Текст книги "Черный Карлик. Легенда о Монтрозе"

Автор книги: Вальтер Скотт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

– Все-таки, мистер Ратклифф, все, что вы рассказываете, есть, по-моему, доказательство того, что он помешанный.

– Нисколько, – возразил Ратклифф, – воображение у него расстроенное, это не подлежит сомнению; и я уже говорил вам, что по временам на него находят припадки буйной вспыльчивости. Но я разумею то, каков он в своем обычном состоянии: он рассуждает неправильно, но вполне способен рассуждать, а это так же отличается от настоящего сумасшествия, как полдень от полуночи. Тот карьерист, который тратит все свое состояние для достижения громкого, но ни к чему не ведущего титула, тот честолюбец, который добивается власти и могущества, не умея ими пользоваться, тот скупец, накопляющий несметные и бесполезные богатства, и тот расточитель, который сорит ими и проживает их бесследно, – все они, и каждый в своем роде, до некоторой степени помешанные. То же понятие приложимо и к преступникам, совершающим чудовищные деяния под влиянием таких пустячных стимулов, которые в глазах здравомыслящих людей несоразмерны ни с ужасами самого действия, ни с вероятием изобличения и кары; так что каждую сильную страсть и всякий приступ буйного гнева можно рассматривать как период краткого безумия.

– Все это хорошо с точки зрения отвлеченной философии, мистер Ратклифф, – отвечала мисс Вэр, – но простите, если я вам замечу, что это звучит вовсе не ободряюще для меня лично, и что я боюсь, особенно в такой поздний час, отправляться к человеку, у которого вы сами признаете расстроенное воображение, хоть и стараетесь объяснить его как можно мягче.

– Поверьте же мне на слово, – сказал Ратклифф, – клянусь вам, что он для вас нисколько не опасен. Но вот чего я до сих пор не говорил вам, из опасения встревожить вас заранее, а теперь должен сказать, потому что мы в виду его жилища. Вон я могу уж различить его в полутьме… Дело в том, что я с вами дальше не поеду, вы должны продолжать путь одни.

– Одна? Но я не смею…

– Это необходимо, – продолжал Ратклифф, – я останусь здесь и буду ждать вас.

– Так, по крайней мере, не трогайтесь с этого места, – сказала мисс Вэр, – однако ведь это очень далеко… вы, пожалуй, не услышите, если я буду кричать о помощи?

– Не бойтесь ничего, – сказал ее проводник, – употребите все старания, чтобы, по крайней мере, не обнаруживать вашей робости. Не забывайте, что его преобладающее и самое мучительное опасение именно в том и состоит, что он считает себя пугалом и сознает, что производит отталкивающее впечатление. Ваш путь пролегает прямо мимо той обвалившейся ветлы: тропинка идет по левую руку от нее, а вправо – болото. До свиданья, поезжайте! Вспомните об угрожающей вам судьбе, это должно пересилить и страх ваш, и колебания.

– Мистер Ратклифф, – сказала Изабелла, – до свиданья. Если вы обманули такую несчастную, как я, то вы навеки утратили право на репутацию честного человека, благородству которого я вверяю себя.

– Ручаюсь вам жизнью, душой своей, – продолжал Ратклифф, усиливая голос, по мере того как она отъезжала все дальше, – вы ничем не рискуете, решительно ничем!

Глава XVI

 
…Время и печали
Свою печать на эту душу клали;
Но если время нужною рукой
Ему воздаст за прежние страданья,
Смягчится в нем и боль воспоминанья
И возвратит душе его покой.
 

Старинная баллада

Мало-помалу голос Ратклиффа замер в отдалении. Изабелла ничего более не слышала, но, оборачиваясь несколько раз, она все-таки могла рассмотреть его фигуру, и это ободряло ее. Вскоре, однако, надвигавшаяся темнота скрыла от нее и это утешительное зрелище. При последнем свете сумерек она очутилась перед хижиной отшельника.

