Текст книги "Кольцо с тайной надписью"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 11. Армия теней

– А теперь наша неразлучная парочка, Ласточкин и Синеокова! Ну, как продвигаются ваши расследования? Прошу вас, доложите!

На утреннем совещании у полковника Тихомирова все должны были отчитаться о проделанной работе. В основном наблюдалось то же, что и на предыдущих совещаниях. Отдел краж изнемогал от обилия дел и требовал выделить ему дополнительных сотрудников. Отдел убийств всячески отнекивался, ссылаясь на то, что у них самих работы невпроворот и вообще, они только успевают принимать трупы. Весной картина будет несколько иная: тогда отдел убийств будет завален работой, и уже в ответ на его требование о дополнительных сотрудниках отдел краж пошлет его куда подальше. В общем, обычная полицейская развлекуха.

– Три дела закрыты на прошлой неделе, и одно – на этой, – отрапортовал Ласточкин.

– Это баба, которая шлепнула своего мужа и его любовницу? – спросил заместитель Тихомирова, статный подполковник Морозов. Больше всего он смахивал на породистого английского герцога, которому взбрела в голову нелепая фантазия напялить на себя полицейский китель. – Ну так там вообще ничего расследовать не пришлось, потому что преступницу опознал случайный свидетель, страдавший бессонницей.

– Не имей сто долларов, а имей свидетеля в нужное время в нужном месте, – вполголоса пробурчал кто-то из оперов.

– Иметь свидетеля – это интересная мысль! – сверкнул глазами Тихомиров. – Особенно когда речь идет о мужике шестидесяти пяти лет…

Опера заржали так, что задрожали стекла в рамах. Автор замечания побагровел и насупился.

– На данный момент у нас с Синеоковой остались два дела, оба достаточно сложные: бизнес-разборки и убийство на личной почве. – Ласточкин выдержал крохотную, но чрезвычайно эффектную паузу. – От одного из осведомителей я получил данные, что человек, похожий на убийцу госпожи Караваевой, мог приехать на метро. Во всяком случае, мы с Синеоковой уже начали просматривать записи, которые нам предоставили…

Тихомиров почесал голову.

– К черту Караваеву, – недовольно пробурчал он. – Вот ваше другое дело – это форменная засада. Кстати, вы в курсе, что Святослав Герасимов, охранник фирмы «Ландельм», был сегодня найден застреленным в подъезде собственного дома?

Ласточкин удивленно вскинул брови.

– Нет, Модест Петрович. Никто мне ни о чем подобном не сообщал.

– Наверное, следователи сочли, что это простое совпадение, когда кто-то мочит народ, работающий в одном и том же месте, – иронически предположил Морозов. – Или у них испортился телефон, и они не смогли вам позвонить.

– Ну мы же все знаем, какие они в Следственном комитете все занятые люди, – подлил масла в огонь полковник. – Ладно, капитан. Коли им хочется темнить, ради бога. Вы только не вздумайте с ними поцапаться из-за этого. Я через пару недель собираюсь в отпуск, так что не создавайте мне неприятностей.

Мой напарник сделал понимающее лицо.

– Что вы, Модест Петрович! Я никогда…

– Ой, – оборвал его полковник, – не мути мне душу, ради бога, я же тебя знаю как облупленного. – Он прищурился. – Дежурный сказал, к тебе вчера какая-то жалобщица приходила? Чего ей от тебя надо было?

– Она в метро поймала щипача, – объяснил Ласточкин. – Ну, и отлупила его как следует.

– И?

– Она хотела заяву написать, а тут щипач начал кричать, что он тогда тоже жалобу подаст, потому что он в своем праве. Она его и в самом деле здорово отделала.

– Короче, капитан, – не выдержал Морозов, – чем все кончилось-то?

– Да надоели они мне оба, – признался Ласточкин. – Что я мог сделать? Насилу уговорил их забыть взаимные претензии, конфисковал у щипача его добычу и выставил их обоих за дверь.

– Так-так, – проворчал полковник. – Конфисковал, значит? Бумаги-то хоть по всей форме заверил?

– Бумаги мы сегодня с Синеоковой заполним, – отозвался мой напарник. – Это не проблема.

