Текст книги " Мне спустит шлюпку капитан"

Автор книги: Валида Будакиду

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

В присутствии смерти теперь у Аделаиды всегда возникает чувство болезненного ажиотажа. Это ни с чем несравнимое ощущение чего-то из ряда вон выходящего, но в то же время очень приятного и таинственного. Она всегда старается заглянуть в гроб, чтоб увидеть – симпатичный или нет? Если умер симпатичный – это ещё интересней. Лица, правда, совсем другие, не такие, как на улице, но видно-то всё равно, кто какой! Конечно, здесь «добро не побеждает зло», и это здорово. Щекотится всё внутри… Всё совсем не так, как мама говорила! Или вот недавно тоже какая-то девочка отравилась газом. Вот! Её прямо хоронили в школьной форме, с большими белыми бантами и пионерским галстуком. Было очень интересно! Они с Кощейкой шли почти за гробом и всё время смотрели не неё.

Скучно в Городе… скучно и неуютно как-то… Может, если б она не видела, как живут дети в Большом Городе, если б она не ездила в Сочи с волшебными пёстрыми клумбами и нарядными отдыхающими, может, тогда в Городе и ей было бы очень хорошо?

Правда, ещё совсем недавно жизнь Аделаиды была несколько разнообразней. Это разнообразие само по себе её не развлекало, но в дни этого разнообразия она выходила из дому и шла по городу, а это было целым путешествием. Её отдали «на пианино». Мама купила его на деньги, которые, как она сказала, ей заплатили, когда она «сидела дома, потому, что скоро должна была пойти к врачу, чтоб появилась ты», то есть – Аделаида. В общем: не успела Аделаида родиться, а мама уже знала, что её дочь всенепременно будет заниматься «музыкой», а точнее – играть на «роялэ», или «фортепиано».

Как приятно, – говорила мама во время просветительных бесед с Аделаидой, – когда собирается интеллигентное, культурное общество! Кто-то играет на фортепиано, кто-то поёт. А иногда сам играет, сам поёт! Когда вырастешь и обязательно будешь учиться в институте, соберутся твои друзья-студенты, знакомые, а ты сядешь, сыграешь что-нибудь и споёшь! Все будут вокруг тебя сидеть и слушать.

Аделаида видела, как играют на пианино по телевизору. Они раскачивались взад и вперёд, выгибали спину, плавно поднимали кисти. Представляя со стороны саму себя за инструментом, она почти пугалась этой картины. Толстая, немного сутулая девочка за роялем в обтягивающем длинном платье до пола, и от того, что оно ей маленькое и жмёт, все складки на животе и спины торчат и всем это видно! Когда стоишь, складок как будто меньше, а вот когда сидишь… Но это была только половина! Ведь, как мечтала мама, она ещё должна петь!

Аделаида могла совершать то, что считала пением, когда играла во дворе с Кощейкой. Не петь, а в пол голоса подвывать. Голос после операции на гландах остался хрипловатым и совсем не мелодичным. Она то басила, то пускала петуха, то срывалась на фальцет. Со слухом тоже было не очень. Точнее, она и сама слышала, что фальшивит, но спеть правильно не могла. Да и незачем было! Кощейке страшно нравилось, как они вдвоём поют, закрыв от удовольствия глаза и упиваясь звуками собственных голосов, и у Кощейки не было никаких претензий! В такие минуты они обе были счастливы, если даже и фальшивили безбожно. Только одно дело – когда они с Кощейкой, и совсем другое – какие-то непонятные «студенты» и какие-то «знакомые»! Когда Аделаида волновалась – она неимоверно потела. На лбу и под носом выступала роса, а платье подмышками противно липло и менялось в цвете. Ну зачем перед фортепьяно сидеть потной и петь для кого-то шепеляво и противно?! Тем более, если ты сама этого абсолютно не хочешь!

Мама очень радовалась – когда Аделаида разучивала дома «музыкальный урок» – совершенно без мотива этюды и тем более гаммы. Она иногда даже останавливалась в комнате, как бы заслушавшись на Аделаидину игру, и лицо у неё становилось таким трогательно-задумчивым, как если б она сидела в зале консерватории. Если к ним домой иногда забредали случайные гости, Аделаиду принципиально сажали за пианино, и тогда безвинные гости в нагрузку к чаю внимали её божественной игре.

