Текст книги " Мне спустит шлюпку капитан"

Автор книги: Валида Будакиду

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Девочки же рождаются у «бракодэлов» и «слабаков». (Бракоделов и слабаков.) Это в семье с глубокими знаниями генетики даже не обсуждалось!

Потом эта девочка всё же росла, убирая, стирая, готовя, присматривая, чтоб знала о семейных заботах не понаслышке, чтоб не было времени забивать голову разными мыслями, чтоб воспитывалась в строгости и «целомудрии». Папины родственники, правда, о существовании этого слова даже не подозревали, и поэтому «это» называлось просто «чэсная» (честная). Образования в виде школьной программы восьмилетки на подаренные тройки обычно хватало для подготовки к продолжению женских обязанностей в новой, мужниной семье. И выходили замуж «чесния дэвышки» лет в тринадцать-четырнадцать. Их даже не успевали из пионеров иногда принять в комсомол. «Интересно, что же всё-таки лучше, – рассуждала Аделаида, когда узнавала, что её очередную двоюродную племянницу „украли замуж“, – лучше замуж или лучше поступить в комсомол?» Слово «замуж» вообще как-то щекотало Аделаиду и будило разные интересные мысли, от которых она краснела. Ей очень хотелось хоть раз поговорить с какой-нибудь из племянниц, чтоб та рассказала ей хоть капельку, как «это бывает»… ну «это»… когда «муж» целуется… Интересно – это приятно? Да… пожалуй, должно быть неплохо… Но племянницы, как только выходили замуж, становились как тётки… вечно чем-то занятыми и очень серьёзными.

Аделаида тогда вообще не знала о законах СССР, в которых говорится, что в брак имеет право вступить лицо, достигшее 18 лет. А всё остальное подходит под статью о педофилии. Но Аделаида бы всё равно не поверила! Если это правда, так что тогда, надо полгорода сажать, что ли?! Какая глупость!

Замужество, как впоследствии поняла Аделаида, вообще было единственной причиной, оправдывающей присутствие «дэвушки» на Земле. Она думала, что это только в папиной деревне. Но, став постарше, поняла – так во всём мире! И мама то же самое говорила. Ей начало становиться стыдно за то, что она – не мальчик! Она подвела папу – это раз! И теперь всю жизнь должна искуплять свою вину – это два!

Для всех девочек с детства собирали «приданое» в виде банных полотенец, пододеяльников и посуды. Всё это складывалось в чемоданы, потому что сундуки кто-то назвал «не модными» и их повыбрасывали. Качество невесты определялось и её родством, и отзывами «нашых сэлэнских» (жителей нашей деревни), и методом осмотра простыни наутро после первой брачной ночи. Наутро мать и замужняя сестра жениха входили к новобрачным в комнату и внимательно осматривали кровать. От детей, в принципе, все эти детали не особенно и скрывались, хоть и вроде как обсуждались шёпотом, потому что «дэвушка» с самого рожденья должна была знать предъявленные к её жизни требования.

Пригодность жениха определялась принадлежностью его к авторитетному клану, желательно из их же деревни, а так же способностью юноши физически работать и ответом на вопрос:

– За сколко рубли калцо для дэвушки? (За сколько рублей кольцо для девушки?) Позже ко всем аналитическим параметрам добавился тест (по отношению к мужчине, конечно, потому что женщине это ни к чему – её место «ражат дэтэй» (рожать детей):

– Дыплом вар? (Диплом есть?)