– Кстати, – вмешался маленький щуплый Скориков из отдела краж, – у меня наберется пара-тройка заявок за последнее время от людей, которых обчистили в метро. Мобилы там, бумажники…

– Ты ко мне зайди, – сказал Паша. – Описание похищенного с собой прихвати, может, что и найдется. В метро-то не один вор орудует, сам знаешь.

– Все свободны, – объявил полковник.

Мы с Ласточкиным вернулись в свой кабинет, где в углу на столике, рядом с неопознанным комнатным растением, которое осталось от кого-то из прежних сотрудников, примостилась старая пишущая машинка «Эрика», произведенная в стране ГДР, давно исчезнувшей с карты мира. Паша уверял, что теперь, на отдыхе, когда ее полностью заменили компьютеры, «Эрика» предается воспоминаниям и перебирает в памяти протоколы, которые ей приходилось печатать в своей жизни. Честно говоря, я и не предполагала, что мой напарник – такой фантазер.

– Черт, – сказал Ласточкин внезапно. – Не нравится мне это.

– Что именно? – спросила я.

Капитан раздраженно дернул плечом.

– Третье убийство в фирме «Ландельм», вот что, – отозвался он. – Сначала Седельников, потом Кликушин, теперь Герасимов.

– Займемся им? – предложила я.

– Нет, – решительно ответил Ласточкин. – Мы займемся охотой за попугаем, Лиза. И убиенной графиней Караваевой, конечно.

Мы потратили часа полтора на просмотр видеоматериалов из метро, и могу сразу же сказать, что старика, у которого Рыжиков украл кольцо, первой на записи увидела я.

– Вот он, – объявила я. – А вот и сам Рыжиков, буквально в трех шагах.

Ласточкин посмотрел на монитор и нахмурился.

– Н-да, насчет качества записи ты была права… Лицо видно, но смутно. Ладно, будем надеяться на то, что он присутствует в наших базах. Честные люди кольца убитых людей в карманах не носят…

– Чисто внешне он на преступника не похож, – не удержалась я. – С виду такой приличный дядька…

– Лиза, Лиза, – укоризненно покачал головой Паша, – сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не доверяла внешности ни в коем случае… Увеличь-ка картинку… вот так… и на печать ее. Файл на флэшку, нам еще с ним работать и работать…

Мы отследили весь путь старика в метро по камерам, но ничего особенного нам это не дало. Обычный пассажир, зашел на одной станции, сделал пересадку, доехал до пункта назначения и вышел. Камеры позволили нам заснять обладателя кольца во всех ракурсах, и я не понимала, почему Ласточкин, вернувшийся на свое место, молчит и хмурится.

– Черт знает что, – буркнул он в сердцах. – В базах данных наш клиент не значится.

– Уверен?

– На все сто.

Вот вам. Опять я оказалась права там, где лучше мне было бы ошибиться. Ох, не найдем мы того, кто держал в кармане кольцо, не вычислим, как он связан с бандой, которая похищает и убивает людей…

– Ладно, как говорил классик, эту сову мы разъясним, – буркнул капитан. – А теперь самое время заняться другим делом.

– Караваевой?

– Если хочешь, то ради бога. Тебе выбирать.

Паша всегда, понимаете, всегда единолично решал, что именно мы будем делать в следующий момент. Такое его равнодушие сейчас могло означать только одно: ему на самом деле безразлично все, кроме дела о кольце.

– Хорошо, – сказала я в ответ на его слова. – Так что, начнем трясти друзей детства?

– Не-а, – отозвался Ласточкин, листая свои записи. – Сначала поедем к Инне Петровне Василевской, которая знает Настю с пеленок. Может, у нее удастся разузнать что-нибудь интересное.

– А по-моему, мы только потеряем время, – заметила я. – Лучше сразу же начать допрашивать любовников.

– Лиза, – в изнеможении отозвался мой напарник, – ты что, очумела? Я вчера как следует изучил ее ежедневник. По нему выходит, что за последние три месяца любовников у нее было не меньше дюжины, и это, заметь, не считая того рогатого оленя, который состоял при мамзели в женихах. У любовников могут быть ревнивые подружки, да и собственная подружка Маша Олейникова тоже на подозрении – вспомни хотя бы ее угрозы. Нет, сначала надо провести разведку на местности, и для этой роли друг семьи подходит лучше всего… Так что собирайся, и едем!

– А адрес этой Василевской ты уже узнал? – спросила я.

