Текст книги "Девушка с синими гортензиями"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 6
Март 1918-го

– Мартен!

Шофер, кряжистый мужчина лет сорока с пышными усами, в фуражке и черной униформе, только что вышел из машины, чтобы посмотреть, почему они застряли на набережной. Он вернулся на место с озадаченным видом.

– Что там, Мартен? – спросила Ева.

– Похоже, что-то с мотором, мадемуазель Ларжильер, – ответил шофер.

– О! – сердито вырвалось у Евы. – Ну так чините!

Она отвернулась и стала смотреть в окно. Мимо лениво ползли, объезжая их машину, редкие автомобили. Подошел полицейский, осведомился у шофера о причине, по которой они тут стоят. Услышав, кому принадлежит машина, ажан уважительно посмотрел в сторону хозяйки. (Ева все видела, делая вид, что ничего не замечает.) Прошло еще несколько минут.

– Мы поедем или нет? – недовольно спросила Ева, когда шофер вернулся и стал что-то искать в ящике с инструментами.

– Я пытался все исправить, но мне не хватает одного инструмента, – ответил Мартен, словно оправдываясь. – Сейчас, когда война, вообще ничего купить невозможно.

Ева мрачно посмотрела на него и стала выбираться из машины. Шофер, спохватившись, придержал дверцу.

Зеленая Сена лениво текла мимо, впереди мешался с голубыми сумерками темный силуэт статуи короля Генриха. Ева в нетерпении сделала несколько шагов, не зная еще, что делать и к кому обратиться за помощью. И тут заметила медленно ехавшую черную машину, в окне которой мелькнуло знакомое лицо.

– Жюли! Жюли!

Одной рукой стиснув тяжелую муфту, другой – подобрав юбки, Ева бросилась к черной машине. Та остановилась, и Ева, переведя дух, постучала по стеклу, за которым виднелось круглое лицо молодой женщины.

– Жюли, добрый вечер… Простите, но у меня небольшая поломка. Может быть, у вашего шофера сыщутся инструменты, чтобы помочь моему?

Ева говорила и машинально читала по лицу собеседницы, как привыкла читать по лицу партнеров на сцене (что-то вроде: Пьер в ударе… Абель не в духе… Шарль забыл текст и вот-вот понесет отсебятину… Суфлер, где же суфлер?).

– Простите, Ева, – вежливо, но твердо промолвила Жюли, – я спешу. Боюсь, ничем не могу вам помочь.

Для Евы услышанное не было сюрпризом, она предчувствовала ответ бывшей горничной по смене выражений на лице собеседницы, но все же слова неприятно задели ее. Неожиданно подняла голову полузабытая Мари-Паскуалин из Тулона, дерзкая девчонка, которая всегда и во всем привыкла рассчитывать только на себя. «Чтоб тебе провалиться», – громко заговорила она в мозгу звезды Евы Ларжильер. Горничная вышла замуж за графа и теперь знать не хочет прежних знакомых, перед которыми когда-то чуть ли не заискивала. «Ах, мадемуазель Ларжильер, какой наряд! Это Пакэн или Дусе? Как он вам идет, мадемуазель Ларжильер!»

Ева сжала губы и отступила. Она терпеть не могла, когда с ней так обращались. Но тут ей бросилось в глаза расставленное платье Жюли, ее растерянные и счастливые глаза, то, как та держала ладонь поверх своего большого живота.

«Восьмой месяц, не меньше… – определила Ева, и ей стало стыдно. – И что я на нее взъелась? Может быть, ей позарез нужно к врачу, а я ее задерживаю…»

Она попрощалась с молодой женщиной и вернулась к своей машине. Шофер, сдвинув фуражку на затылок, удрученно разглядывал захворавший мотор.

– Что, совсем невозможно починить? – спросила Ева.

– Можно, – сообщил Мартен, подумав. – Но с теми инструментами, которые у меня есть, мне понадобится полчаса, не меньше.

– Хорошо, – сказала Ева, внезапно успокаиваясь. – Я подожду.