Два раза протягивала она руку к двери и дважды отдергивала ее; наконец решила стукнуть, но так слабо, что биение ее собственного сердца заглушило этот стук. Тогда она стукнула крепче, потом начала повторять удары, учащая их; ею овладело опасение, что не удастся добиться того покровительства, от которого, со слов Ратклиффа, она ожидала так многого, и этот страх пересиливал тот ужас, который внушал ей безобразный вид этого странного покровителя. Наконец она стала громко звать карлика по имени, умоляя отпереть ей дверь.

– Что за жалкая тварь ищет здесь пристанища? – послышался ужасающий голос отшельника. – Ступай прочь! Если болотной птице нужен приют, она ищет его не в гнезде ночного хищника.

– Я пришла к вам, дедушка, – сказала Изабелла, – в крайнюю минуту отчаяния, как вы сами приказали, когда обещали, что ваше сердце и ваша дверь откроются перед моим несчастьем. Я только опасаюсь…

– Ага, – сказал отшельник, – значит, ты – Изабелла Вэр? Чем же ты это докажешь?

– Я принесла вам обратно ту розу, что вы мне дали; она, точно, не успела высохнуть, как меня постигла страшная судьба, предсказанная вами!

– Ну, коли ты принесла залог, – сказал карлик, – то и я сдержу свое слово. Сердце и дверь, запертые для остального человечества, откроются для тебя и для твоих печалей!

Она услышала, как он стал расхаживать внутри домика, потом зажег огонь. Дверные засовы один за другим отодвинулись, и сердце Изабеллы билось все тревожнее по мере того, как уничтожались преграды между нею и хозяином жилища.

Дверь распахнулась, и отшельник появился перед ней, держа в руке железную лампу, осветившую его нескладную фигуру и суровые черты.

– Войди, дочь скорби, – сказал он, – войди в жилище страдания!

Она вошла и, осторожно озираясь, с ужасом заметила, что карлик, поставив лампу на стол, первым делом стал задвигать многочисленные болты, запиравшие изнутри вход в его жилище.

Услыхав визг этих зловещих задвижек, она вздрогнула и вся сжалась; но, вспомнив о предостережении Ратклиффа, постаралась и виду не показать, до чего ей страшно.

Лампа скудно освещала комнату своим трепещущим пламенем, но отшельник, почти не глядя на Изабеллу, движением руки пригласил ее присесть на низкую скамью у камина, а сам поспешил зажечь на очаге охапку сухого бурьяна, который мигом запылал и осветил всю хижину. По одну сторону камина тянулись деревянные полки, на них лежали книги, связки сушеных трав, пара деревянных чашек, тарелки; по другую сторону очага разместились несколько обыкновенных земледельческих орудий, плотничьих и механических инструментов. Там, где должна была стоять кровать, было нечто вроде деревянной рамы или плоского ящика, на дне которого были насыпаны сухой мох и тростник, служившие жесткой постелью отшельнику. Все пространство внутри хижины было не более десяти футов в длину и шести в ширину; помимо упомянутых предметов, вся меблировка состояла из одного стола и двух стульев, срубленных из самого простого дерева.

В этом-то тесном помещении очутилась Изабелла с глазу на глаз с человеком, странная история которого была далеко не успокаивающего свойства, а крайнее уродство и страшное лицо внушали почти суеверный ужас. Он сел против нее на другой стул и, сдвинув свои лохматые брови над проницательными черными глазами, смотрел на нее исподлобья, не говоря ни слова, но, по-видимому, взволнованный множеством противоположных чувств. По другую сторону очага сидела Изабелла, бледная как смерть; ее длинные волосы, отсыревшие от вечерней росы, распустились и покрывали ее грудь и плечи, подобно тому как влажные вымпелы висят на корабельной мачте, после того как буря миновала, прибив корабль к берегу. Карлик первым нарушил молчание, внезапно и резко обратившись к ней с вопросом:

– Женщина, что привело тебя сюда?

– Опасность, угрожающая моему отцу, и ваше собственное приказание, – ответила она тихо, но твердо.

– И ты надеешься, что я помогу тебе?

– Если в вашей власти оказать мне помощь, – отвечала она тем же тоном кроткой покорности.