– Он есть в ежедневнике, – коротко ответил Ласточкин.

Госпожа Василевская жила в доме, который снаружи выглядел обреченной на снос развалиной. К нему было страшно даже подойти, но, как выяснилось, первое впечатление оказалось обманчивым и абсолютно не соответствующим действительности, скрытой в недрах здания. Ибо квартира Инны Петровны представляла собой настоящее чудо. Наборный паркет, пунцовые тяжелые занавеси, множество зеркал… И посреди этого великолепия нас встретила подтянутая и чрезвычайно ухоженная особа с безупречным макияжем и аккуратно уложенными черными волосами. На вид ей можно было дать лет сорок, стало быть, в действительности было никак не менее пятидесяти пяти. По комнатам слонялся огромный сенбернар, который, честно говоря, сильно смахивал на «цербернара». Для полного сходства ему недоставало лишь двух дополнительных голов.

– Он не кусается, – с очаровательной улыбкой сообщила нам Инна Петровна. – Садитесь, пожалуйста. Я так и думала, что вы ко мне придете, когда узнала о смерти бедной Настеньки. – Инна Петровна подалась вперед, ее глаза хищно сверкнули. – Вы не скажете мне, как именно ее убили? Антоша был в таком расстройстве, что даже толком ничего не объяснил. – Она облизнула губы кончиком языка.

«Эге, моя милая, да ты прямо как гарпия», – подумала я, но вслух этого не сказала. Мы, полицейские, умеем кое-какие свои мысли хранить при себе.

Ласточкин объяснил, что Караваевой нанесли не менее шести ударов каким-то острым предметом, скорее всего, ножом. В квартире орудие убийства не обнаружено, стало быть, убийца принес его с собой, что наводит на скверную мысль о преднамеренности. Эксперт, осматривавший тело, уверен, что действовал непрофессионал, и он, Ласточкин, склонен считать, что убийцей был кто-то из близких знакомых Караваевой.

– Мы пришли к вам, – продолжал он, – потому что подумали, что вы могли быть в курсе ее дел. Если мы зря побеспокоили вас…

Инна Петровна сделала своей узкой наманикюренной ручкой жест, отметающий это предположение.

– Я знаю Настеньку очень давно, еще с тех времен, когда она была совсем крошечной, – ответила она. – Настенька была единственным ребенком в семье и росла очень избалованной. К сожалению, ее мать не могла как следует руководить ее воспитанием. – Инна Петровна сухо улыбнулась. – Впрочем, если бы даже она попыталась влиять на девочку, вряд ли из этих попыток что-нибудь вышло бы. Настенька была очень, очень своенравна.

Ласточкин кивнул, как бы показывая тем самым свое согласие с хозяйкой, но я видела, что он с трудом сдерживает скуку. Жизненный путь Насти Караваевой нас не слишком волновал. Куда интересней было другое – кто помог этому пути прийти к преждевременному концу.

– Скажите, Инна Петровна, – начал Ласточкин, – Настя вам говорила в последнее время, что ей кто-нибудь угрожает, что у нее сложности в жизни?

Инна Петровна задумчиво потрогала губы.

– В последний раз мы разговаривали с Настенькой… дайте-ка подумать. Ну да, это было в пятницу. Когда ее убили?

– В воскресенье, – сказал Ласточкин, – где-то в промежутке от девяти часов утра до полудня. Так утверждает эксперт.

– Значит, последний раз мы говорили с ней за два дня до ее смерти. – Инна Петровна вздохнула. – У нее был какой-то странный голос. Я, помнится, спросила ее, в чем дело, не случилось ли у нее чего. Когда я узнала, что она погибла, я попыталась как можно точнее вспомнить ее слова. Теперь я уверена, что она сказала буквально следующее: «Я не понимаю, зачем он это сделал. Это же просто глупо». Мне ее тон показался странным, и я спросила, нет ли у нее каких проблем. – Инна Петровна поджала губы. – Но она просто отмахнулась от моих слов и сказала, что это мелочь.

– Она не сказала, кто был этот таинственный «он»? – осведомился Ласточкин, быстро-быстро писавший в своем блокноте.

– Нет.

– А о ком у вас шла речь до этого?

Инна Петровна немного подумала.