Мартен, который давно привык к заскокам своей хозяйки, изумился. Вообще-то, он был готов к тому, что та воспримет задержку совсем иначе, к примеру, разразится причитаниями, осыплет его проклятиями в театральном стиле и сядет обратно в машину с видом измученной дивы, не закрывая дверцу и закинув ногу на ногу так, чтобы были видны стройные щиколотки. (У Евы были великолепные ноги, и на сцене она обожала переодеваться в мужские костюмы, которые выгодно подчеркивали их красоту.)

– Так вы подождете? – на всякий случай переспросил Мартен. – Тогда я сейчас…

Он засуетился, загремел инструментами, не сразу нашел нужную деталь, вполголоса предал анафеме какой-то цилиндр, который, собака, никак не поддавался. Ева стояла у машины, и до шофера доносился запах ее духов. Мимо проехал велосипедист, покосился на хорошо одетую даму и чуть не врезался в столб. Неожиданно Ева почувствовала, что с нее хватит.

– Мартен, я подожду вон в той церкви. Когда все будет готово, позовите меня.

Она бросила муфту, которая ей мешала, на сиденье, взяла свою сумочку и стремительным шагом удалилась. По пути ей попалась согбенная старушка, продававшая подснежники. В нескольких шагах от нее торговали подснежниками бойкие хорошенькие девушки, и старушка смотрела на них с печалью. Все покупали цветы у них; к пожилой продавщице почти никто не подходил.

Ева замедлила шаг. Шла Страстная неделя, хотя в газетах писали только о войне, об очередном наступлении немцев, о потерях и пленных. Но была весна, и душа безотчетно хотела праздника.

– Я возьму все, – сказала актриса, доставая кошелек.

Старушка посмотрела на нее удивленно, но Ева вручила ей деньги, которые с лихвой окупали все букеты.

– Да благословит вас бог… – еле выдавила старушка дрожащим голосом.

Ева забрала цветы и пошла к церкви. На голове святого над входом сидел голубь, другой пристроился на окне возле витража и дремал. Нет, сказала себе Ева, не буду об этом думать, не стану задаваться вопросом о том, почему старушка так бедна, а у меня есть все… Скорее бы Мартен починил машину, и мы поедем домой…

В церкви собралось много народу, через несколько минут должна была начаться служба. На Еву оглядывались. И хотя она привыкла находиться в центре внимания, тут все же почувствовала себя лишней. Красивая дама с охапкой подснежников, хоть уже и не молодая, и все в ней дышит мирским, а здесь – высокие своды, свечи, витражи, таинственный полумрак… Но она вспомнила, что Мартен будет чинить машину еще долго, и подошла к чаше со святой водой, размышляя про себя: «Послушаю начало службы и уйду… В конце концов, у меня такое же право находиться тут, как у всех остальных».

Раньше она не была в этой церкви, но ей нравился готический стиль, ажурные шпили, устремленные в небо. Актриса прошлась вдоль бокового нефа, бросая рассеянные взгляды на росписи на стенах, на витражи. Затем свернула к алтарю и в нескольких шагах от себя увидела священника. Ей сразу же бросилось в глаза, что тот молод и нервничает. Возле скамьи для почетных гостей седой плешивый господин с орденом Почетного легиона разговаривал с дамой, которая стояла к ней спиной, но тем не менее показалась смутно знакомой. Однако Ева не стала задерживаться на этой мысли, потому что ее отвлек шум, донесшийся снаружи…

Мартен закончил возиться с мотором, когда сразу с двух сторон нестройно завыли сирены воздушной тревоги. Шофер поднял глаза и увидел на фоне облаков три черные мушки, которые стремительно приближались, вырастая на глазах.

– «Готы» [14]14
  Прозвище немецких самолетов, которые бомбили Париж в Первую мировую войну.


[Закрыть]! А, чтоб их…

Ра-та-та-та-та! На холмах зарокотали пулеметы, и одна из мушек заметалась, закружилась волчком, полетела вниз. В полете она загорелась и рухнула кучей раскаленного металла куда-то возле французских позиций.

Ра-та-та-та-та! Трах-тах-тах!

Собьют… Не долетят… Долетят…

Две оставшиеся мушки росли на глазах, летели прямо на Мартена, на город, на реку, на застывшего на постаменте короля.

– Мадемуазель Ларжильер! – отчаянно закричал Мартен, озираясь по сторонам.