– А с чего же мне обладать такой властью? – продолжал карлик с горькой усмешкой. – Разве такие, как я, бывают защитниками невинности? Разве мое жилье похоже на палаты тех сильных мира сего, к которым красавицы прибегают с мольбами о спасении? Нет, я посмеялся над тобой, обещав тебе мою помощь!

– Так я уйду и покорюсь своей жестокой судьбе!

– Нет, – молвил карлик, вставая. Встав между нею и дверью, он повелительным движением снова указал ей на стул. – Нет, вы от меня так не отделаетесь; мы еще с вами поговорим. С какой стати одно существо ожидает помощи от другого? Почему каждый не живет сам для себя? Оглянитесь вокруг! Вот я, самый жалкий, самый презренный калека на жизненном поле, ни у кого не просил ни помощи, ни сочувствия. Эти камни таскал я и складывал собственными руками; эту утварь выдолбил себе сам; а вот этим, – прибавил он, с жестокой улыбкой схватившись рукой за длинный кинжал, всегда торчавший у него за поясом под верхним платьем, и вытащив его из ножен настолько, что лезвие сверкнуло при блеске пылавшего камина, – этим, – продолжал он, сунув кинжал обратно за пояс, – могу, коли понадобится, защитить искру жизни, что еще теплится в этом бедном теле, против всех красивых и здоровых молодцов, которые вздумали бы угрожать мне!

Изабелла с великим трудом воздержалась от крика при виде сверкнувшего ножа, однако не крикнула.

– Вот это и есть естественное существование, – продолжал отшельник, – одинокое, независимое, самодовлеющее. Волк не зовет волка на помощь, когда роет свое логовище. И ястреб не просит другого ястреба помочь ему схватить добычу.

– А когда они не в состоянии существовать сами по себе, – сказала Изабелла, справедливо полагая, что ему будет всего понятнее, если и она заговорит с ним таким же метафорическим стилем, – что же с ними тогда будет?

– Пускай умирают. Умрут, будут забыты, и только, – таков общий удел всего человечества.

– То есть таков удел дикарских племен, – сказала Изабелла, – и преимущественно тех, которые осуждены существовать грабежом и хищничеством и не терпят товарищества. Но общий закон природы не таков: даже низшие твари собираются обществами ради взаимной защиты. Что до человечества, оно бы исчезло с лица земли, если бы люди перестали помогать друг другу. С той минуты, как мать пеленает свое дитя, и до той, когда какой-нибудь добрый человек отирает предсмертный пот со лба умирающего, мы не можем жить без чужой помощи. Следовательно, каждый, нуждающийся в помощи, имеет право прибегать за нею к своим ближним, и грех будет тому, кто имеет власть помогать и откажется от этого!

– И с этой-то надеждой, бедная девочка, – сказал отшельник, – явилась ты в эту пустыню, к человеку, который только того и желает, чтобы эта связь между людьми была навеки порвана и чтобы человеческий род извелся и погиб? И неужели ты не побоялась?

– Мои бедствия сильнее страха, – сказала Изабелла с твердостью.

– Разве ты не слыхала от людей, что я связался с силами иного мира, такими же безобразными и злыми, как и я сам? Разве тебе не говорили этого? И ты все-таки пришла в мою келью в час полночный?

– Тот, кому я поклоняюсь, охраняет меня от суеверных ужасов, – сказала Изабелла, но грудь ее тяжело дышала и видно было, с каким трудом она поддерживает в себе бодрость.

– Ого, – молвил карлик, – так ты еще и философствуешь? А ты не подумала о том, что для молоденькой и красивой девушки опасно предаваться во власть существа, настолько ненавидящего человечество, что лучшим для него удовольствием служит искажать, унижать, истреблять прекраснейшие создания природы?

Изабелла сильно струсила, но продолжала отвечать все так же твердо и уверенно.

– Каким бы обидам и огорчениям вы ни подвергались в жизни, вы не способны вымещать их на той, которая вам ничего не сделала, да и никому умышленно не наносила оскорбления, – сказала она.