– Вы знаете, это был такой общий разговор. Кажется, мы беседовали о ее поклонниках. Я немножко пожурила ее за непостоянство, на что она ответила, что Антон сам виноват и что если бы он не был постоянно в отлучке… – Она очаровательно улыбнулась. – В общем, вы сами понимаете, что в таких случаях говорят женщины.

– Вы все-таки не помните, о ком конкретно шла речь? – настаивал Ласточкин. – Потому что мы с напарницей, к примеру, уже малость запутались в ее кавалерах. – Ласточкин открыл предыдущий лист. – Тут у меня есть примерный список, может, вы внесете какие-нибудь уточнения. Номер один: Артем Новоселов.

Инна Петровна одобрительно кивнула.

– Хороший мальчик, – заметила она. – Он и Настя знакомы со школьной скамьи.

Ласточкин кивнул, как бы принимая информацию к сведению.

– Номер два: Владислав Высоковский.

– Да-да. Это общий знакомый Настеньки и ее жениха.

– Жених сказал, – мягко вставил Ласточкин, – что Слава его лучший друг.

Инна Петровна повела увядшим плечиком.

– Кто оставляет волка стеречь стадо овец, всегда пожинает соответствующие плоды, – не моргнув глазом парировала она. – Я бы на месте Антоши два раза подумала, прежде чем представлять своего друга такой эффектной девушке, как Настенька… Дальше, прошу вас.

– Номер три, – со вздохом сказал Ласточкин. – Владимир Берестов, поэт.

Инна Петровна скривилась.

– Психопат, – коротко сказала она. – Однажды он посмел сравнить меня с…

– С чем? – спросил Ласточкин с любопытством.

– Неважно, – с металлом в голосе отчеканила Инна Петровна. – Кстати, он вполне мог зарезать Настеньку. Неуравновешенный тип, знаете ли.

– Гм, – заметил Ласточкин, почесав висок, – а мне всегда казалось, что поэзия и злодейство – вещи несовместные.

Теперь металл сверкал и в глазах Инны Петровны.

– Пушкин сказал «гений и злодейство», – сладким тоном напомнила она. – А Берестов – не гений, можете мне поверить. Кто у вас еще в списке?

– Номер четыре. Сергей Будницкий, бывший бойфренд Маши Олейниковой.

– Олейникова – клиническая прилипала, – заметила Инна Петровна в пространство. – На редкость убогая девушка, которая обожает льнуть к богатым и успешным. Когда Настя увела у нее Сергея – собственно, не увела, а так, пару раз попользовалась, – Маша на нее оскорбилась, причем не на шутку. Все та же история с волком-пастухом, кстати. – Инна Петровна подалась вперед. – Я бы на вашем месте в первую очередь проверила алиби этого Берестова и Олейниковой.

– Хорошо, – покорно сказал Ласточкин. – Номер пять – Иван Судейкин, бизнесмен.

– Да? – с любопытством спросила Инна Петровна. – А я и не знала об этом. У него жена беременная, кстати, ну а он… – Инна Петровна покачала головой. – Нет, насколько я его знаю, он не убийца. Кто у вас дальше?

– Насчет шестого я не уверен, – признался Ласточкин. – Георгий Столетов, художник.

– Вряд ли, – безмятежно ответила Инна Петровна, покачивая носком туфельки. – Если бы он был настоящим художником, я бы его знала. Наверное, это какой-нибудь халтурщик. Откуда вы его взяли?

– Он реставрировал картину расстрелянного прадедушки, – сказал Ласточкин.

– Да какая это картина – обыкновенная мазня, – отмахнулась Инна Петровна. – Если Настя им и увлеклась, то только на одну ночь. Есть, знаете ли, такие одноразовые кавалеры, которые не годятся для длительного употребления. – Сенбернар, дремавший на ковре, поднял голову и укоризненно поглядел на свою хозяйку. – Кто же числится под номером семь? – осведомилась она как ни в чем не бывало.

– Аркадий Багратионов.

– Бизнесмен, и притом женатый. – Инна Петровна прищурилась. – Да нет. Он слишком богат, чтобы позволять себе развлечения вроде убийства. Ни к чему ему это.

– Номер восьмой – Иннокентий Левицкий.

– Ха-ха, еще один женатый бизнесмен! Нет. Уверена, это не он.

– Потому, что он богат?