У него напрочь вылетело из головы, что хозяйка ушла в церковь.

– Мадемуазель Ларжильер!

Голубь, дремавший возле витража, проснулся, недовольно курлыкнул и увидел мчащиеся на него две черные птицы смерти. Над рекой они сделали красивый вираж, затем снизились и сбросили бомбы…

Ева услышала сирену, а затем на ее глазах в сводчатом потолке одна за другой стали возникать дыры. Сверху летели глыбы камня, куски черепицы, обломки статуй. В следующее мгновение в ее уши ворвался нестройный пронзительный крик. Кричали женщины, мужчины, дети. Сзади что-то взорвалось, оттуда доносились дикие вопли и пахло гарью. Огромная колонна затрещала и накренилась, готовая упасть… Старинная железная люстра закачалась и рухнула, раздавив нескольких людей. Толпа обезумела, те, кто удержался на ногах, бросились в разные стороны, давя и калеча друг друга. Ева почувствовала толчок в спину, ее швырнуло вперед, какой-то мужчина схватил ее за руку и оттащил в сторону, но толпа смяла его и закружила. Бросив все – подснежники, сумку, шляпку, – Ева, с растрепанными волосами, обеими руками вцепилась в первую же попавшуюся опору, чтобы ее не затоптали… Но тут железная птица смерти выбросила последнюю бомбу. Грохот сотряс здание, Ева подняла голову и увидела прямо над собой разрыв, из которого смотрели небо и облака; еще немного, и огромные камни, из которых был сложен свод церкви, полетели вниз, прямо на нее… Она не успела ничего подумать, ничего почувствовать. Не успела даже испугаться. Инстинктивно Ева сжалась в комочек и закрыла глаза, убежденная, что ей конец.

«Господи, господи, господи…» – звучало в мозгу.

Она не почувствовала боли; не почувствовала вообще ничего. Тогда Ева открыла глаза, уверенная, что все уже кончено и она умерла.

Сзади что-то горело, и вокруг зарева метались тени, ломая руки. Кто-то кричал, кто-то всхлипывал, кто-то звал на помощь, но не было уже ощущения вселенского ужаса, поработившего всех. «Улетели, – сказала себе Ева. – Была бомбежка, но самолеты уже улетели».

Ей было очень трудно разомкнуть руки и оторваться от своей опоры, но она сделала это – подняла глаза. И не сразу поняла, что держалась за массивное распятие, которое взрыв отнес на несколько метров от алтаря. А потом увидела, как по лицу бога медленно стекают кровавые слезы, падая на подснежники, неведомо откуда взявшиеся у изножия креста. Рядом застыли глыбы, каждая из которых только что легко могла смять ее в лепешку, но в тот миг Ева не подумала об этом.

– Мадам!

Спотыкаясь о лежащие на полу камни, к ней бросился молодой священник. Одежда его была разодрана, по лицу текла кровь. Он и вырвал Еву из толпы, когда в церкви началась паника.

– Мадам, вы целы?

Не отвечая, Ева медленно отступила от распятия – и в тот момент ее ботинок наступил на что-то мягкое. Это была рука немолодого мужчины, который лежал под обломком колонны. Неподалеку виднелись еще несколько тел.

Они погибли, и кровь брызнула на распятие, сказала себе Ева. Вот и все. Священник меж тем оказался уже совсем рядом.

– Простите, – сбивчиво заговорил он, – но я был уверен, что вы… что вы…

Он совсем запутался и отчаянно махнул рукой. Ева, не отрываясь, смотрела на скорбный лик распятого бога, по которому все еще текли капли крови.

– Я же видел, как камни летели прямо на вас…

– Ева!

Услышав этот жалобный крик раненого животного, актриса переменилась в лице и забыла обо всем на свете.

– Мадемуазель Ларжильер, умоляю вас! Мой ребенок!

Жюли корчилась на полу в нескольких шагах от Евы, придавленная упавшим на нее обломком плиты. Не раздумывая, Ева бросилась к ней и стала стаскивать плиту, обдирая ногти. Священник и какой-то мужчина, с виду простой рабочий, поспешили ей на помощь. Общими усилиями они убрали обломок. Жюли закричала и потеряла сознание.