Аделаида ходила два раза в неделю на занятия по музыке во Дворец Культуры Металлургов. Именно эта дорога и была самым классным моментом из всего занятия. Замечательная, милая, добрая Алина Карловна, из «поволжских немцев», то есть не «фашистка», а просто «немка» старалась вложить в неё всё, что могла. Оказывается – как ни странно, не все немцы были фашистами! Хотя в кино это было одно и то же. Она подходила к ней сзади, клала руки на плечи и старалась раскачивать её в такт музыке.

Раз-и-и-и… два-и-и-и… три-и-и-и… четыре-и-и-и… раз-и-и-и… два-и-и-и… – напевала Алина Карловна чистым, как колокольчик, голосом. И становилось так тепло и хорошо от этого «и-и-и…» и нежных рук Алины Карловны с белыми тонкими пальцами, так хорошо, что снова совсем не хотелось идти домой. Алина Карловна была единственной немкой, которую Аделаида не хотела убить. Аделаида всё равно не могла раскачиваться, сидя на стуле! Она торчала, как каменный истукан, как гранитная глыба, противостоя натиску Алины Карловны. Алина Карловна так хотела, так старалась привить ей любовь к высокому искусству, к Глинке, Баху, Чайковскому! Да, да, да! Аделаида их уже любила! Очень любила, почти как саму Алину Карловну, но только на нотном листе, или по радио, или на концерте, не в своём исполнении! Пару раз она честно пыталась признаться маме, что ну никак не чувствует себя маленьким Моцартом, пишущим музыку с трёх лет. Мама искренне удивлялась. Как это? Если был уже один такой – Моцарт, значит, «постарайся хорошо, поработай над собой, тогда сможешь и ты! Будешь вторым Моцартом!». «Без труда, – говорила при этом мама, – не вынешь рыбку из пруда!» Иногда она говорила «выудишь». То так, то этак.

– О-о-о! Не морочь мне голову! – ещё говорила она. – Другие девочки и по нотам играют, и сами на слух подбирают, ты что дуру из себя корчишь?! Они что, лучше тебя? Почему они должны быть лучше тебя?! – к «девочкам» мама, видимо, причисляла и пресловутого Моцарта. – Бросишь – потом жалеть будешь, но будет поздно!

«Почему поздно? – тосковала Аделаида. – Разве человек не может начать заниматься музыкой, когда захочет?»

…я себе на эти деньги могла бы купить новую шубу!

По мнению мамы, это был убийственный довод! «Шуба» вообще была мерилом многого. Когда мама считала, что деньги ушли «коту под хвост», она всегда, заканчивала монолог именно так и не купленной «шубой». Исключительно ради мамы с её «шубой» и за возможность пройтись мимо театра Аделаида ходила на музыку ещё некоторое время…

А больше всего её радовало из занятий музыкой – заснеженные гранитные лестницы Дворца Культуры Металлургов. Они были очень похожи на те, перед цирком в Большом Городе. Их сильно заносило снегом, но не полностью. Углы торчали обледенелым серым камнем, местами побитым, местами реставрированным. Выйдя из Дворца после занятий с Алиной Карловной, Аделаида воровато оглядывалась по сторонам – не видит ли кто из знакомых, клала черную дерматиновую нотную папку на лестничную площадку, садилась на неё и, придерживая по бокам, скатывалась со ступенек как если б ехала в русскую зиму с настоящей снежной горки. При этом она обдирала кожу с пальцев в кровь. Только ей всё равно нравилось! И она снова лезла вверх, и снова садилась на папку. На замёрзших руках болячки почти не болели. Потом она бежала домой, снимала носки и грела ноги, сев на край ванны, которую они каждое утро наполняли. В такие минуты вода совсем не казалась холодной! Наоборот, она грела ноги, как будто была очень горячей.