– Именно, дорогой капитан. Если ему понадобится от кого-то избавиться, он просто-напросто наймет киллера, а сам мараться не будет. В вашем списке осталось еще четверо. Жду их с нетерпением.

– Да ради бога. Виктор Буйленко, Анатолий Березин, Савелий Рытобор, а также Алексей Буйленко, брат Виктора.

– Гм, – задумчиво промолвила Инна Петровна, – Виктор – журналист, Анатолий – бизнесмен, Савелий… погодите-ка, ему же лет шестьдесят… Нет, все не то. Алексей… он спортсмен, насколько я знаю. Да нет, вряд ли кто-то из них мог убить Настеньку. Они же все знали ей цену.

– Ну, а ее подруги? – внезапно спросил Ласточкин. – Могли ли они иметь на нее зуб?

Инна Петровна снисходительно улыбнулась.

– Дорогой капитан, у Настеньки не было подруг по той простой причине, что она была слишком популярна среди мужчин. Вот так-то.

– А Маша Олейникова?

– Маша считала себя подругой Насти, но это вовсе не так. Во-первых, она Насте вовсе не ровня. Во-вторых, Настя в принципе не заводила подруг. Видите ли, капитан, подруга – это в конечном счете та же гадюка. Вы можете сколь угодно хорошо обращаться с ней, в конце концов она вас непременно укусит. – Произнеся эту жизнеутверждающую истину, Инна Петровна мило улыбнулась. – Дело в том, что женщины в принципе не умеют дружить. Приглядитесь к ним, сплошь и рядом они называют дружбой посиделки на кухне, во время которых так называемые подруги активно сплетничают о знакомых и дружно ругают своих мужей. Это, знаете ли, не дружба вовсе, и чаще всего она завершается самым плачевным образом.

– Какие ужасы вы нам рассказываете, – вздохнул Ласточкин. – Прямо сердце разрывается.

Инна Петровна нахмурилась и вгляделась в его лицо, но оно было таким простодушным, что она, видимо, решила, что капитан и в мыслях не имел посмеяться над ней.

– Больше вы ничего не хотите нам сообщить? – осведомился Ласточкин.

– К сожалению, это все, – сказала Инна Петровна с чарующей улыбкой. – Если я вдруг вспомню что-то еще…

– Да-да, конечно. – И Ласточкин продиктовал ей свой телефон.

– Ну, до свидания, – проворковала Инна Петровна, поднимаясь с обитого кожей дивана.

Мы без особых сожалений попрощались с ней и под пристальным взглядом сенбернара покинули квартиру, полную зеркал, одиночества и тонкого яда. Клянусь, оказавшись на улице, мы оба одновременно вздохнули с облегчением. По крайней мере, мы поглядели друг на друга и дружно рассмеялись.

Глава 12. Поэзия всегда права

– Что вы от меня хотите? Я ничего не знаю!

– Но вы были знакомы с убитой?

– Ну, предположим, был. А если и был, то что? Это не преступление!

– Успокойтесь. Вас никто ни в чем не обвиняет.

– Ага, вот как вы запели! Обвиняет! Вас что, мои конкуренты подослали? Ну, этот номер у вас не пройдет!

– При чем тут конкуренты? Мы расследуем убийство.

– Ага, какой умный! А ко мне вы зачем явились? И вообще, не знаю я никакой – как ее там? Мало ли давалок на свете! И вообще, убирайтесь отсюда!

– Между прочим, мы представители закона.

– Ой, ой, ой! Испугал! Вот что: я буду говорить только в присутствии адвоката. Ясно? А теперь валите! Валите, нечего тут торчать!

– Вы отказываетесь отвечать на вопросы?

– Да пошел ты! Охрана!

– Вы не имеете права так с нами обращаться. Все равно вам пришлют повестку.

– Он мне – повестку! Да я тебе сам… венок на могилу пришлю! Пошел вон!

Вот так и закончился наш разговор с одним из любовников убитой графини Караваевой, темпераментным Аркадием Багратионовым. Нас просто выставили на улицу, и нам пришлось подчиниться. Не драться же с целой толпой ублюдков в униформе.

Ласточкин в сердцах грохнул дверцей, садясь в машину.

– Ладно, – сказал он, немного успокоившись. – Я этого так не оставлю.