– У нее раздроблена нога, – пробормотал священник, глядя на то, что было под плитой. – Нужен доктор.

– Мадемуазель Ларжильер!

Ева поднялась на ноги. Шофер с перекошенным лицом тряс ее за плечо.

– Боже мой! Вы живы! Какое счастье!

Он снял фуражку и расплакался. «Сколько раз, – сказала себе Ева, – я придиралась к нему, заставляла его ждать, вымещала на нем дурное настроение? Так нельзя. Так больше нельзя!»

– Ты починил мотор? – спросила Ева.

Мартен кивнул, и она обернулась к священнику.

– У меня есть машина. Если я могу помочь… – И она обвела руками вокруг, показывая на раненых.

– Да, мадам, – просто ответил священник. – Думаю, ваша машина понадобится…

И стал отступать, отступать в прошлое вместе с Мартеном, вместе с разбомбленной церковью, вместе с несчастной Жюли…

И снова реальными были только Ева, баронесса Амалия Корф и дерево, под которым женщины сидели.

– Я увидела, как умирают люди, – прошептала Ева. – Увидела, как они страдают. Это была жизнь, не пьеса, где все умершие после окончания пятого акта встают и кланяются публике. И я спрашивала себя: почему я? Почему Он пощадил именно меня, а не Жюли, не влюбленную пару, на которую упала колонна? За что мне такая милость? И у меня был только один ответ. Он хотел, чтобы я вспомнила, что у меня тоже есть бессмертная душа, которая принадлежит не мне и никому на свете. Которая – его дар. Как и жизнь. И мне нечего отдать ему взамен, кроме этой самой жизни. Поэтому вы видите меня здесь. Тот священник, отец Франсуа, очень мне помог. Он не отговаривал меня, как другие, не говорил, что на меня напала блажь, которая скоро пройдет. А сказал, что если бог позвал меня, я должна принять это достойно и следовать велению своей души. Вот я и делаю теперь все, что от меня зависит. Многие думают, жизнь монахини – нечто легкое и приятное. Но я много работаю, дала деньги на две школы, ухаживаю за больными. В Тунисе я помогала в туберкулезном санатории и здесь, в монастыре, тоже не сижу без дела. – Бывшая актриса слабо улыбнулась. – Знаете, раньше я думала, что если буду богата, у меня будет много денег и драгоценностей, только тогда я смогу не бояться жизни. А теперь я думаю, что если у меня не будет ничего, совсем ничего, и я буду совсем одна в пустыне, то бог и тогда не покинет меня.

– Вы счастливы? – серьезно спросила Амалия.

– Да. Я много страдала, и те, кто видел во мне только блестящую актрису… – Ева поморщилась, – ничего не знали обо мне. Несколько раз в своей жизни я была близка к самоубийству, но бог не допустил меня до такого. Я… – Монахиня на какое-то время замолкла, а затем вновь заговорила: – Я знаю, что такое отчаяние, и нищета, и одиночество, и неустроенность. Я прошла через все это. И счастлива, что в конце концов оказалась здесь.

– А что стало с Жюли? – спросила Амалия.

– Врачи совершили чудо, собрав ей ногу. Теперь Жюли почти не хромает, однако ее ребенок родился умственно неполноценным. Говорят, из-за той бомбежки.

«Вот оно что… – подумала Амалия. – Вот почему граф де Сертан не желает, чтобы тревожили его жену, и вот почему они оба так редко появляются в Париже…»

– Благодарю за то, что согласились уделить нам время, – сказала Амалия, поднимаясь с места. – Если вы в ближайшее время не уедете, буду рада сообщить вам результаты моего расследования. Потому что я намерена довести его до конца.

Ева ответила, что решение уехать или остаться зависит вовсе не от нее. Амалия видела, что монахиня хочет добавить что-то еще, но колеблется. Поэтому, желая немного потянуть время, завела разговор о цветах, которые разводят в монастыре. Ева оживилась и повела гостью смотреть цветники, расположенные во внутреннем дворе, куда мало кого допускали.

– Скажите, – спросила Ева внезапно, – а вы уже говорили с мсье Морисом?

Амалия призналась, что она и Видаль еще не встречались с молодым актером.