– Однако, красная девица, – продолжал он, и темные глаза его блеснули лукавым огнем, – мщение ведь сладко, а мстительность – все равно что голодный волк, так и жаждет живого мяса и крови… Как ты думаешь, станет он слушать, как овечка будет ему доказывать свою невинность?

– Несчастный человек, – сказала Изабелла, вставая и глядя на него с большим достоинством, – я не боюсь тех ужасов, которыми вы меня стращаете. Я пренебрегаю подобными намеками. Человек ли вы или бес, вы не решитесь оскорбить женщину, молившую вас о помощи в минуту крайней опасности. Вы не отважитесь на это и не захотите!

– Правду ты сказала, девушка, – отвечал отшельник, – и не посмею, и не захочу. Ступай домой. Не бойся того, чем тебе угрожают. Ты искала моего покровительства – и я буду тебе защитой.

– Но, дедушка… Я сегодня дала согласие на брак с человеком, которого ненавижу; иначе моему отцу грозила неминуемая гибель.

– Сегодня, говоришь? А в котором часу?

– Свадьба назначена до полуночи.

– До полуночи… а уж совсем стемнело, – сказал карлик, – но не бойся, времени будет довольно; я тебя избавлю от этого.

– А мой отец как же? – продолжала Изабелла умоляющим голосом.

– Твой отец, – отвечал карлик, – и был и есть злейший враг мой. Но не бойся. Твоя доброта спасет его. А теперь уйди. Если бы ты осталась со мной подольше, я бы, пожалуй, опять уверовал в человеческие добродетели. Но я знаю, что это пустые грезы, от которых меня давно и жестоко отрезвили. Не страшись ничего. В ту минуту, как станешь перед алтарем, я тебя спасу! Прощай, времени терять нечего, я должен действовать.

Он повел ее к двери хижины, отодвинул засовы и выпустил Изабеллу. Она села на лошадь, которая тем временем паслась внутри первой ограды, и при свете восходящей луны погнала ее к тому месту, где ожидал ее Ратклифф.

– Ну что, успешно ли съездили? – был его первый вопрос.

– Тот, к кому вы меня посылали, надавал мне обещаний, но каким образом сможет он выполнить их?

– Слава богу! – молвил Ратклифф. – В этом не сомневайтесь, выполнит!

В эту минуту раздался пронзительный свист, разнесшийся по всему пустырю.

– Чу! – произнес Ратклифф. – Это он зовет меня. Мисс Вэр, поезжайте домой и оставьте садовую калитку отворенной. От двери на заднюю лестницу у меня есть свой особый ключ.

Второй свисток донесся оттуда же, еще более пронзительный и длинный.

– Сейчас, сейчас! – крикнул Ратклифф и, пришпорив своего коня, стрелой помчался по направлению к хижине отшельника.

Мисс Вэр одна воротилась в замок и благодаря ретивости своей лошади и собственному возбужденному состоянию доехала до дому гораздо скорее, чем ожидала. Она в точности исполнила все указания Ратклиффа, хотя и не знала, к чему они клонятся, и, пустив свою лошадь пастись на лугу перед садом, поспешила в свою комнату, куда ей удалось пройти никем не замеченной.

Открыв дверь своей комнаты, она позвонила и приказала подать свечи. Вместе с прислугой, отвечавшей на звонок, пришел и ее отец.

– Я два раза подходил к твоей двери, – сказал он, – в течение тех двух часов, что мы расстались; но так как не слыхал твоего голоса, я боялся, не захворала ли ты.

– Милый папенька, – сказала она, – позвольте вам напомнить данное мне обещание: вы были так добры, что согласились предоставить мне провести в уединении последние часы моей свободы; дайте же мне ими насладиться без помехи и продлите, насколько возможно, даруемую мне отсрочку.

– Об этом я позабочусь, – сказал отец, – никто больше не потревожит тебя. Но что за беспорядок в твоем туалете? Ты совсем растрепалась. Чтобы этого не было, когда я приду за тобой, жертва только тогда может быть благодетельна, когда ее приносят добровольно.

– Вот как, – сказала она, – в таком случае не бойтесь, папенька! Жертва будет разукрашена.

Глава XVII

Что-то непохоже на свадьбу!