Вообще Аделаида мёрзла постоянно. Мёрзла, когда ложилась спать, мёрзла, когда делала уроки, когда читала книгу, когда шла в школу, сидела на уроке. Она надевала на себя стёганую, с ворсом подкладку от папиного плаща, и ей казалось, что теперь она похожа на Оцеолу из фильма – вождя индейцев, такая же ловкая, сильная и умная. Тогда ей не было холодно. Оцеолу играл Гойко Митич, других таких фантастически красивых мужчин на Земле не существовало, он был один. Все хотели быть похожими на Гойко Митича. Она даже стала копить деньги на бельевую верёвку, чтоб смастерить себе лассо, а потом при случае потренироваться, чтоб научиться его бросать. Она-то, конечно, не собиралась никого ловить, никаких там мустангов. Это так, скорее, просто для себя. И в папиной волосатой подкладке она была настоящим Гойко Митичем.

Папа и мама не понимали ничего ни в Гойко, ни в том, что ей холодно. Они очень любили проветривать квартиру. Они зимой и летом открывали форточки и окна, и Аделаида мёрзла снова и ещё больше. Конечно, она знала, что проветривать необходимо, потому что от кислорода умирают микробы, но ведь можно же проветривать по одной комнате, посидеть в другой, пока «проветрится».

– Мам! Не открывай форточку в моей комнате! Мне холодно! – просила она.

– Что значит «в твоей комнате»?! У нас «моё – твоё» нету! У нас всё наше! Холодно потому, что ведёшь неподвижный образ жизни. Ты живёшь как трутень! «Холодно»! Конечно, холодно! Сидишь там, уткнулась, как эта! Встань, шевельнись немного, пыль вытри! Если я так буду сидеть – мне тоже будет холодно! Ленивая ты! Бездельница…

Сколько всего вспомнилось… а ни землетрясения, ни извержения вулкана рядом не происходило…

Ой! – внезапно пришла в себя Аделаида. – Вот же он, второй садик с кривыми лавочками, и он – мой дом! С мамой, папой и Сёмой. Сейчас надо подняться на пять ступенек вверх и толкнуть дверь.

«Значит, как я должна сказать? „Сама получила, сама и исправлю“? Ага, вот как: Извините меня, пожалуйста, я больше не буду! Я…»

Она смело взялась за ручку двери и тут же отдёрнула руку…

Что это? Из дома доносились громкие голоса и смех. Не смешок, не Сёмкино тихое хихиканье, а здоровый, весёлый, нестоящий хохот! У них в семье не «принято» так смеяться. Смех считается чем-то неприличным, постыдным, потому что говорит о легкомыслии, распущенности, несерьёзности, глупости, о несдержанности. Это так же стыдно, как и взрослым дядькам бежать на улице за уходящим автобусом. То есть – человек и в этом случае тоже теряет своё достоинство. У них дома, как и во всём Городе, поощряются серьёзность и сдержанность.

Сёма какой сдержанный, да? – с гордостью любила повторять мама. – Ни за что не улыбнётся! Слова лишнего не скажет! Это очень хорошо. А смех без причины – признак дурачины. И смешно дураку, что ухо на боку!

Аделаида и сама любили посмеяться, и Сёму не раз наблюдала в других ипостасях. С друзьями его каменное выражение лица менялось на вполне живое, на котором отражались и чувства и настроения. Он ржал, как полковая лошадь, и раздувал в восторге ноздри.

Я совсем не смеялась во время просмотра этой картины! – мама продолжала философствовать по поводу своих достоинств, а фильмы называла исключительно «картинами». Мама при этом любила сделать презрительно-надменную гримаску: – Что за глупость! Комедия называется! Ну, так, ну… немного улыбнулась раза два…

– Сём, а тебе понравилось? – лезла с вопросами Аделаида.

– Что?

– Кино.

– Какое?

– На которое мы только что ходили.

Сёма морщился, как если б наступил на улитку, и в свои семь с хвостом равнодушно пожимал плечами.

Мама! – снова приставала Аделаида. – Ну, разве не смешно было?! Почему бы не посмеяться?

Что смешного? Вон главный герой напился и не помнит, как его в самолёт сунули! Очень весело! Это ж надо так напиться, чтоб себя не помнить! А русские все пьяницы!