– Если вы увидите его… – бывшая актриса закусила губу, – скажите ему, что я молюсь за него. Только это, и больше ничего, если… если он вдруг спросит обо мне.

– Хорошо, – кивнула баронесса, – я передам.

Ева крепко стиснула ей руку и ушла быстрым шагом, наклонив голову. Через несколько минут к Амалии присоединился Пьер Видаль.

– Я обошел часовню четыре раза, пока вы с ней беседовали, – проворчал журналист. – Удалось узнать что-нибудь ценное?

– Можете даже не сомневаться, – ответила Амалия. – А теперь мы возвращаемся в Париж.

Глава 7
Дела давно минувших дней

– Итак, – сказал Видаль на следующее утро, – у нас есть бывшая горничная актрисы по имени Виктуар, еще одна горничная, работавшая в доме Рейнольдсов, затем бывший шофер мадемуазель Лантельм по имени Буазен, а еще актрисы – Сильветт и Вернель из числа друзей, Дешан из числа врагов, как вы и просили. Тут на листе еще данные о трех десятках человек, которые знали Женевьеву Лантельм или имели с ней дело, от ювелиров и кутюрье до рецензентов и завсегдатаев театров. Мать Женевьевы умерла во время войны. Одна из сводных сестер пыталась играть в театре, правда, без особого успеха, другая живет на ренту, но, когда мадемуазель Лантельм погибла, они были еще подростками. Что касается Рейнольдса, то у него, как и у любого человека, связанного с политикой, не было друзей, а имелись только знакомые и враги. Многие из тех, кто его знал, продолжают работать в прессе, и я взял на себя смелость кое-кого из них опросить.

– Узнали что-нибудь существенное? – поинтересовалась баронесса Корф.

Видаль пожал плечами:

– Похоже, Рейнольдс обладал даром внушать к себе только неприязнь. Он был циничен, прямолинеен и крайне злопамятен. Женщины терпели его только за его влияние и потому, что он не был прижимист. А на самом деле его никто не любил. Когда он умер, ни одна живая душа о нем не пожалела.

– О женщинах, пожалуйста, чуть подробнее, – попросила Амалия. – Бывали, к примеру, случаи, чтобы он угрожал кому-нибудь или порывался выкинуть кого-нибудь в окно?

– Лично у меня сложилось впечатление, что пока женщина его интересовала, Рейнольдс обхаживал ее всеми доступными способами и тратил деньги без счета, – ответил Видаль. – А охладев, становился возмутительно груб. Сказать о надоевшей жене при всех «старуха» или «мерзкая потаскуха» было для него обычным делом. Между прочим, он и о собственной матери выражался ничуть не лучше.

– Слова нас сейчас не интересуют, – отмахнулась Амалия. – Там было что-то помимо словесной грубости или нет?

Видаль вздохнул.

– Если честно, мне кажется, что женщины вертели им как хотели, – наконец признался он. – Пока, разумеется, он был увлечен. И те, которые его знали, не жалуются, что любовник поднимал на них руку или что-то в таком роде. Но, в сущности, это ведь ничего не доказывает. Он мог убить жену, когда был пьян и не соображал, что делает.

– Полагаю, мне пока хватит того, что вы узнали о Рейнольдсе, – усмехнулась баронесса. – А вот с жертвой все обстоит иначе, и тут, наверное, я сама буду говорить с теми, кто ее знал.

– Мы займемся этим сегодня? – на всякий случай уточнил журналист. – У нас же есть еще множество свидетелей, которых мы не успели опросить.

– Сначала надо посмотреть, что ответили на мою телеграмму, посланную в Бордо, – сказала Амалия.

– Вы посылали телеграмму?

– Да, вчера, когда вернулась из монастыря. Меня интересует, когда мы сможем встретиться с Аленом Жерфо, бывшим рулевым на «Любимой».

– Можно вопрос? – прищурился Видаль. – Почему мы начали именно с матросов, а не с гостей? Куда проще поймать Шарля Мориса в «Ренессансе» или Ролана Буайе в его апартаментах возле парка Монсо.