– Ну что, будем копать дальше? – спросила я без особого энтузиазма в голосе. – Между прочим, там в списке еще целых три бизнесмена. Может, потрясем лучше Машу Олейникову?

– Да ну ее, – отозвался Ласточкин, скривившись, как от политого уксусом лимона. – Поехали к поэту.

Владимир Берестов проживал в четырехэтажном панельном доме. Входная дверь была распахнула настежь, в подъезде воняло мочой, а стены были густо испещрены надписями, в которых между прочим какой-то Костя клятвенно уверял, что любит какую-то Масю. Вместо электрического звонка из стены торчал провод, и Ласточкин постучал в дверь. Девочка лет двенадцати, поднимавшаяся за нами по лестнице, поспешно взлетела на этаж выше и нетерпеливо затрезвонила. Кто-то отворил ей.

– Мама, – звонко, на весь подъезд заверещала она, – за этим уродом приехали менты, щас его заберут!

– Слава богу, давно пора, – ответил ворчливый голос матери, и дверь наверху затворилась.

Мы с капитаном молча переглянулись, и он снова постучал в дверь, которая внезапно распахнулась. На пороге возник небритый тип лет сорока пяти с сивой щетиной на щеках. Он был грузный, но не мелкорослый, а из-под сальной челки неопределенного цвета поблескивали необыкновенно умные глаза. Одет он был в потрепанный неопределенного цвета халат, драные тапочки и… и, пожалуй, все.

– Полиция, – сказал мой напарник. – Мы бы хотели побеседовать с вами по поводу Насти Караваевой. Можно войти?

Он сделал шаг вперед, но тип неожиданно выставил руку и величественным жестом преградил вход.

– Какие люди! Нет, так не годится, товарищ мент. Скажи пароль.

– Какой пароль? – насупился Ласточкин.

Поэт шмыгнул носом.

– Пароль – вроде как «Сезам, откройся», – нараспев продекламировал он. – Вот сейчас и проверим, знаешь ли ты его. Кто написал эти стихи:

 
В заливе дремлют корабли, —
Едва трепещут вымпела.
Далёко небеса ушли —
И к ним морская даль ушла.
 

Ну? – Он победно прищурился и почесал брюхо под халатом.

Ласточкин кашлянул. Мне показалось, что он находится в замешательстве, и, очевидно, от поэта тоже не ускользнуло это обстоятельство. Он приосанился и скривил рот в глумливой ухмылке.

– Итак, господа, – не унимался он, – делайте ваши ставки! Кто же сочинил эти волнующие строки? Пушкин? Лермонтов? А может – чем черт не шутит – гражданин Некрасов?

Вообще-то я человек незлобный, но меня так и подмывало заковать этого самодовольного типа в наручники. Однако Ласточкин в который раз поразил меня. Он насупился еще сильнее и объявил:

– Эти стихи написал Афанасий Фет. Можно войти?

Рука поэта замерла, а нижняя челюсть, наоборот, пришла в движение согласно законам земного тяготения, то есть строго вниз.

– Во дела! – объявил он, когда обрел дар речи. – Впервые, чтоб мне провалиться, встречаю подкованного в поэзии мента! Ну, твою мать! – Он радостно покрутил головой, оскалив зубы.

– Все имеют право читать книги, представьте, – сухо заметил Ласточкин. – Можно войти?

– Конечно, конечно, проходите! И вы тоже, дорогуша!

За порогом примерно на два шага простиралась до невозможности захламленная прихожая, которая вела в комнату, являвшуюся одновременно библиотекой, гостиной и свалкой всяких бумажек, которые валялись повсюду, даже под диваном. У окна располагался большой стол, на котором как попало были сложены книги, тетради, листки, а также притулилась большая пепельница, полная окурков, источавших жуткое амбре.

– Вы Владимир Берестов? – на всякий случай уточнил Ласточкин.

– Си, синьор, – отозвался обладатель халата, – а вас как величать?

– Капитан Ласточкин, Павел Иванович.

– Ага, ага… А это ваша подруга жизни? – Он кивнул на меня, освобождая стул от наваленных на нем книжек.

– Нет, – сухо ответил Ласточкин, – это моя напарница.