Шекспир. «Много шума из ничего»

Капелла замка Эллисло, где должно было произойти это зловещее бракосочетание, была построена гораздо прежде самого замка, хотя и он был очень старинным зданием. Еще до того времени, как войны между Шотландией и Англией сделались таким обычным и продолжительным явлением, что все жилые постройки по обеим сторонам границ принимали воинственный и крепостной характер, Эллисло было монастырским поселением, или, как полагают антикварии, поселением богатейшего аббатства Джедбергского. Случайности войны и взаимные захваты враждующих сторон давно изменили границы первоначальных владений. На развалинах монастыря вырос феодальный замок, а монастырская капелла вошла в состав его постройки.

Это здание, со своими круглыми сводами и массивными колоннами, простота которых доказывала их принадлежность к так называемому саксонскому периоду нашей архитектуры, носило во все времена самый темный и мрачный характер. Внутри его были фамильные усыпальницы феодальных владык, а в прежние времена там же были склепы для монастырской братии.

На этот раз капелла была еще мрачнее обыкновенного, потому что ради предстоящего случая ее осветили несколькими дымными, смоляными факелами, которые вблизи горели желтым огнем, а на некотором расстоянии были окружены тусклым, красным сиянием, происходившим от их собственного дыма, далее же была уже густая тьма, из-за которой нельзя было судить о настоящих размерах капеллы, и она казалась необъятной. Попытки украсить ее несколькими разрозненными и наскоро собранными предметами были вполне неудачны и, скорее, способствовали усилению унылого впечатления. Обрывки старинных шпалер, содранные со стен других комнат, были неуклюже развешаны по стенам капеллы, чередуясь с гербовыми щитами и надгробными памятниками, рассеянными по всему зданию. По бокам алтаря возвышались два мавзолея совершенно различного характера: на первом была каменная фигура монаха или какого-то изможденного отшельника, умершего в ангельском чине; он был в пелерине с капюшоном, с четками в сложенных руках, коленопреклоненный в молитвенной позе и с головой, поднятой вверх. По другую сторону алтаря стоял памятник в итальянском вкусе, из чистейшего белого мрамора и настоящей художественной работы. Он был посвящен памяти покойной матери Изабеллы, миссис Вэр, которая была изображена лежащей на смертном одре, а возле нее плачущий ангел, отвернувшись, гасил огонь догорающей лампады, служившей эмблемой ее быстрой кончины. Эта группа была в высшей степени изящным памятником искусства, но казалась как-то некстати среди грубой и суровой обстановки остального здания. Многие дивились, иные даже возмущались тем, что Эллисло, при жизни своей супруги обращавшийся с ней далеко не любезно, вздумал после ее смерти соорудить ей такой драгоценный памятник своей притворной скорби; но потом нашлись люди, которые вполне очистили его от подозрений в подобном лицемерии, доказав, что мраморный мавзолей был заказан и выполнен под руководством мистера Ратклиффа, и притом на его собственный счет.

Перед этими монументами собрались теперь свободные гости. Их было немного; из числа обедавших в замке многие разъехались по домам ради спешных приготовлений к походу, притом обстоятельства были таковы, что мистер Вэр вовсе не желал лишних свидетелей и пригласил в церковь ровно столько родственников, сколько было необходимо по обычаям страны. Ближе всех к алтарю стоял сэр Фредерик Лэнгли, мрачный, угрюмый и задумчивый даже более, чем обыкновенно. Рядом с ним Маршал, взявший на себя роль шафера. Беспечная шутливость этого юного джентльмена, и не думавшего стесняться ни при каких обстоятельствах, еще резче оттеняла сердитое выражение на лице жениха.

– А невеста еще так и не выходила из своей комнаты, – шептал Маршал сэру Фредерику. – Надеюсь, что нам не придется прибегать к тем насильственным мерам, какие были в употреблении у древних римлян, как нам преподавали в школе. Моей прелестной кузине не поздоровится, коли два дня кряду ее будут похищать, хоть я и должен сознаться, что она стоит того.

Сэр Фредерик притворился, что не слышит этих речей, и, отвернувшись в другую сторону, начал напевать себе что-то под нос, но Маршал не унимался.