– Мы начали с матросов по той же причине, по которой дом строят с фундамента, а не с крыши, – наставительно ответила Амалия. – Никогда не стоит недооценивать зоркость людей, которые работают на вас за деньги. Вы-то по наивности считаете, что они ничего не видят, а на самом деле все не так. Кроме того, не забывайте: если для матросов случившееся было волнующим событием, то для всех остальных являлось… скандалом, о котором некоторые участники его почти наверняка хотели бы забыть. Так вот, чтобы им не вздумалось давать нам ответы в духе «ничего не знаю, ничего не видел, спал всю ночь как убитый», мы сначала побеседуем с матросами и выясним, кто где находился и чем был занят. После чего нам будет гораздо легче разговорить гостей «Любимой».

Баронесса прервала разговор и прочитала текст только что полученной телеграммы.

– Все ясно, – кивнула затем она, – Жерфо завтра возвращается из плавания, значит, завтра мы и отправимся в Бордо. Пока у нас есть день, чтобы поближе познакомиться с Женевьевой Лантельм. Я уже знаю, что она была красива и вовсе не глупа, но этого все-таки мало, чтобы понять ее характер.

– С чего вы взяли, что актриса была не глупа? – проворчал журналист, исподлобья глядя на собеседницу.

– Хотя бы с того, что она хотела, чтобы ее рисовал Ренуар, а не ла Гандара [15]15
  Антонио де ла Гандара – некогда модный художник, автор скучноватых парадных портретов.


[Закрыть], – ответила Амалия, и в ее глазах сверкнули золотые искры.

Видаль вздохнул:

– Не обессудьте, но на вашем месте я бы все-таки занялся опросом непосредственных свидетелей. Какая разница, в конце концов, какой у Женевьевы Лантельм был характер?

– Потому что ее гибель пока выглядит абсолютно нелогичной, и точно так же она воспринималась в 1911 году, – ответила Амалия. – Мы должны понять, что именно привело ее к такому концу.

– Что ж, – хмыкнул Видаль, – если следовать вашей теории, мы, наверное, должны начать с горничной.

– А почему бы нет? – откликнулась баронесса.

…Горничной Виктуар было на вид лет пятьдесят. Видаль окинул ее взглядом. Лицо любезное, но носящее отпечаток той специфической замкнутости, которая присуща только слугам, имеющим большой опыт работы с самыми разными господами. Наверняка женщина расторопна, всегда вежлива и никогда, что бы ни случилось, не выдает своих чувств, подумал журналист. Если о ком-то можно сказать «горничная, внушающая доверие», так именно о ней.

Впрочем, собеседница сразу же уколола Видаля, сказав, что они с мужем читают не «Пари-суар», а «Фигаро».

– Значит, когда мы напишем о вас, у вас будет прекрасный повод начать читать нашу газету, – тотчас же нашелся репортер.

Мадам Виктуар задумчиво посмотрела на него.

– Не уверена, что мне бы хотелось видеть свое имя в прессе.

– Тогда мы не будем его упоминать, – улыбнулся Видаль.

На помощь ему тотчас же пришла Амалия, которая так и не отказалась от облика секретарши известного журналиста, пожилой мадемуазель Алис. И вскоре журналист понял, что его «секретарша» по части умения внушать доверие может поспорить с самым преданным из слуг.

Через несколько минут обе дамы уже общались, как сердечные подруги, Видаль же довольствовался скромной ролью наблюдателя. Вошедшая во вкус Виктуар засыпала собеседницу подробностями жизни Женевьевы Лантельм, иные из которых были совершенно не предназначены для прессы. В конце концов, всякому приятно поговорить о себе – пусть даже рассказывая о ком-то другом.