– Да ну? Садитесь. – Поэт плюхнулся в раздолбанное кресло, придвинутое к столу. Я обвела взглядом стены. Полки, полки, полки. Книги, книги, книги. Стихи, классика, издания на самых разнообразных языках. Поневоле я начала проникаться к грузному типу уважением. Заметив мой взгляд, он произнес:

 
Меня сжимал, как змей, диван,
Пытливый гость – я знал,
Что комнат бархатный туман
Мне душу отравлял.
 

Он снова почесал пузо и довольно гыгыкнул:

– Хорошо писал Брюсов, вы не находите?

– Блок, – тихо поправил Ласточкин.

Улыбка сползла с лица поэта.

– Сдаюсь, – промолвил он. – Так о чем будем говорить, а?

– Об Анастасии Александровне Караваевой. Вы знаете, что ее убили?

– Правда? – встрепенулся Берестов. – Как? Когда?

– Зарезали в собственной квартире в это воскресенье.

– Фу, – с отвращением произнес Берестов. – Как гадко. Зарезали! – Он передернул плечами. – Значит, доигралась девочка. Нет, об этом я говорить не желаю, предупреждаю сразу же.

– Вы не знаете, кто ее убил? – напрямик спросил Ласточкин.

– Не знаю и знать не хочу, – коротко ответил поэт.

– Или кто хотя бы мог убить?

– Кто? – Берестов пожал плечами. – Да кто угодно. У кого хватило бы на это духу, разумеется. Лично я ее не убивал.

– У вас случайно есть алиби на утро воскресенья? – небрежно осведомился Ласточкин.

Берестов наморщил лоб.

– Воскресенье… ах да! Я провел его наедине с Рембо.

– Переводили? – задал Ласточкин следующий вопрос, и глаза его блеснули.

– Ага, – вздохнул поэт. – Но, хотя Артюр – отличный парень, алиби мое он подтвердить не сможет. – Он чихнул. – Вы когда-нибудь читали его? Хотя бы в переводе?

– Я не люблю переводной поэзии, – признался Ласточкин. – Скажите…

– Я тоже, – перебил его поэт. – Стихи, переложенные на другой язык, – всегда жуткая дрянь, а если и встречается что приличное, то всегда оказывается, что это гнусная отсебятина, не имеющая ничего общего с оригинальным текстом. Возьмите переводы Эренбурга из Вийона, например. Читали их? Хотя бы в серии БВЛ, к примеру?

– Я согласен, что это сложный вопрос, – вывернулся Ласточкин. – Скажите, а какие у вас были отношения с убитой?

– В подробностях или без? – подозрительно осведомился Берестов.

– Можно и без.

Берестов пожал плечами.

– Обыкновенные отношения мужчины и женщины.

– Вы ее любили?

Поэт задумался.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но она мне нравилась. Очень.

– Честно говоря, – Ласточкин немного помедлил, – мне трудно представить вас вместе.

– Почему? – довольно сухо спросил Берестов. – Потому, что она годилась мне в дочери? Это не ее вина. И не моя тоже.

 
Грустный вечер и светлое небо,
В кольце тумана блестящий шар.
Темные воды – двойное небо…
И был я молод – и стал я стар.
 

Андрей Белый, – пояснил он, заметив мой недоуменный взгляд.

– Вы бы еще сказали «Саша Черный», – съязвил Паша. – Это «Белые башни» Владислава Ходасевича.

– Черт, – потрясенно промолвил поэт. – Неужели вы его тоже читали? Вот это да!

– Давайте все-таки вернемся к теме нашего разговора, – мягко предложил Ласточкин. – Что связывало вас с Настей?

– Мне кажется, я уже ответил на этот вопрос, – раздраженно сказал поэт, со скрипом качнувшись в кресле.

– Извините, если я вмешиваюсь не в свое дело, – продолжал Ласточкин, косясь на разбросанные повсюду книги, – но, по-моему, у вас с ней были абсолютно разные интересы. Вы понимаете меня?

Берестов снова пожал плечами.

 
Мы дышим легче и свободней
Не там, где есть сосновый лес,
Но древним мраком преисподней
Иль горним воздухом небес, —
 

процитировал он. – Снова Ходасевич, кстати. Третья строка не очень, «дышать мраком», но в стихах… Поэзия всегда права – если это поэзия, конечно. – Он вздохнул. – Думаю, вы уже знаете, что Настя была далеко не скромницей.

– Думаете, ее из-за этого убили?