– Вот тоже пастор Хобблер, я думаю, как на иголках: его позвали и велели готовиться к радостному торжеству в ту самую минуту, как он с успехом откупорил третью бутылочку. Смотрите не подведите его под строжайший выговор со стороны духовного начальства, потому что по церковным правилам, кажется, не дозволяется венчать в такие поздние часы… А-а, вот и Эллисло, и с ним моя прекрасная кузина! Ей-богу, прекраснее, чем когда-либо, только бледна как смерть и еле держится на ногах. Слушайте, господин баронет, если она не совсем охотно скажет «да», то свадьбы не будет, что бы там ни случилось, я вам наперед говорю.

– Свадьбы не будет, сэр? – переспросил сэр Фредерик громким шепотом и таким тоном, который показывал, с каким трудом он сдерживает свой гнев.

– Да, так-таки и не будет, – отвечал Маршал. – За это уж я ручаюсь, и вот вам моя рука.

Сэр Фредерик Лэнгли взял его руку, сжал до боли и проговорил тихим шепотом:

– Маршал, я вам это припомню. – Затем он оттолкнул его руку.

– О, я и сам не забуду, – сказал Маршал. – Мне еще не случалось произносить таких слов, за которые моя рука не была бы готова отвечать во всякое время. Пожалуйте сюда, моя прекрасная кузина, и скажите мне: по своей ли доброй воле и свободному выбору вы намерены признать сего благородного рыцаря своим властелином и супругом? Потому что, если вы на этот счет хоть сколько-нибудь сомневаетесь, отступайте и уходите прочь, он на вас не женится.

– С ума вы сходите, Маршал? – сказал Эллисло, который в качестве его бывшего опекуна часто принимал еще с ним авторитетный тон. – Неужели вы полагаете, что я способен насильно влачить мою дочь к алтарю и что она сюда явилась не по собственному желанию?

– Пустяки, Эллисло, – возразил юный джентльмен, – никогда я этому не поверю! У нее полны глаза слез, а личико бледнее ее белого платья. Во имя простого человеколюбия я должен настоять на том, чтобы церемония была отложена до завтра.

– Вечно ты мешаешься не в свое дело! Это, наконец, несносно! Она сейчас сама скажет тебе, что церемония назначена именно сегодня по ее желанию. Изабелла, милая моя, скажи, так ли это?

– Так, – отвечала Изабелла умирающим голосом. – Видно, не будет мне помощи ни от Бога, ни от людей…

Но присутствующие расслышали одно только первое слово, остальные она произнесла беззвучно. Маршал пожал плечами и отступил, а Эллисло подвел или, скорее, подтащил дочь к алтарю. Сэр Фредерик выступил вперед и стал с нею рядом. Священник раскрыл требник и взглянул на мистера Вэра, ожидая, когда он велит начать.

– Начинайте! – сказал Вэр.

Но в эту минуту раздался голос, исходивший как будто из гробницы его жены, но такой громкий и резкий, что от него пошел гул по всей церкви. Этот голос произнес:

– Перестаньте!

Все замерли на месте, безмолвно переглядываясь, и при наступившей тишине где-то в отдаленных покоях замка послышались глухой шум и топот и как будто звон оружия.

Потом все стихло.

– Это что еще за выдумки? – сказал сэр Фредерик, яростно оглядываясь и вперив сначала в Эллисло, потом в Маршала злобные и подозрительные взгляды.

– Кто-нибудь из гостей зашумел в нетрезвом виде, – сказал Эллисло, сам сильно сконфуженный, – ради сегодняшнего торжества мы должны быть снисходительны к подобным проявлениям. Прошу вас начать богослужение.

Священник опять взялся за книгу, но не успел он произнести ни слова, как из того же пункта раздался все тот же голос и то же воспрещение.

Женская прислуга с криками испуга выбежала из церкви; джентльмены схватились за шпаги. Все были еще под впечатлением этого странного перерыва, как вдруг из-за мраморного памятника выступил карлик и стал перед мистером Вэром.