Аделаида хотела возразить, что их соседи, хоть и не русские, но пьют гораздо больше, чем «русские», начиная с вина в двухсотграммовых стаканах и постепенно переходя на полные вина вазы для фруктов, цветочные горшки, рога и копыта. «Нерусские» соседи потом громко кричат и полночи горланят песни. Это считается прекрасным национальным обычаем. Это называется «у нас так принято». И милиция ни за что не приедет, если даже будет драка, потому что не захочет. А если приедет, то окажется чьим-нибудь родственником и с ними же сядет пить. Но ей не хочется вступать в дебаты с мамой, кроме раздражения, это ни к чему не приведёт, и просто спрашивает:

– Мам, когда ты жила с русскими?!

– Жила, жила, не волнуйся! Твоей бабки мне вполне достаточно! Её родственники, пока не перепьются и до драки не дойдут, по домам не шли. Бедный деда их всё время разнимал! Чтоб она сдохла скорее, эта твоя проклятая бабка!

«Господи… ну к чему она её-то вспомнила… сто лет же не видела…»

Не кино, а эрунда на постном масле! – папа старается перевести разговор в нейтральное русло, пока мама окончательно не «разнервировалась». И папа ругает фильм с таким жаром, словно он тоже знаменитый режиссёр, но его только что уволили со студии по вине Рязанова. И все фильмы мгновенно стали «эрундой».

Аделаида, прислушиваясь к происходящему в доме, снова взялась ледяными пальцами за дверную ручку, не в силах себя заставить нажать на неё и опустить вниз, чтоб открыть дверь…

А за входной дверью натурально продолжал совершенно беззастенчиво басить и покатываться знакомый, почти забытый, но такой родной голос!

«Не может быть! – у Аделаиды зачесались голова и пятка. – Дядя?! Дядя Янис?! Он?! Этого просто не может быть!!!! Приехал милый, родной, самый замечательный на свете дядя Янис?!» – и пресловутая «двойка» по «директорской» снова вылетела из головы!

Глава 4

Родственники к ним приезжали ещё реже, чем заходили «приятельницы». Мама говорила, что у неё никого нет, а у папы два старших брата. Ёрго – самый старший и Янис – просто старший. Аделаида Ёргоса никогда не видела – ни живым, ни на фотографии. Массивный велюровый семейный альбом хранил довольно много светлых ликов: вот её вторая, совсем незнакомая бабушка в деревенском обличии, прямо около хлева с вилами в руке. Она очень худая и морщинистая. Страшная такая, как в кино. Папа говорит, что она всё время «работала».

Аа-а… – тянет Аделаида, – а-а-а кем работал дед? Бабушка с вилами в колхозе. А дед? Был же ещё один дед, правда? – это редкие минуты, когда папа не мастерит что-то во дворе, а сидит дома.

Но папа совсем не любит вступать в беседы, тем более рассказывать о своей семье и про деда. То, что он вообще реально существовал, Аделаида узнала всё из того же бордового альбома. Только в очень редкие минуты откровений можно что-нибудь выпытать и добыть из анналов отчей памяти.

– Дэд? – переспрашивает папа. – Ну, я нэ знаю… Скоко помну – курыл…

– Что курил? – Аделаида в недоумении. – Я не про это. Я спросила – кем дед был по профессии?

– Папрос курыл. (Папиросы.)

Очень сложный вопрос папе не понятен. Кем дед работал? Папа если не хочет, а не хочет он почти никогда, ничего не понимает. Он так умело уходит от вопроса, как если б из открытого крана утекла вода.