Берестов улыбнулся:

 
Я сам свою жизнь сотворю,
И сам свою жизнь погублю.
Я буду смотреть на Зарю
Лишь с теми, кого полюблю.
 

Он прищурился.

– Знаете, в чем разница между Блоком и Есениным? Блок – великий поэт, а Есенин – легендарный. Половину стихов Есенина надо переводить с народного на русский. Диалектизмы! А синтаксис! – Берестов содрогнулся. – Зато: кто спал с Айседорой Дункан? Кто повесился? Биография! Это все знают, все! А Блок не разменивался на такую чепуху, как жизнь. Всю свою жизнь он перелил в стихи, и поэтому он велик.

– Видите ли, – примирительно промолвил Ласточкин, – мы в полиции как-то не склонны считать, что жизнь – это чепуха.

– Ой, – сказал Берестов, страдальчески скривившись. – Только не надо заливать мне, что вы всерьез озабочены тем, кто мог убить Настю Караваеву. Признайтесь, дорогой полицай, что вам на это совершенно наплевать. Я же знаю вас, ментов. Для вас одной больше, одной меньше – никакой разницы. А между прочим, она была образованная, неглупая и очень славная девушка.

– Расскажите мне о ней, – попросил Ласточкин. – Что вообще за человек она была?

– А вы еще не допрашивали ее знакомых? – спросил Берестов, картинно зевнув.

– Мы пока беседовали только с Инной Петровной, – дипломатично ответил мой напарник.

Поэт сразу же прекратил зевать.

– Да ну! Что, старая шлюха все еще корчит из себя гранд-даму?

– Почему вы ее так называете? – не утерпела я.

Берестов повернулся ко мне.

– А вы что, не знаете? Она же держала в свое время бордель, и при советской власти ее как раз арестовали за его организацию. Ну и кто она после этого, спрашивается?

Ласточкин едва не поперхнулся. Я прикусила язык. Так вот откуда это убранство квартиры Василевской, инстинктивно смутившее меня, – все эти зеркала и пыльные бархатные гардины, сквозь которые не проникал солнечный свет. А ларчик-то открывался – проще простого.

– Сто раз я предупреждал Настю, чтобы она не водилась с этой тварью, – продолжал Берестов горько. – Но она меня не слушалась, говорила, ей нужны друзья, с которыми она может поговорить по душам. Вы ведь знаете, у нее почти не было подруг. Кроме этой… долбанутой.

– Вы это о Маше Олейниковой? – спросил капитан.

– Так точно, сударь. Вообще-то Маша – просто несчастное затюканное существо, из тех, кому в радость присосаться пиявкой к более-менее успешному человеку и терпеть от него всяческие унижения. Люди ведь не любят пиявок, вы знаете.

– Значит, по-вашему, Настя была успешным человеком?

– Гм, – в раздумьи ответил поэт, – с материальной стороны у нее все было в порядке. Наследство дедушки-академика плюс то, что дарили ей признательные кавалеры. Да и…

– Все-таки я не понимаю, – безжалостно оборвал его Ласточкин, – чего ради она тогда связалась с вами. Вряд ли вы могли ей подарить что-то ценное.

– А меня самого вы в расчет не принимаете? – с нескрываемым вызовом прищурился Берестов. – По моему скромному, о, очень скромному мнению, я достаточно интересный человек, чтобы любая женщина могла меня полюбить без задних мыслей. И вообще, я сторонник бесплатной и бескорыстной любви. Не надо путать чувства и расчет, иначе получается заведение Инны Петровны. Да, Настя вела беспорядочную жизнь, но она была умна и прекрасно понимала, что ее просто используют. Наверное, ее вообще никто не любил по-настоящему. Кроме меня.

– Ладно, будь по-вашему, – сдался Ласточкин. – Если не секрет, на что же вы все-таки живете?

Берестов полузакрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

– Я чувствую, Инна вам сообщила обо мне, что я вполне мог прикончить Настю, – заметил он как бы вскользь. – К чему эти дурацкие расспросы?

– Ни к чему, – честно ответил Ласточкин. – Просто я пытаюсь понять, что вы за человек. Значит, вы переводите?

– Да, – нехотя признался Берестов, – но этим сейчас на жизнь не заработаешь. Разумеется, если переводишь стихи, а не какую-нибудь дрянь вроде детективных романов.