– Люди театра – дело известное, – говорила Виктуар. – Сами понимаете, мадемуазель, они слегка без царя в голове, но среди них тоже разные попадаются. Как-то, когда мою хозяйку еще никто не знал, собирали средства в помощь одному бедному парализованному певцу. Богатая актриса дала двадцать франков, мадемуазель Лантельм – пять, но у нее с собой больше не было. Пять франков дал и богач-драматург, который собирал полные залы. Поэтому, когда говорят, что моя хозяйка была плохая или злая, это неправда. Сердце у нее было доброе, и она была отзывчивая. Немножко вспыльчивая, по правде говоря, но отходчивая. Потом, когда мадемуазель стала более известной, был другой сбор – в помощь семьям шахтеров, погибших при страшной катастрофе в шахте «Курьер». Так она дала аж целых двести франков! Ну да, мадемуазель Лантельм была немножечко безалаберная, разбрасывала вещи где попало. Я все убирала, конечно. Пыталась приучить ее к порядку, но она только смеялась и махала рукой. Она не всегда платила мне аккуратно, несколько раз я от нее уходила, но потом возвращалась. Мужчины вокруг нее не переводились, но это вовсе не значит, что ей пришлось легко. Она много работала, поверьте мне. Когда мадемуазель была совсем молодой, ей иногда приходилось работать в двух театрах за вечер. Надо было успеть отыграть спектакль в одном театре, а потом не опоздать во второй. Днем она отсыпалась, сами понимаете – спектакли начинаются около девяти, пока пьеса закончится, пока переоденешься, уже за полночь… А иногда ей приходилось играть в одной и той же пьесе дважды в день, утром и вечером, и так много дней подряд без передышки. Порой, когда она возвращалась домой, у нее не было сил даже раздеться, мадемуазель просто падала на постель. Приходилось снимать с нее ботинки, помогать расшнуровать корсет и прочее.

– А правда, что Женевьева Лантельм употребляла наркотики? – в упор спросил Видаль.

Виктуар вздохнула. Осуждающий вид почтенной служанки говорил сам за себя.

– Было дело, но тогда все в театре этим баловались. Позже хозяйка стала еще курить, потому что кто-то из поклонников сказал ей, будто с сигаретой она выглядит шикарно. Но сама она не любила ни табак, ни наркотики. Говорила, что благодаря им чувствует себя в форме. Еще она любила заучивать роль, расхаживая по комнате. Ходила и роняла на пол выученные листки. Иногда просила меня помочь – подать реплики. И всегда твердила мне, что станет знаменитой актрисой. Поэтому была счастлива, когда ее пригласила в свой театр мадам Режан. Но та – сама актриса, и, конечно, свой театр она создавала для себя. Мадемуазель Лантельм доставались только незначительные роли, иногда – второго плана. Конечно же, ей этого было мало. Помню, она вернулась домой совершенно раздраженная, потому что на репетициях ее роль урезали до одной сцены. Но даже об этой одной-единственной сцене критики написали добрые слова, потому что играла моя хозяйка хорошо. С театром Режан в конечном итоге ничего не вышло. Старуха – так мадемуазель называла владелицу – платила ей 600 франков с месяц и дополнительно по 5 с каждого представления. Потом контракт пересмотрели, плата немного увеличилась, но хороших ролей для мадемуазель по-прежнему не было. В конце концов моей хозяйке все это надоело. Когда она ушла из театра, ей пришлось нелегко, потому что мадам подала на нее в суд. Мадемуазель Лантельм подала встречный иск, но проиграла. Ее обязали заплатить 20 тысяч франков. В отместку она отняла у мадам Режан пьесу, в которой та мечтала сыграть. Но это было уже потом, когда моя хозяйка стала мадам Рейнольдс.

– Вы хорошо знали ее мужа? – спросил Видаль.

Виктуар поджала губы.

– Он был для нее одним из многих. В шутку называла будущего супруга Жожо. Его же имя Жозеф, вы помните… Но мне он никогда не нравился. Мсье Рейнольдс оплачивал ее апартаменты на улице Фортюни, сначала в доме 29, потом в доме 27. Дома стояли впритык друг к другу, но 27-й – такой, знаете ли, домик-игрушечка. Хозяйка называла его «мой пряничный домик». Рейнольдс мне не доверял и настоял на том, чтобы мадемуазель Лантельм взяла прислугу, которой платил он. Через некоторое время меня оттуда выжили, но я не сердилась на хозяйку. Она была многим обязана Рейнольдсу, потому что тот оплатил ее долг мадам Режан и услуги адвоката.

– Если Рейнольдс вам не нравился, – заметила Амалия, – наверное, вы считаете, что он и был тем, кто ее убил?