Наличие диплома не было необходимостью, но в глазах невестовой родни давало будущему зятю бонусы. Сама мысль о дипломе, о высшем образовании затесалась в сознание односельчан как-то незаметно. Просто в деревне открыли школу и пара-тройка учителей, привезённых для преподавания в этой школе, держались гоголями, ели по утрам белый хлеб с молоком и носили настоящие брюки с пуговицами. Деревенских это крайне возбуждало и они все как один в глубине души завидовали сельским учителям и хотели стать на них похожими. «Учитэл» с ударением на последний слог имел в деревне статус, приравненный к статусу современного вора в законе: авторитет, неприступность, строгость мыслей, взглядов; непробиваемое лицо. А так как в деревне жили одни греки, правда, туркоязычные, но «грэки», им всем казалось, что таким образом они становятся похожими на античных философов. Они, скорее всего, считали, что обуваясь в маску «неприступности», они становятся Аристотелями, Демосфенами и Демокритами в одном лице. Как они сами о себе говорили: вся мужская половина деревни «чэрэшур силно» знала историю. Причём ёмким словом «история» определялась исключительно история Древней Эллады – точнее, вся деревня очень тщательно изучила книгу под названием «Легенды и мифы Древней Греции». Они знали – у Зевса было две жены, а Аполлон вожделел всё, что шевелилось, включая крупный рогатый скот, и это определяло для них познание «истории Греции». О полнейшем разврате, царившем в Древней Греции, описанном именно в этих «Легендах и Мифах» деревенские рассуждать не любили, совершенно прощая античным богам все их весёлые «шалости» в виде неукротимого желания к совокуплениям и обжорству, обожали «своих богов» и страшно ими гордились. Они считали себя христианами, иногда крестили детей, но их понятие о Боге было каким-то местечковым и странным. Они называли своих детей именами античных богов – Гера, Дионис, Аполлон и продолжали блюсти средневековые языческие обряды в виде принесения «жертв» – резания баранов, телят и т. д. и мазания кровью убиенного животного того, в честь кого эта «жертва» была принесена. Это мог быть, к примеру, трёхлетний ребёнок, недавно выписанный из больницы. Его родители, воздавая честь «богам», в благодарность приглашали своих родственников на пикничок. «Мужчины» прилюдно отрезали голову у мирно пасшегося до этой минуты парнокопытного, вешали его на дерево за задние ноги и сдирали с него голыми руками шкуру. Это делалось с большой сноровкой – между шкурой и парными боками надо было засовывать кулак и продвигать его ниже и ниже, при этом ржать от удовольствия как лошадь и болтать с советчиками. Там же, под деревьями жарили, пекли, варили в гигантских «гаструлах» (кастрюлях) бывшее пять минут назад живым мясо. Вокруг бегали дети, голодные, совершенно ошалевшие от запахов, и среди них один, с большим кровавым крестом на лбу – центр внимания – виновник торжества.

Их традиции, обычаи, веками не менявшиеся и даже молью не тронутые законы то ли язычества, то ли какой другой веры, но почему-то привязанной к христианской церкви – самые нужные и прекрасные! Всё же остальное – уродливо, нехорошо и растлевающе. Папа окончил два разных педагогических института и два разных факультета, надеясь при полном параде вернуться в родное село, чтоб тоже публично кушать по утрам белый хлеб и на приветствие односельчан гордо кивать в ответ с высоты своего величия. Однако жизнь повернулась иначе: как-то раз, когда папа вместе с другими сельчанами спустился в «Балшой Город» менять табак и картошку на поношенные штаны, он встретил городскую «тэвучку» (девушку), которая произвела на него неизгладимое впечатление своей уверенностью, манерой «держаться», интеллектом и образованностью. Она не боялась переходить дорогу, по которой туда-сюда ездили огромные железные машины, знала название всех одинаковых улиц Большого Города, с некоторыми людьми здоровалась и чувствовала себя совершенно свободно. Она тоже, казалось, обрадовалась этому знакомству, потому что у папы были широкие плечи и узкая талия. Тогда папа решил больше в родное село не возвращаться и быть городским. Он женился на маме и за мощность характера, которым сам явно не обладал, стал боготворить её не меньше, чем его «селенские» (односельчане) всю историю Древней Греции и двенадцать богов в придачу. Мама с папой поселились в Большом Городе. Мама, взяв на себя роль «жертвенного агнца», решила сделать вид, что приняла решение положить всю свою жизнь без остатка на «духовный рост» и «облагораживание» мужа с внешностью бога Аполлона, бывшего жителя села, до которого «эдеш, эдеш» (едешь, едешь)…

В их дом в городе, когда Аделаида была маленькой, несколько раз приезжали какие-то родственники из деревни. В непривычной обстановке они хмурились ещё больше, были одеты во всё чёрное и очень громко разговаривали почему-то на турецком. А когда не разговаривали, на их угрюмых лицах блуждало агрессивно-настороженное выражение. Родственники словно находились в постоянном ожидании посягательств на их честь как минимум мамонта, забывшего вымереть вместе с остальными. Чтоб не опозорить память о доблестных героях Древней Эллады, родственники всегда были готовы дать сексуально озабоченному мамонту отпор! Они выставляли грудь вперёд и постоянно вертели головой, оглядываясь по сторонам. При этом в их глазах пластом застывшей лавы лежал вопрос:

– А, што будэт што?

