ага.

– А Роберту позвонил?

– Ага. Щас приедет.

– Ну, а теперь, Андрюша, расскажи, что привело тебя среди ночи в мое скромное жилище? Спать негде? Ты же теперь бомжик? Или я ошибаюсь?

Включенный фонарик висел в руке Малько. Его желтый глаз подслеповато смотрел на незваных гостей. Главным врагом фонарика почему-то ощущались не люди, мрачно стоящие у дальней стены, а свет, льющийся от потолка, от плафона с двумя лампами дневного света. И фонарик, взлетев за плечо Малько, гранатой шмякнул по этим двум лампам. Под громкий хлопок-разрыв и звуки разбивающегося стекла комнату накрыла тьма. Внутри нее раздались быстрые шаги, сопение, тычки, хриплый вскрик, матерная скороговорка, и, когда вспыхнула белым светом настольная лампа, Санька, стоящий все на том же месте, в углу комнаты, увидел лежащего на паркете Андрея. Он пытался свернуться калачиком и упрямо закрывал лицо руками, но мужики Серебровского с не меньшим упрямством били его ногами. Их поочередное хыканье напоминало работу помпы. Лось стоял чуть в стороне и безразлично смотрел на поверженного Малько. Во всей его позе читалось ожидание. Ему не нужен был Андрей. Он ждал своей жертвы. Санька еще раз попытался сжать пальцы. Они все-таки подчинились, но от боли сыпанула испарина на виски.