Текст книги "Рыцарь темного солнца"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 20,
в которой хитрость одерживает верх над силой

Главного стража подземелья Диковских звали Адам. Это был невысокий, спокойный, даже медлительный, но чрезвычайно опасный человек с пытливым взглядом холодных серых глаз и левым ухом, у которого не хватало мочки. Подобно Петру из Познани, он не любил тратить слов попусту и ненавидел, когда его прерывали, особенно во время партии в кости с ксендзом Домбровским, и поэтому, когда их потревожил младший тюремщик, Адам уставился на него с плохо скрываемым раздражением.

– Убийца княгини буянит, – сообщил тот. – Никак не можем с ним сладить.

– Иду, – проворчал Адам. – Не мухлюй без меня, отче! – И, опоясавшись на всякий случай мечом, он пошел вслед за младшим тюремщиком и стражником, несущим дышащий жаром факел.

Они спустились по ступеням в подземелье, и, еще не доходя до входа в него, Адам своим натренированным слухом уловил удары кулака по двери и брань, которой осыпал их узник.

– Эй, ты! – заорал Адам. – Чего тебе?

Удары кулака тотчас прекратились.

– Он мертвый! – взвизгнул мальчишка с другой стороны двери.

Адам хорошо помнил его: щуплый юркий звереныш с разбитым носом и рыжими патлами, которому он собственноножно, если так можно выразиться, отвесил несколько хороших пинков, пока пленника волокли вниз.

– Кто мертвый? – крикнул Адам, досадливо морщась.

– Рыцарь! – завопил мальчишка. – Он воняет, совсем протух! Уберите его отсюда!

– Крестоносец, что ли? – в недоумении спросил Адам у своего подручного. – Ты его видел сегодня?

Младший тюремщик наморщил лоб, вспоминая.

– Я отнес ему суп из капусты утром. Кажется, он и впрямь не шевелился.

– Возись теперь с этой падалью, – буркнул Адам и злобно плюнул себе под ноги. – Ладно, ксендз как раз у меня. Чем скорее уберем мертвеца отсюда, тем лучше… Отпирай дверь.

Загремели засовы, дверь сладко зевнула и подалась. Мерцание факела осветило неприглядную внутренность подземелья, стены, покрытые плесенью, и бледное лицо мальчишки. Тот молча отступил перед входящими.

– Господи, ну и вонища! – прошипел Адам.

Он, младший тюремщик и стражник с факелом подошли к неподвижной груде, лежавшей в углу, и тут Мадленка впервые разглядела Филибера. Здоровенный малый, заросший до середины щек жидкой курчавой бородой, в плечах – косая сажень, молчал и не подавал признаков жизни.

Адам брезгливо пнул его ногой и зажал нос.

– Протух, а? – радостно загоготал стражник.

– Однажды мы все протухнем, – одернул его Адам. Как и персонаж некоего французского фильма, он тоже считал, что юмор должен идти сверху вниз, а не наоборот. – Ладно. Забираем его.

Мадленка присела на корточки и зачерпнула с пола горсть вонючей жижи. Младший тюремщик возился с цепями. Вот левая рука Филибера де Ланже освободилась, вот спали цепи с правой. Теперь или никогда.

– А-а-а! – заорала Мадленка и метнула горсть дерьма в лицо Адаму.

Видавший виды страж не был готов к такому нападению. Он вскрикнул и попятился, и в то же мгновение чудесным образом оживший рыцарь что было силы хватил кулаком в висок младшего тюремщика, который свалился замертво. Мадленка бросилась на стражника, выхватила у него факел и ткнула его огнем в волосы врага. Они загорелись, и стражник с дикими криками заметался по подземелью. Адам, протерев глаза, выхватил меч и бросился на Мадленку, но железные пальцы крестоносца стиснули его запястье. Обернувшись на противный хруст, Мадленка впервые в жизни увидела, как один человек только с помощью собственной силы ломает другому кости. Мучения Адама длились недолго: Филибер де Ланже отобрал у него меч. Воя от боли, Адам упал на колени, и Филибер ударил его мечом по голове с такой силой, что до половины рассек череп. Похоже, диета из гнилой капусты только пошла богатырю-крестоносцу на пользу. Меч застрял в черепе Адама и не желал выниматься, тогда крестоносец поставил одну ногу на плечо тюремщику и с силой оттолкнул его, высвободив лезвие.

– Скорее, Филибер, бежим! – крикнула Мадленка.

Она несла факел, отбрасывавший на ступени причудливые тени, Филибер шел следом. Перед уходом он все-таки не удержался и проткнул насквозь горевшего стражника.

– Сюда!

Навстречу им бежало четверо вооруженных людей. Мадленка метнулась к стене. Пот тек ей в глаза и щипал их, но она видела, как Филибер положил двоих противников с первого удара. Последний резво отскочил назад и, сорвав с пояса кошкодер (страшное оружие: шар на палке, весь утыканный острыми шипами), молодецки взмахнул им. В следующее мгновение он, получив удар мечом в живот, рухнул оземь, а Филибер, выхватив у него кошкодер, раздробил им последнему врагу череп.

– Скорее, Филибер!

Они преодолели еще несколько ступеней, распахнули дверь и оказались во дворе, где слуги, заметив их, подняли крик. Филибер бросился обратно, заложил дверь засовами, и они побежали снова. Два или три раза им по пути попадались люди, и тогда Мадленка предоставляла действовать своему спутнику. Он убивал, как бык, полагаясь только на силу, – то бил кошкодером, то разил мечом, и все это с таким хладнокровием, что Мадленка невольно его зауважала. Бросившись к очередному выходу, они оказались на стене замковых укреплений. Внизу, во дворе, бегали и суетились люди князя, иные показывали пальцем на две фигурки, казавшиеся с земли совсем маленькими, которые мелькали высоко на замковой стене.