В переводе на советский русский язык это значило:

 
Нам нет преград
Ни в море, ни на суше!
 

Племянники папы как-то всё-таки его стеснялись и уважали за неимоверную физическую силу. Хоть они по возрасту и были с папой почти ровесниками, но «бракадэл» в лицо его не называл никто. Это было уже младшее поколение «нашых селенских», к тому же понемногу перебиравшихся в город. «Бракодэлам» не называли, но и никакой радости по случаю принадлежности Аделаиды к их фамилии тоже не испытывали. В свои редкие посещения дяди, неизменно хвалили Сёму:

– Малшик нам очэн панравился! Черушур! (Мальчик нам очень понравился. Чересчур!)

Аделаида стояла в дверях, провожая их взглядом.

«Почему они делают вид, что меня вообще не замечают? – думала она. – Почему со мной никто так и не заговорил? Я же могу столько интересного рассказать! Почему понравился только „малшик“? От того, что я „дэвучка“ – я не человек?! Или они меня не видят, потому что я… ну… как это сказать… не то, чтобы очень толстая и страшная, а… ну, у меня нет шеи? Ну и что? Я же обязательно потом похудею! Меня, как и всех, тоже потом замуж возьмут! Или они думают, что не возьмут потому, что я толстая, а другие будут считать, что не взяли, потому что я тоже „шансонэтка“?! Или разве со мной совсем неинтересно? Но родственники совсем меня не знают!» А если не знаешь – как можно сказать: нравится тебе человек или нет? Почему они всегда говорят не «сын» и не «Семён», а «малшик»? Они и про своих детей так говорят:

– Мена тва малшик эст! (У меня есть два мальчика.)

Не «два сына», а именно «тва малшик».

Как-то странно всё это… странно, непонятно и… очень некрасиво…

А в русском учебнике истории, там, где про революцию и парад на Красной площади, на картинках видно, как идут папа, мама, дочка с косичками и сыночек маленький. И кажется, они не стесняются, что у дочки, которая почти Аделаидина ровесница, коротенькая юбка, и они, кажется, не стесняются, что она вообще девочка и лезет вперёд!

– Пап, бабушка работала, дед курил «папрос», а что вы делали? Дети, я имею в виду.

– Ну, дадя Ёрго жэнился когда ми с Янисом бил малэнки и ушол аделна. Ми работали в колхозе. Касит траву начинали когда солнце пачти вишло и канчали ночу. Мнэ дажэ медал дали «За доблесны труд». Мнэ тринацать лэт било, преставляэш?! Я тринацат лэт работал, а тин э можеш «пяторки» палучит! Тин э забила? Скоро вторник, я апяг в школу приду! Тагда сматри! (Дядя Ёрго женился, когда мы с Янисом были маленькие, и ушёл жить отдельно. Мы работали в колхозе. Косить траву начинали, когда солнце почти вышло, и заканчивали ночью. Мне даже медаль дали «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны». Мне тогда тринадцать лет было, представляешь? Я в тринадцать лет уже работал, а ты не можешь «пятёрки» получать!)

– Дядя Янис с тобой работал?

– Канэшна! Знаэш, как работали? Отстават от взрослих нелзя, потому что задние подходят и если апоздаешь – каса по ногам даст. (Конечно! Знаешь как работали? Отставать от взрослых было нельзя, потому что задние нагоняли, и если опаздываешь, могли полоснуть косой по ногам.)

– А когда свободное время было, что делали?

– У нас аткуда свабодни время била?!. Сперва сажали, сеяли, потом прополка дэлали, паливали, выращивали. Картошку чистили от каларадски жук, пшеницу саранча кушала. Потом уже сабирали, насили пшеницу мешками в город, на хлэб мэняли.

– Ходили пешком?! Это же так далеко!