Папа двадцать пять лет назад пришёл пешком из деревни, чтоб жить в городе. Но, несмотря на два высших образования и в придачу жену – преподавателя русского языка, – он так и не научился внятно говорить по-русски и ясно выражать мысли. Мама иногда рассказывала и сама над собой смеялась, как в самом начале их совместной жизни она старалась «облагородить» папу: привить ему страсть к чтению, пристроить на него галстук, побрызгать после бритья «Шипром». Аделаида была уверена, что галстук никогда, не при каких обстоятельствах даже не контактировал с папиной широкой грудной клеткой. Папа рвал его на весу, говорил, что «задихаэцася» (задыхается), а от одеколона у него «будэт висип» (появится сыпь, раздражение на коже). Мама пыталась распахнуть для него ворота в жизнь прекрасного, когда они жили в Большом Городе, а раньше они, оказывается, жили именно там вместе с бабулей и дедулей в той маленькой квартирке, регулярно заволакивала папу в театр Оперы и Балета, на какие-то художественные выставки, литературные вечера. Она повсюду водила его за собой, знакомила со своими подругами из «аристократических семей», и те «прямо падали от зависти» к маме! Папа, подчиняясь её приказам, молча, как надгробие высиживал по два акта в опере, даже не посетив в антракте буфета, потому что боялся, что на обратном пути не найдёт свою «Нану». В театре-то все ряды и стулья одинаковые! Маму звали совсем по-другому, но им обоим почему-то очень нравилось имя «Нана». Оно было таким нежным, ласковым…

Папа, как все, работал в колхозе. Но в их деревню приходили «снизу» какие-то люди и рассказывали разные байки о том, как живут люди «внизу». А там они жили совсем не так, как у них в деревне. Папины неудовлетворённые амбиции и тщеславие не позволили ему дальше оставаться в колхозе с «разними» (разными), и он в поисках самореализации спустился с очень высоких гор. Папин генофонд оказался неимоверно устойчив ко всем каверзам чужеродного мира.

«Чужеродным» и «каверзным» для папы оказалось всё вокруг, что окружало их деревню в радиусе от пяти километров и до бесконечности. Всё то, что начиналось уже на шестом километре, было «чужим» и посему «нэхарощи» (нехорошим), значит – совершенно неприемлемым. Очень редко папа замечал вокруг себя и что-то «хароши», но тем не менее – и это «хароши» было неприемлемым, потому что было не его. Однако в угоду жене он открыто не демонстрировал своё неприятие окружающего его мира, а мог прослушать с ней, к примеру, оперу «Руслан и Лудмил» от третьего звонка до финальных аплодисментов, совершенно искренне считая, что Руслан – это гигантская голова в углу сцены в «шабке» (шапке) и с усами, ну, а «Лудмил» очевидно «эво мат» (его мать), раз уж он её так любит! Не может же мужчина любить совсем постороннюю женщину!.. Или «Лудмил – атэц»? (отец)? Значит – Людмила Руслану или мать или отец! И для постороннего было очень загадочно: кто, собственно, «он»? Голова, или «Лудмил», или их «атец», потому что папа по отношению и к мужскому, и женскому, и среднему роду говорил периодически и «он» и «она». Средним родом папа вообще не пользовался. Его в русском языке для папы не было. Кто? Она – твор, акно, шансонэтка (двор, окно, шансонетка). Он: учитэл, папрос, тарелка, гардофел (учитель, папироса, тарелка, картофель).

Когда папа хотел спросить:

– Не почистить ли мне картошки?

Говорил весьма незатейливо:

– Гардофел почешу?

Не для того, чтоб мама смеялась! Он просто всегда так говорил.

Да Бог с ней, с картошкой. Гораздо больше, чем картошке, доставалось живым людям. Папа очень не любил людские пороки и недостатки. Он никогда не упускал случая кого-нибудь покритиковать. У него это получалось довольно двояко – то ли смеяться над папиной мишенью, то ли над самим папой. Особенно папа не прощал людям их физические недостатки. Когда он хотел про кого-то сказать, что он плох в своём физическом развитии, то неизменно говорил:

Висит на дурнике как сасисги! – с ударением на последнюю «и». (Висит на турнике как сосиска).

У него вообще очень многие слова из русского языка принимали совершенно новые звучания и значения. Любимым было «шансонэтка». Оно вообще было особенным. Под разряд «шансонэток» в папином лексиконе попадали все незамужние женщины после семнадцати, в особенности не похожие на тех, кои жили в их деревне. Иными словами – без граблей, как у бабушки на фотографии, в руке и без топорного выражения лица. Топорное выражение было совершенно неотъемлемым атрибутом признаков хорошего воспитания. После семнадцати уже «шансонэтка» потому, что «нармалную жэнщину» (нормальную женщину) уже давно должны были засватать и «взиат дамой» (взять в дом). Раз этого не произошло – значит, что-то не то! «Нэ то» – что? Значит, она «балная», или «шансонэтка»! И «самы точна»: и «балная и шансонэтка абои» (больная и шансонетка одновременно)! С «шенсонетками» не разговаривали, к ним в гости не ходили и на тропинках между домов не здоровались. Чего ж здороваться с «испорчени»!