– Он не нравился мне не поэтому, – твердо ответила Виктуар. – А потому, что принадлежал к той категории людей, которые думают, будто могут все и всех получить за деньги. Вдобавок он был дурно воспитан, говорил грубости как нечто само собой разумеющееся. Но я не уверена, что он мог поднять на хозяйку руку. Я тысячу раз думала об этом. Мадемуазель Лантельм была такая милая… Представить себе не могу, чтобы кому-то понадобилось ее убивать. Разве что муж был пьян или совсем не в себе. Но я не раз видела его пьяным, когда служила у мадемуазель Лантельм: напившись, господин глупо хихикал, нес чепуху, падал и засыпал. Так что… – бывшая горничная пожала плечами.

– Скажите, Виктуар, а как ваша хозяйка обычно причесывалась? – поинтересовалась Амалия.

– Сама, – твердо ответила горничная. – Она не любила, чтобы кто-нибудь трогал ее волосы. Для особых случаев у нее много лет был один и тот же парикмахер, но вообще она предпочитала заниматься своими волосами сама. Они были очень пышные, темные и тяжелые. Позже мадемуазель стала их подкрашивать, и волосы приобрели красивый каштаново-рыжеватый оттенок. Если вы о том, что писали тогда в газетах, я скажу сразу же: нет, не стала бы хозяйка причесываться, сидя на окне. Хотя и любила посидеть на подоконнике. На свету, как она выражалась.

Амалия поговорила еще немного с Виктуар, но, убедившись, что та больше не помнит ничего существенного, поднялась и попрощалась.

– Куда теперь? – спросил Видаль, когда они оказались на улице.

– Шофер Буазен и горничная из особняка Рейнольдса работают сейчас в одном доме. Думаю, их и надо навестить.

Амалия забралась на водительское сиденье, журналист уселся рядом.

– У вас прекрасная машина, – не удержался он от комплимента.

– К сожалению, не моя, – усмехнулась Амалия. – Мсье Дюперрон оказался на редкость предусмотрителен и выделил нам автомобиль, чтобы облегчить перемещения по городу.

Видаль покосился на собеседницу, раздумывая, но все же решился задать вопрос, который уже долгое время вертелся у него на языке:

– Как по-вашему, заказчик расследования действительно ее любил? – быстро спросил он.

Однако, едва задав вопрос, сразу пожалел о сказанном. В конце концов, какая разница, любил ли мадемуазель Лантельм мсье Дюперрон, если он исправно платит им и намерен довести расследование до конца?

– Почему вы спрашиваете?

– Да так… Вся эта история сильно отдает мелодрамой, на мой вкус. И вообще, если называть вещи своими именами, он попросту бросил ее на произвол судьбы, когда она еще была жива.

– Я понимаю, о чем вы, – кивнула Амалия. – Когда жизнь по каким-то причинам не складывается, люди нередко начинают идеализировать прошлое. И не просто идеализировать, а перекраивать его в лучшую сторону – по своему вкусу. Но я не думаю, что Луи Дюперрон выдумал себе любовь, которой не было. Не забывайте, он делец, а вовсе не романтик!

– И тем не менее его поведение странновато для дельца, – заметил Видаль.

– Вы все-таки слишком репортер, – усмехнулась баронесса. – Вам на все хочется иметь раз и навсегда определенную точку зрения. Запомните, Пьер: человек – существо непоследовательное и неоднозначное. И вообще, как удачно выразился господин Гёте, сущее не делится на разум без остатка. Это правило применимо ко всему, но к людям – в особенности.

Они двинулись в путь и вскоре оказались на другом конце Парижа, возле элегантного особняка, в котором теперь работали двое свидетелей жизни Женевьевы Лантельм. Амалия уже собиралась выйти из авто, когда Видаль неожиданно схватил ее за руку.

– В чем дело? Вам нехорошо? – забеспокоилась пожилая дама, видя его встревоженное бледное лицо.

Журналист покачал головой:

– Просто меня не покидает ощущение… И еще…

И, не удержавшись, он рассказал Амалии о том, как вчера ему показалось, будто за ними кто-то следит.

– То же самое, – закончил он, – я чувствую и сейчас. Вчера я решил, что у меня просто нервы не в порядке, но…

Амалия огляделась. Оживленная улица, прохожие спешат по своим делам, дама с собачкой выходит из громадного, как скала, черного лимузина… Понять при этих условиях, прав ли Видаль или ему померещилось, не так уж легко.