– Зачэм далеко?! Утром видэш, вэчэр уже там. Заготавливали корм для каров на зиму. Адын раз карова родыл болнова тиелонка. Мне его жалко бил оставлят – там холодно било. Я на руках ночу стал принасит эво дамой и спатс ним. Утром апят относил. Потом тэлёнок уже вирос, поправился, а я эво ешо насил на руках туда-суда…

– Ты был таким сильным?!

Э-э-х! Что сказат… Один раз к нам в дэрэвню приэхал цирк, и сказал, что будэт виступать силач. Вишал мущина в полосатам купалнике и стал гири брасат. Ми всэ как начали свистэт! Патом пабэжали, принэсли с улицы один длинни-длинни рэлс. Я палажил этотрэлс на плэчо и полдэрэвни павесилса с адной стараны, полдэрэвни – другой. Я стаял посэрэдинэ и этот рэлс сагнулся!

– Правда?!

– Хочэш спраси у каво хочэш! Вот када придут нашы, спраси – они тэбэ раскажут!

– Как я спрошу, если они со мной не разговаривают?!

– Пачэму нэ разгавариваут? Нэ гавари глупасти!

Чем приставать с расспросами к родственникам, которые её в упор не видят, Аделаида предпочитает соглашаться со всем сказанным папой:

– Верю, верю, чего мне спрашивать… А ещё что делали?

– Эщо поливали табак. У нас била землиа, и мая мама сажал табак.

– Зачем он ей?!

– Нэ эму, папе! Он курыл.

– Столько курил?!

– Ну, вабще многа курил. Мы втраём – я, Янис и наша мама спэрва сажали табак, патом насили воду вёдрами из рэки паливали, патом сабирали эво, раскладивали, сушили, переварачивали листя, патом нарэзали, потом…

– Потом дед курил, да?

– Да. Он дажэ ночу вставал курил.

– Так чего он сам воду не носил?!

– Он балной бил.

– Чем?! И если он был таким больным, что не работал, то разве больным можно столько курить?! Может, он от табака заболел?! Чем больной?

– Нэ знаю… Нэ сказал… Токо сидэл и курил. Человэк если не балной сгоко на адном местэ сидэт нэ можэт. Он ходит должэн, работат, чем-нибудь интэрэсаваца…

– Но больной и курить по ночам не может! Или лечить его надо было, в больницу везти, что ли…

– Мой атэц никада в жизни к врачам нэ хадыл! Даже к фелшерице! И матэри не разрешал. Мая мама всех нас радил дома! Соседки пришли, памагли. Что плахова? Мы – дэти все здоровыэ и нармалныэ! Зачэм аца в балницу атнэсти надо било? Он никаму не мэшал! Просто сидэл челавек и курил. Всё!

– Так бабушка почти одна всё время работала и вас вырастила?! И ещё за ним смотрела!

– Эээ! А кто должэн за дэтми сматрэт?! Женщина далжна! Зачэм тагда женилса? Здаровая, рабатащая – и сматрэла! Что ошо далжна била дэлат? Ти уроки сдэлала? – Аделаида только что было удивилась, что папа разговаривает с ней уже в течение десяти минут и только разочек вспомнил про «вторник», который «скоро». – Сматри: сейчас сидышь, разние глупасти балтаешь, а завтра «четвёрку» палучиш и ты знаэшь, что патом будэт!

Аделаида знала, и доподлинно…

Только было страшно обидно, что она никогда не могла поговорить с папой нормально и столько, сколько ей надо. Ей хотелось так многое спросить, так о многом узнать, что-то пообсуждать, о чём-то, может, даже поспорить. Но когда ему что-то не нравилось, или он просто считал, что слишком много времени уделил беседам с Аделаидой, папа неизменно вспоминал про возможную «четвёрку» и строго говорил:

– Кисли разгавор нэ завады! Иди эшо уроки пасмотри! Пасматри в школе што творица!

Так и разбивались все попытки познания семейных историй об запрет на «потэру времэни» и «глупасты», то есть «кисли разгавори». Это объяснялось родительской строгостью и серьёзным отношением к школьному учебному процессу…

Глава 5

И всё-таки с папой нередко было здорово!