В папином колхозе всегда очень любили соблюдать «абичаи» (обычаи) и «закони» (законы), что оставили «деди и прадеди». Основным законом деревни, конечно, был закон о «месте мужчины и женщины», о требованиях, необходимых для соблюдения этого «закона». Одним из основных требований к женщине, например, было блистание исключительно для мужа своей «природной красотой». Аделаида даже слышала историю, с восторгом рассказанную папой дома в назидание ей как «дэвачке» (девочке). Эта история в папином понятии была образцом проявления высшего разума, чистоты помыслов и торжества маминого любимого «целомудрия» с «цветами», которые Аделаида должна была для будущего мужа «хранить».

Она звучала так.

Старший папин племянник, один из сыновей Ёргоса, как-то раз приехал из деревни в город и зашёл в гости к младшему брату. После обильного застолья захотелось человеку зайти в туалет. Всё до этого момента было вроде как ничего, и старшему нравилось. Невестка и проворно стол накрыла, и вино из подвала приволокла, и разогревала закуски по нескольку раз, и детей быстро переодевала. Всё спокойно, как в лучших домах. Вот и пошёл после обильного ужина в туалет. А там… а там на подставке перед зеркалом лежали… Ни много ни мало… два флакончика лака для ногтей и гигиеническая бесцветная помада! И всё это вовсе не новое, типа, невестка отмажется «для красоты в туалете поставила!», а несколько раз использованное! Вон помады вообще половина! От такого вызывающего хамства у гостя в зобу дыханье спёрло! Хорошо, что он всё это узрел своими глазами и сейчас что-то предпримет! А то мало ли кто чужой мог войти в туалет и увидеть?! А может, уже заходил?! И видел?! Это же совершенно неприкрытая, можно сказать, нагло демонстрируемая «испорченность»! И кого?! «Испорченной» оказалась жена родного брата! Неуважение ко всем близким и неблизким родственникам, включая дедушку Илью, погибшего при невыясненных обстоятельствах восемь лет назад! Прямое доказательство воцарившегося разврата! И всё это «в квартирэ раднова брата!!!!»

Приехавший, забыв, за каким ходил в туалет, сгрёб в охапку все принадлежности «блуда» и швырнул их с размаху в мусорное ведро. Потом, закатив младшему брагу и невестке неимоверный скандал, ушёл, громко хлопнув дверью. Говорят, он долго потом плевал и чертыхался, клятвенно пообещав, что ноги его больше в этом «шансонэтском доме не будэт»!

Далее, по рассказу папы, был совет семьи, вынесший на обсуждение совершенно «распущенное» поведение его членов. Он, строго осудив «хозяина» «шансонэтки» за неумение «васпитат» (воспитать) блудницу, выбросил им красную карточку в виде отказа «братэв» (братьев) до полного осознания глубины падения и принятия коренных мер по изменению жизненных устоев. Лучшим «вихадам из палажения» (выходом из положения) теперь был, конечно, развод. «Ничаво (ничего!), – говорили родственники, – ничаво! Ми дэтей сами васпитаэм! Другиэ нэвэстки васпитаут!»

«Но а как же всё та же русская мама в Букваре? Которая специализируется на мытье рам… У неё точно такая помада! Да и маникюр, скорее всего! – Аделаида злилась и недоумевала: как можно в чужом доме схватить чужие вещи, да ещё и выбросить их в мусорное ведро! Это ж не его помада и не его маникюры?! Да и жена, вообще-то, тоже не его! Ужас какой! Та мама из Букваря, наверное, такое бы устроила, если б тронули её вещи! Да и моя мама бы тоже!»