Появление этого странного и уродливого существа, особенно в таком месте и при таких обстоятельствах, на всех подействовало удручающим образом, но мистер Вэр был поражен как громом; выпустив руку дочери, он, шатаясь, прислонился к ближайшей колонне и, обхватив ее обеими руками, прильнул к ней лбом.

– Это кто такой, – сказал сэр Фредерик, – и чего ему здесь нужно?

– Я пришел объявить вам, – сказал карлик своим обычным язвительным тоном, – что вступающая в брак девица не есть наследница поместья Эллисло, ни замка Маули-холл, ни Полвертона, ни единой пяди земли, иначе как с моего ведома и согласия; а тебе я такого согласия, конечно, не дам, – продолжал он, обращаясь непосредственно к сэру Фредерику Лэнгли. – Преклони колена и благодари Бога за то, что я помешал тебе сочетаться браком с такими качествами, которые тебе вполне чужды: она бесприданница, неимущая, добродетельная, невинная и правдивая девушка. А ты, неблагодарный негодяй, – обратился он к Эллисло, – чем теперь оправдаешь свою подлую уловку? Ради собственного спасения ты хотел продать родную дочь; а в голодный год ты бы ее зарезал и съел, чтобы насытиться? Да, закрывай лицо руками! Должно быть, стыдно тебе смотреть на того, чье бренное тело ты держал в оковах, чью руку подвигнул на преступление, а душу наполнил мучением. Еще раз тебя спасает добродетель той, что зовет тебя отцом; ступай прочь отсюда, и пусть мое прощение и благодеяния, которыми я тебя осыпаю, превратятся в пылающие уголья, и падут на твою голову, и иссушат твой мозг, как ты иссушил мой!

Эллисло в безмолвном отчаянии воздел руки к небу и ушел из капеллы.

– Пойди за ним, Губерт Ратклифф, – сказал карлик, – и сообщи ему о моем решении. Он будет очень доволен. Ему лишь бы дышать на воле да сорить деньгами, только в этом и видит счастье.

– Я все-таки ничего не понимаю, – сказал сэр Фредерик Лэнгли, – но мы здесь образовали вооруженный отряд джентльменов, сторонников короля Иакова Восьмого, и нам все равно, сэр, точно ли вы сэр Эдуард Маули, которого считали давно умершим в заключении, или вы облыжно приняли на себя его имя и титул; но мы задержим вас до тех пор, покуда ваше появление здесь, в такую минуту, не получит достаточного объяснения. Нам нежелательно иметь здесь шпионов. Друзья мои, возьмите его!

Но испуганная челядь отступила, не решаясь повиноваться.

Тогда сэр Фредерик сам двинулся вперед, как бы намереваясь схватить карлика собственными руками; но тут его неожиданно остановило блестящее острие бердыша, направленного в его грудь дюжей рукой Габби Эллиота.

– Я вас проткну насквозь, коли вы его хоть пальцем тронете, – молвил фермер очень решительно, – подайтесь назад, не то наткнетесь! Никому не дам обидеть Элши; он нам добрый сосед и всегда готов помочь человеку в нужде! И хоть вы его считаете, может быть, калекой, а попробуйте подать ему руку, так ручаюсь, что у вас из-под ногтей кровь пойдет, с ним тоже шутки плохи! Наш Элши, коли ухватит тебя, так что твои кузнечные клещи!

– Зачем вы сюда явились, Эллиот, – сказал Маршал, – и кто вас просил вмешиваться?

– А вот видите ли, Маршал-Уэльс, – отвечал Габби, – я здесь не один, а со мной еще десятка два-три молодцов, и явились мы от моего имени, да еще от имени короля… или королевы, что ли?.. А также от имени мудрого Элши, чтобы водворить мир, да кстати уж отплатить хозяину Эллисло за то, что он у меня натворил. Небось слышали вы, какой вкусный завтрак задали мне вчера поутру? Ну, я узнал, что это было сделано по его распоряжению, вот и явился задать ему ужин. И напрасно вы хватаетесь за шпаги, джентльмены: замок в наших руках и достался нам не больно дорого. Мы застали все двери настежь, а народ у вас так нализался, что обезоружить людей ничего не стоило; мы отобрали сабли и пистолеты так же легко, как горох шелушили.