Иногда мама бывала в неплохом настроении, и её одолевали светлые воспоминания. Она рассказывала, как Аделаида грудным ребёнком переводилась на манную кашу, то есть, как ей начинали давать прикорм. Аделаида, оказывается, не понимала, почему поток пищи во рту не постоянен, как в сиське, – сосешь – течёт, сосёшь – течёт, и, не дожидаясь следующей ложки, начинала «орать».

– Тогда мы с папой взяли две ложки, – смеялась мама, – и стали кормить тебя в две руки: ложка в рот, а вторая уже наготове! И сиську ты сосала до одурения! Уже засыпаешь, а всё не отпускаешь! Или сколько раз я купалась, а ты просыпалась и начинала плакать…

– Да! – вступал в беседу папа, – и мама милная, милная, нэмного витирала и бежала тэбе кармит! А что дэлат?! галодни ребёнок, плакала! (Да! И мама мыльная, мыльная, немного обтиралась и бежала тебя кормить. А что делать?!)

– Мам! – Аделаида вместо того, чтоб умиляться, как последняя дура, не понимала. – Мам, а во дворе все женщины детям дают пустышку, чтоб они засыпали! Чего мне её не давали, чтоб я тебя столько не мучила?

– Да! Ещё этого не хватало, чтоб ты резину сосала! И не брала ты её! Пару раз я попробовала, а ты тьфу! И летела эта пустышка на пол. Вот купаюсь я, да, а тебе вдруг приспичило! Вот приспичило! Орёшь, как ненормальная. Ия… – мамин голос то срывался, то становился таким несчастным, таким жалостливым, что хотелось заплакать, – и я мыльная-мыльная выхожу из ванны, бегу к тебе, только чтоб тебе угодить! Ещё у тебя была привычка просыпаться в шесть часов утра и плакать, – продолжала вспоминать мама, – папа каждый день тебя тихонько, чтоб я не проснулась, одевал и возил погулять в парк. Особенно хорошо было зимой, – ёжилась от удовольствия мама, – он довозил тебя до озера, а ещё темно, снег лежит везде. Ты пьянела от свежего воздуха и снова засыпала… и спала… и спала… интересно… – мама словно рисовала себе умилительную картину, как её муж с детской коляской один во всём парке бредёт к заснеженному озеру, где чистый воздух, а там темно… интересно… Потом он вывозит коляску на середину озера: – …и ты спала там себе на льду ещё часа два… Не в затхлом помещении, а на свежем зимнем воздухе! Кислородом дышала! Я ведь не стала, как другие, сидеть дома, когда родила, а через три месяца уже вышла на работу.

– Мам, – Аделаида задавала вопросы один тупее и наглее другого, – а зачем ты стала работать? Тебя бы выгнали с работы за пропуски?

– Не выгнали бы, ну… Какое тебе дело, я не знаю?! Я к тому говорю, что всю жизнь свою на тебя с Сёмочкой положила и всю жизнь работала! Нашла тебе няньку и опять поплелась на работу!

– Мам! – Аделаида не унималась. – Что папа всё это время делал посередине замёрзшего озера? Там ведь стульчиков нет!

– Ну-у-у, стоял, наверное. Откуда я знаю, что он там делал?! Я что, подсматривала за ним?! Твой сон охранял! Чтоб спалось тебе спокойно на свежем воздухе! Для тебя же человек старался! Чтоб ты с утра свежим воздухом подышала! Чтоб ты здоровая росла… Любили тебя, всё для тебя делали…

– Да-а-а! – папа не мог сдерживаться от распирающих его чувств. – Мама знаэш как за табой сматрэла?! Так ни адна женщина в мире нэ сматрэла! Она никагда твои падгузники и пелионки не сабирала. Толко ты паписаиш – раз-раз, настирала, патом виварку бросила, пакипятила, павесила! Патом другую пелёнку: паписала – пастирала – пакипятила – павесила! Вот как дэлала!