Сама же семья старшего папиного брата, не будучи «шансонэтской», большой чистоплотностью и высокой моралью не была изуродована. Это Аделаида тоже поняла со слов взрослых, когда мама рассказывала на кухне папе о его «родне». Мама повышала и понижала голос, громко била чайной ложкой о стенки стакана и ставила чайник со свистком. Но Аделаида из обрывочных фраз уловила, что, оказывается, недавно одна из «нэвэстак», уезжая на неделю в деревню, оставила второй все свои сбережения и, как они называли, «всэ золото», дескать, побереги до моего возвращения, дескать, всяко бывает. Та с радостью согласилась. Когда же первая леди вернулась из деревни домой в город, вторая леди ей с грустью доложила, что их «аграбили и винэсли всо-всо-всо» (ограбили и вынесли всё-всё-всё): «и мой золота и твой золота». Так что, мол, «мая харошая» (моя хорошая), «адать ничово ниэту»! (отдавать мне нечего!). Ну и что?! Это ж не повод для ссоры! Ну, ограбили их и украли. Не могут же «братъя» (братья) предъявлять претензии и ссориться из-за каких-то глупостей!

Аделаидины двоюродные «братъа» (братья) вообще были большими затейниками и частенько собирались в «тэревнэ» (деревне) дома или на природе с соседями. Любимым занятием при встречах соседями и знакомыми было стравливать детей. Естественно, мальчиков, потому что «тэвушки» (девушки) вообще должны были помогать женщинам на кухне и не показываться на глаза. Они перебирали там рис, вытирали посуду, чистили гранаты и очень громко друг с другом разговаривали, почти кричали.

А ну, гдэ твой син? (а ну, где твой сын?), – приступал к организации зрелища самый уверенный в своих силах родственник. – Мой вот! Сократы! Иды суда! (Вот мой. Сократ! Иди сюда!)

Необъёмный, весом в четыре пуда «Сократы» нехотя переставал жевать огромный кусок лаваша с маслом и сыром, но подходил к отцу с первого сигнала.

– Вот! Сматры, эму дэсат лэт (вот смотри, ему десять лет), – с гордостью продолжал расхваливать свой товар папаша, – а твой сколка? (А твоему сколько?)

– Одынацад! (Одиннадцать!)

– Твой болше, видышь! Тэпэр пускай пабороца! А ну, баритэс! Кто вииграэт? Кто виграэт – маладэц! Настаящий мущина! (Твой старше, видишь! Теперь пускай поборются. А ну, боритесь! Кто выиграет? Кто выиграет – молодец! Настоящий мужчина!)

Отказываться от звания «настоящего мужчины» не рисковал никто. Обе стороны соглашались. Тогда вся родня и приглашённые мужского пола собиралась в круг, и в центр выталкивали двоих продолжателей великого рода.

Толстый Сократы, дав кому-то из болельщиков покараулить остаток хлеба с сыром, брюхом наскакивал на противника, хватал его за грудки вместе с «мясом» и старался «подставить подножку». При этом он неимоверно краснел, сопел. По его совершенно красному лицу тёк пот, смешанный со сливочным маслом из бутерброда. Два ребёнка, не проронив ни звука, с остервенелым выражением лица от всего сердца пинали и толкали друг друга под дикие вопли и улюлюканье отца, дядьёв, старших братьев, знакомых. Наконец, один из них оказывался на земле в загаженной одежде. Счастливый победитель, размазывая сопли, падал в объятия папаши и долго не мог успокоиться. Родственники подходили, хлопали от восторга ему по плечу. Он улыбался и, поминутно подтягивая разорванные штаны, доедал свой лаваш, крепко держа его в руках, вымазанных грязью. Потом «чампьон» (чемпион) с упоением полдня рассказывал, как «этат турак» его «талкнул» а он размахнулся и со всей силы «как эму по мордэ дал!!!!»

«Навряд ли та мама из Москвы с гигиенической помадой разрешила, чтоб её сыну порвали штаны и чтоб он ел грязными руками хлеб!» – Аделаида уже не хотела ни родственников, ни прогулки на свежем воздухе по лесу. Безумно тянуло домой, где её ждал письменный стол, задвинутый в угол подальше от окна, чтоб она не «отвлекалась» во время занятий, и редкие встречи с Кощейкой.

Но особым видом развлечений в деревне были гораздо более масштабные культурно-массовые мероприятия. Такие как похороны или свадьбы.