Маршал бросился вон из капеллы, но тотчас вернулся назад.

– А ведь это правда, ей-богу! – воскликнул он. – Сэр Фредерик, дом полон вооруженных людей, а наши скоты все пьяны и обезоружены. Обнажайте шпагу и пробьемся как-нибудь!

– Постойте, постойте! – крикнул им Габби. – Вы погодите, послушайте! Мы вам зла не желаем; но, как вы стали за короля Иакова да за прелатов, вот и мы по-старому, по-соседски, стали за свой закон и за свою церковь; только мы и волоса с вашей головы не тронем, коли вы спокойно разойдетесь по домам. А это будет, право, всего лучше, потому что из Лондона пришли верные вести, что этот Бэнг или Бинг… ну, все равно, как его звать; одним словом, отогнал он от наших берегов французские корабли и того нового короля; так не лучше ли вам удовольствоваться нашей старушкой Нэнси, покудова что?

Вошедший в эту минуту Ратклифф подтвердил точность известий, столь неблагоприятных для партии якобитов. Сэр Фредерик в ту же минуту, ни с кем не простившись, ушел и, собрав кое-как тех из своих служителей, которые оказались способны за ним следовать, уехал из замка.

– А вы, Маршал, что намерены делать? – спросил Ратклифф.

– И сам не знаю, право, – отвечал тот, улыбаясь, – душа у меня слишком велика, а карманы слишком пусты, чтобы я мог последовать примеру доблестного жениха. Это не в моей натуре, да и не стоит того!

– Так вы просто отошлите назад своих людей, а сами посидите спокойно, ничего и не будет; ведь кампания еще не начиналась и открытого восстания не было.

– Э, стоит ли об этом говорить! – сказал Эллиот. – Станем опять жить приятелями, вот и ладно будет. Я ни на кого зла не имею, кроме этого черта, Уэстбернфлета; ну, да я ему уж задал препорядочно. Только вот досада! Как только я его хватил раза три палашом, он – прыг в окошко, да и бултыхнулся в ров с водой, а там и поплыл на другой берег, точно дикая утка. Парень ловкий, что и говорить: одну красную девицу утром уволок, а другую вечером! Меньше ему никак нельзя, извольте видеть! Ну, постой же, коли он подобру-поздорову не уберется из наших краев, я его сам уберу, да! Потому что никакого соглашения у нас с ним в Кэстлтоне не будет; его приятели сами от него отступились.

Во время общей суматохи Изабелла бросилась к ногам своего родственника, сэра Эдуарда Маули, ибо так мы должны отныне звать отшельника. Она со слезами выражала ему свою благодарность и умоляла простить ее отца. Когда общее смятение и беспорядок несколько утихли, взоры всех обратились на них.

Мисс Вэр преклонила колена возле гробницы своей матери, и все заметили удивительное сходство ее лица с чертами мраморного изваяния. Держа руку карлика, она беспрестанно целовала ее и обливала слезами. Он стоял безмолвно и почти неподвижно, глядя то на лицо статуи, то на ее подобие, преклоненное у его ног.

Наконец крупные слезы, повисшие на его ресницах, покатились по щекам, и он отер их рукой.

– Я думал, – сказал он, – что уж совсем разучился плакать, но мы плачем, едва родившись на свет, и, как видно, источник слез не иссякает в нас до самой могилы. Но хоть и растаяло мое сердце, а решение остается неизменно. В эту минуту расстаюсь навеки и сразу со всем, что мне дорого как в прошлом, – он взглянул на памятник, – так и в настоящем, – тут он перевел глаза на Изабеллу и сжал ее руку в своей. – Нет, не трать слов понапрасну! Не пытайся поколебать мою решимость! Ничто не изменит ее; ты больше не увидишь этого безобразного калеку и ничего о нем не услышишь. Для тебя я умру прежде, нежели действительно буду лежать в могиле, а ты думай обо мне как о друге, избавившемся от тяжких трудов и греховных деяний бытия!