Аделаида сопит. Ей кажется, что таким образом мама просто создавала сама себе ненужную работу, чтоб немного помучиться и пострадать. Мама любит страдать, потом любит себя жалеть, и хочет, чтоб весь мир присоединился к этому нежному чувству. Аделаида грызёт губы, сдерживается, чтоб снова не брякнуть что-нибудь по поводу целесообразности стирки пелёнок по одной. Но если бы мама делала, как все, тогда бы как она была самой лучшей и самой измученной? И по чьей вине? Как мама говорит: «Львиная доля моей болезни – на тебе, Аделаида! Ты из меня сделала не человека, а комок нервов! Потому что ты – чудовище!». Бедная мамочка! Конечно, заболеешь, если по одной пелёнке крутить в стиральной машине и в выварке!

И всё же Аделаида снова не выдерживает:

– Мам! А ты что делала, пока папа ходил по парку?

– Как что?! Спала! Имела я право отдохнуть?! Потом вставала, ставила чай, готовила завтрак к папиному приходу…

– Это хлеб с маслом? – Аделаида никогда не видела дома другого завтрака, кроме хлеба с маслом. – Мам, а Кощейкин папа ведь не возил её в коляске по тёмному парку в шесть утра. И Мананкин. Ничей не возил, правда?

– Конечно, нет! Они как напивались пива с вечера, так и спали всю ночь! Вон какие брюха у них у всех, не видишь?! Так, как твои родители за тобой смотрели и заботились, я не знаю, во всём мире найдётся ли кто-нибудь ещё! Всю жизнь тебе отдавали! Всю душу! Только разве ты это оцениваешь? Разве ты что-то в жизни вообще понимаешь?! Ты потребитель! Ты привыкла только брать, брать и брать! И даже не задумываешься, откуда это берётся!

– Но ведь весь мир не заболел от того, что их в шесть часов утра в коляске по снегу не катали! И раз Кощейку не возили по парку в темноте, разве они её не любят?

– Наглая ты, Аделаида! Ох, какая наглая! Я тебе слово, ты мне десять! Я тебе слово, ты мне десять! Я тебе объясняю, рассказываю, как тебя любят, ты глупости какие-то говоришь! Вот ты и есть – свинья неблагодарная! Ну, ты и сравнила! Поставила меня рядом с дворничихой! Ну, спасибо тебе, ничего не скажешь! Я ей рассказываю, как за ней ухаживали, носились! Вместо того чтоб сказать: «Ах! Какие у меня замечательные родители! Они жизнь на меня положили! Спасибо вам, дорогие мама и папа! Я вас так люблю!» – она демагогию разводит! Тьфу на тебя! Дрянь такая! Правильно говорят: чем меньше родители любят своих детей, чем меньше им внимания уделяют, тем дети их больше уважают! Ну, вот Мананкины родители! Паша неграмотная целый день во дворе сидит, а Уча постоянно пьяный! И оба ребёнка их обожают! И спрашивается, за что?! Ведь не за что! Что эти родители для своих детей сделали? Ровным счётом ни-че-го!

Так мама могла говорить до бесконечности.

Папа обычно длительных бесед не водил. У него всё больше сводилось к мануальным навыкам… Дома его можно было видеть редко, так как он работал в две смены, тренером в спортзале, а после восьми ещё в вечерней школе. Если не было дождя или снега, всё оставшееся время он то что-то сажал, то делал скамейки перед крыльцом, то сапожничал. Он почти не смотрел телевизор и никогда не читал. Суббота со второй половины дня и целое воскресенье обычно посвящались «детям».

Утром Аделаида с Сёмкой просыпались в состоянии неземного блаженства. Не открывая глаз, Аделаида чувствовала, что на улице хорошая погода, знала, что в окно видна крыша беседки с чистыми, как умытыми, виноградными листьями и просвечивающее в её дырочки небо с яркими кусками похожих на ванильное мороженое облаков. Было всё это замечательно, потому что воскресенье – выходной, потому что светит солнце и отражается в трельяже радугой, и потому что… просто потому!

Они с Сёмкой, когда были маленькими, наперегонки бежали в родительскую спальню и залезали к папе и маме в постель. Аделаида пока добегала, за десять метров успевала остыть совершенно.

– Слушай, какая ты ледяная! – смеялась мама, отодвигая от неё свои ноги. – У меня от тебя нос заложило!

– Ура! – участвовал в их возне папа. – Сэвоня вихадной! Давайтэ составим плян! (Ура! Сегодня выходной! Давайте составим план!)

«Плян» Аделаиде виделся листом закрученного ватмана с красной ленточкой по экватору. По типу пиратских карт. Только поновее и побольше.