На свадьбу собиралась вообще вся родня – многочисленные Аделаидины двоюродные братья с жёнами, тётки, дядья.

Дядя Ёргос был намного старше обоих братьев. Каким-то образом ухитрившись не стать защитником отечества ни в 1941, ни позже, он не сидел, сложа ничего! Он на благо всего человечества старался сгладить демографические убытки, нанесённые войной, и за почти пять военных лет смог подарить Родине пятерых детей и ещё троих уже после войны, когда можно было расслабиться и размножаться не таким бешеным темпом. Поэтому все двоюродные братья Аделаиды, дети этого дяди Ёргоса, были старыми, седыми и небритыми. Даже многие их дети были старше неё.

На свадьбах родня дарила молодожёнам подарки и потом долгие-долгие годы обсуждалось – чей подарок был хорош, а чей «нэ гадица» (не годится):

Этот сэрги золотой, какой Свэтка принэсла, застошка самсем хораболды! (На этих золотых серьгах, которые Светка принесла, застёжка совсем не работает!)

Развлекались тоже весьма утончённо. К примеру, одну из «старих» невесток «наши женщини» уговорили «пашутыт» (пошутить). Её переодели в брюки и пиджак, то есть – в «мушской кастум» (мужской костюм), а потом, несмотря на её кокетливое сопротивление, вытолкали танцевать. Она шалила, делала вид, что стесняется, хотя на самом деле очень хотела покрасоваться в «мушском кастуме»! Она уже давно замужем, у неё трое взрослых детей, и что ей за это будет?! Что, муж выгонит, что ли? Но «наши женщини» жестоко просчитались! А может, они специально её «подставили» за какую-нибудь уже забытую провинность?.. За такую дерзость «старая» невестка была немедленно отправлена мужем со свадьбы домой. Музыканты были остановлены, а он, вырываясь из цепких рук пяти или шести родственников, оставляя в их ладонях куски одежды, страшным голосом вещал:

– Переаденся! Сиволоч! Убиу! Падажды! Падажды дамой пирдёш – уидыш! Шансонэтка!

Что в смысловом переводе означало:

– Переоденься, сволочь, а то убью! Подожди, придёшь домой – увидишь, шалава!

По сведениям очевидцев – он своё обещание сдержал.

Жизненный путь женщины в семье старшего папиного брата был усеян терниями и битым стеклом. С самого рождения девочки, когда молодому папаше, орущему под окнами роддома: – Лизико! Аи, Лизико! – медсестра объявляла, что у него девочка, он мог вполне серьёзно начать биться головой о стены здания, обещать срывающимся от гнева голосом, что убьёт врача, а жену в дом «нэ пустыт!» Всё небезосновательно и совершенно обосновано – ведь новоиспечённый папаша становился мишенью для насмешек, и особенно злых, если это был первый ребёнок! Его долгие годы дразнили «бракадэл» (бракодел). Во время семейных сходок и совещаний мнение молодого папаши, у которого дочки, не учитывалось, каким бы гениальным оно ни казалось. Каждый просто обязан был постоянно ставить ему на вид:

– А, ти – бракадэл, мальчи! Кагда научишся малшик дэлат – тагда скажиш!

Со сроком давности некоторые представители семьи несколько смягчались. Они вроде как начинали даже заступаться за родственника:

– Ничэго, ничэго, балам! Спэрва – нянька, потом – лялька! Правда? Второй правда малчик сделаеш, правда? Канэчно, так нада! Сперва дэвочка, пуст потом за ребйнком пасмотрыт. (Ничего, ничего, сынок! Сперва нянька, потом лялька! Правда? Второго обязательно мальчика сделаешь, правда? Конечно, ты сделал правильно. Сперва девочка, пусть потом она за ребёнком смотрит!) Если же второе чадо оказывалось мальчиком – его папашу по доброте обычаев всего села «прощали». Все, и сестра, и братья, и зятья, все абсолютно совершенно искренне считали, что рождение мальчика зависит исключительно от «силы» мужчины. То есть, чем он чаще и сильнее оплодотворяет свою жену, тем больше шансов родить мальчика.