«Плян» составляли они втроём, визжа и перекрикивая друг друга. Мама в это время, приняв строгое выражение лица, молчала. В такие минуты о её присутствии, казалось, даже забывали, иногда, правда, говорили: «Нет, мама туда не пойдёт!» или «Мама же это не любит!».

Всё! – мамино терпение заканчивалось. Она дала им несколько минут полной воли, но всему есть предел. – Сколько можно с утра орать?! Я сказала: «Всё!», – командовала мама. – Хватит валяться! Надо вставать! Куча дел у каждого!

Они вставали.

До завтрака обычно относительно всё шло «по пляну»: умывание, ненавистное накрывание на стол и так далее. Что происходило во время завтрака, из-за чего у мамы начинало окончательно портиться настроение, что её раздражало, как подкрадывался «приступ» (так она ласково называла своё состояние), никто никогда не мог понять. Командой для отсчёта времени, отведённого на мамин «приступ болезни», являлось её заявление:

Утро на-а-а-чалось!!!

В результате чего мама издавала этот клич, возвещавщий о том, что утро действительно «на-а-ачалось!!!», – Аделаида впоследствии никогда не могла припомнить. Единственное, что осталось в памяти, – огромный, орущий мамин рот, слова, бьющие по ушам, но которые она даже не понимает, разбросанные столовые приборы, пролитый чай и мамины, топающие ноги… «Пляну» же, созданному всего час назад в кровати, рождённому в перебивании друг друга, в захлёбывании и визге счастья ясным воскресным утром, так никогда не суждено было сбыться. Каждый раз после завтрака они с Сёмой тихо, как тараканы, расползались делать уроки. Во второй половине дня на фоне полнейшей тишины, мама вдруг брезгливо бросала:

Василий! Пойдите немного погуляйте по парку, а то они сегодня совсем на воздухе не были. Так они оба совсем отупеют от неподвижности!

И папа, никогда не торгуясь, шёл с ними всё в тот же парк, где всего несколько лет назад по ночным аллеям ходил с коляской, потому что идти в принципе больше было некуда.

У папы в кармане всегда был маленький перочинный ножик с тремя лезвиями, вилкой и открывалкой. На облицовке ножика с обеих сторон на фоне зелёной пластмассы стоял во весь рост бронзовый Максим Горький. Он сделал для ножичка настоящий «чохол» из чёрной кожи. Папа им гордился и очень любил. По дороге папа срезал камышинку и делал из неё две свистульки – для Аделаиды и для Сёмы. Рубил огромную, выше них страшную колючку с сиреневыми пушистыми цветами, полными жучков, чистил листья, снимал что-то вроде шкурки, и у него в руках появлялась зелёная, похожая на макаронину, хрустящая, вкуснющая трубочка! Ели они ещё какие-то листья, невзрачные ягоды, жевали странного вида стебли, и это было совершенно бесподобно! Снова как в сказке.

В самом парке у них были любимые места.

Аделаида обожала «комнату смеха». Это были такие кривые выпуклые и вогнутые зеркала, где все отражались страшными, и якобы это было смешно. Но как раз именно в этом и был весь фокус, который так восхищал Аделаиду! В обычном большом школьном зеркале отражаться на фоне своих одноклассников было ужасно! Худющие девчонки были таким лёгкими в своих коротких юбчонках с торчащими из-под них костлявыми, как у кузнечиков, ногах с коленками, похожими на узелки. И на их фоне занимающая три места Аделаида с круглым лицом и двойным подбородком. Казалось, если её положить на бок, то разницы никто и не заметит! Ну, разве что по белым носкам, которые станут параллельными земле. Зато в полутёмной комнате парка с изогнутыми зеркалами все были равны! И Мананка, и Бекаури, и Олька, и Лежа, и Ирка, и все, все, все! В этих прекрасных зеркалах у всех головы были на боку, а тело в стороне! И все были худыми и длинными или толстыми и короткими. И Аделаида от них совсем не отличалась!

Аделаида была хитрой и знала ещё один способ становиться как все! Когда она гуляла во дворе и была совершенно одна, а солнце садилось, то надо было встать прямо спиной к солнцу, тогда от неё падала очень худая тень с длинными ногами, и это было восхитительно! Аделаида спиной к солнцу становилась и так, и эдак, и нигде не торчал живот, а бёдра были узкими и покатыми. Только очень жаль, что она не могла обвести эту свою такую прекрасную тень мелом, чтоб полюбоваться ещё и завтра.

Ещё Аделаида любила с папой бывать в парке под старым, огромным дубом. Это место они втроём с папой так и называли «под нашим дубом». Старому, корявому великану явно нравилось их присутствие. В его древесине от долгой, тяжёлой жизни, от многочисленных дождей и снегов, выпавших на его долю, образовалось огромное дупло. Оно всегда было сырым и таинственным. От этого дуб становился ещё более прекрасным. Под ним весной цвели фиалки, и казалось, что это зелёно-сиреневый кусочек радуги просто отвалился и упал к дубу на землю. Аделаида часто в мыслях рисовала «златую цепь». Толстые, массивные звенья блестели и переливались на солнце. А кот учёный просто залез в дупло, но скоро уже вылезет. Аделаида с Сёмой однажды очень удивились, когда папа сказал, что дуб стоял здесь, не только когда их ещё не было, но не было даже папы с мамой!

– А может, деда был? – осторожно поинтересовалась Аделаида у отца.

– Кисли разгавор нэ начинай! (Кислый разговор не начинай!) – папа вдруг резко оборвал её, не желая говорить, о чём не желал.

Весной, когда фиалки цвели, они всегда из дома приносили нитки и набирали для мамы толстенькие, короткие букетики. Как они пахли! Какими они были красивыми – эти маленькие лилово-салатовые, нежные букетики, перевязанные ниточкой за слабые стебли. А осенью втроём набивали полные карманы желудей. И со шляпками, и без шляпок! Таких жёлтеньких, гладеньких, замечательно красивых! Если хорошо поискать, то можно найти ещё и кусочек шершавой коричневой коры, соскоблить с камня тряпочку ласкового, как зелёный бархат, мха, который, оказывается, называется «кукушкины слёзы». Счастливая, разрумяненная Аделаида приносила все эти богатства домой и прятала в тайник. Тайником была заваленная книгами тумбочка при письменном столе. Она сделала из книг что-то вроде ниши. Туда вполне помещались коробочка из-под печенья с оставшимися от её с Кощейкой пошивочных дел маленькими разноцветными лоскутами и сухими осенними листьями. Потом, когда никто не видел, Аделаида извлекала из тайника пахнущую лесом красоту и делала человечков с ручками и ножками из спичек. Она их сажала и ставила на эту самую кору, обкладывала мхом и не могла налюбоваться. Только было очень жаль, что у неё нет «деревянного» клея, а «бумажный» ничего не клеит. Правда, однажды, когда она пошла на музыку, то взяла с собой пустой спичечный коробок. Она знала, что там, около Дворца Металлургов один дядька всегда клеит афиши. Так вот, у него этого клея огромное ведро. Он макает туда половую щётку, мажет ею старую афишу и приклеивает новую. Аделаида подумала, что если очень попросить, то, может быть, дядька даст ей немного этого похожего на крем клея в спичечную коробочку. Она однажды ослушалась маму и, пересилив страх перед чужими, сама подошла к незнакомому дядьке и попросила у него клея. Дядька очень удивился, но наложит ей клея полный спичечный коробок. Но этот клей был похож на варёные макароны и тоже ничего не клеил. Тогда она попробовала склеить пустую катушку от ниток, и тоже не взялось. Пришлось делать человечков с пластилином. Получилось неплохо, но совсем не то, как она бы хотела. Всё равно Аделаида их любила. Она им давала имена, прозвища. У них был свой характер, своя жизнь. Ей казалось, что они живые, только притворяются, что спят. Зато ночью, когда никто их не видит, желудёвые человечки оживают и ходят по квартире. Аделаида так боялась, что мама ночью встанет, а они не успеют разбежаться и мама на них наступит! Аделаида, когда была совсем маленькая, несколько раз даже оставляла желудёвым человечкам конфеты из личных запасов. Утром она первым делом проверяла, на месте ли её угощение. И, как всегда, оно снова и снова оставалось на месте.