– Делать нечего, – сказал Филибер, – придется прыгать в ров. – Он обернулся к Мадленке и без предисловий прижал ее к груди с такой силой, что у нее затрещали кости. – Что бы ни случилось, Мишель, я тебе вечно буду благодарен за то, что ты вытащил меня из проклятого каменного мешка. С богом!

Он швырнул вниз меч, метнул кошкодер и с места прыгнул в ров. Мадленка разбежалась и, отбросив в сторону факел, кинулась за ним, когда дверь уже подавалась под ударами.

Вода во рву была холодная и отдавала нечистотами. Мадленка кое-как выбралась на берег, отряхнулась по-собачьи и огляделась в поисках своего спутника. Мимо ее лица пролетела стрела. Лапища Филибера рванула ее в сторону, еще две стрелы вонзились в землю на том самом месте, где она только что стояла.

– Рано расслабляться! – крикнул Филибер, подхватывая с земли кошкодер. – Если мы доберемся до леса раньше их и если они не догадаются взять собак, мы спасены. Жаль, меч утонул во рву.

– Но куда же нам потом деваться? – на бегу спросила Мадленка, следуя за ним.

– Как – куда? – удивился рыцарь. – В Мальборк! Шевелись, Мишель, еще не пришло время заказывать по нам поминки!

Мадленка обернулась и увидела всадника, мчащегося на них во весь опор.

– Берегись! – закричала она.

Филибер откатился в сторону, едва не угодив под копыта лошади, взмахнул кошкодером и метнул его во всадника, как ядро. Шар, усеянный шипами, угодил человеку прямо в грудь, тот покачнулся и стал сползать с седла. Лошадь взвилась на дыбы и затанцевала на месте. Филибер подскочил к ней, успев подхватить с земли кошкодер, вытащил тело противника из стремян, легко поднялся в седло и подал руку Мадленке, помогая ей подняться.

– Сегодня наш день, Мишель!

И лошадь, понукаемая двумя всадниками, галопом поскакала по направлению к лесу и свободе.

* * *

Леса они достигли благополучно, но до свободы было далеко и через четыре дня после описываемых событий. Дело в том, что, свернув с дороги из боязни быть узнанными, Филибер и Мишель попросту заблудились.

На третий день лошадь стала хромать, и они убили ее, зажарили мясо и поели. Затем взяли с собой сколько могли унести конины и отправились в путь пешком, рассчитывая каким-то образом добраться до замка Торн, первой пограничной крепости крестоносцев. Впрочем, Мадленка не оставляла надежды вернуться в Каменки – единственное место на целом свете, где она чувствовала бы себя в безопасности.

Мадленке было не привыкать ходить на своих двоих, а вот анжуйский рыцарь оказался не таким хорошим ходоком, как бойцом. И то сказать: на ногах у него после долгого ношения цепей в темнице были сплошные волдыри, и спутникам то и дело приходилось останавливаться, чтобы дать Филиберу отдохнуть. Вдобавок характер у рыцаря оказался вздорный, заносчивый и гордый, и Мадленке с ее строптивым нравом была нелегко с ним ужиться. По словам рыцаря, лучшие люди на свете живут в Анжу и ничто под луной не сравнится с тамошним вином. Когда Мадленка вполне резонно спрашивала его, какого черта тогда он оставил край лучших людей и лучшего вина, а приперся в страну, в которой даже не растет виноград, Филибер искренне обижался. Он имел привычку в пути распевать во все горло песни своей страны – похвальное свидетельство патриотизма, но совсем не уместное тогда, когда тебя ищут, чтобы убить. Про себя Мадленка прозвала своего спутника Вонючкой, ибо даже купание во рву не пошло ему на пользу, и Лягушонком – за прозрачные глаза навыкате, до странности напоминавшие лягушачьи.

Все в Филибере было подогнано по размеру его роста: длинные руки, длинные ноги, резкие черты лица, огромный орлиный нос и большой рот с яркими губами, растягивавшийся до ушей. Острый подбородок то и дело выпячивался вперед, светлые глаза надменно глядели из-под припухлых век, а каштановые волосы и борода сами собой вились мелким бесом, наполняя Мадленку с ее прямыми обвисшими прядями тихой завистью. Анжуец был могучий, громадный, как скала, и в доспехах, должно быть, смотрелся совершенно устрашающе, но вот разумом он явно не вышел. Когда Мадленка замечала, что они, судя по всему, идут не туда, он безропотно соглашался поменять направление, в результате чего они на следующее утро оказывались там же, откуда пришли. Причем анжуец считал себя несравненным путешественником, и дошло до того, что Мадленку начало тошнить от его бахвальства. Он был по-детски беспечен, и если бы ей пришло в голову одолжить у него кошкодер, чтобы врезать ему между глаз, дал бы ей его, не задумываясь. Но, с другой стороны, Мадленка и мысли не допускала о том, чтобы бросить его одного и искать дорогу самой, хотя порой ее спутник бывал просто невыносим.

Утром пятого дня они сидели под большим дубом, обсуждая дальнейшие действия.

– Ты же говорил, что знаешь эти места, – отчаявшись, сказала Мадленка.

– Да? – Анжуец задумался, затем высморкался, зажав одну ноздрю. – Я три года здесь не был. Говорю же тебе, я возвращался…

– Я уже слышал, – прошипела Мадленка, не менее сорока раз вынужденная прослушать историю странствий Филибера де Ланже в различных вариациях. Ей давно было известно, что Филибер получил наследство после того, как четверо его старших братьев умерли, не оставив после себя потомства, и совершенно не знал, что делать с внезапно свалившимся на него богатством.

– Я еще не рассказывал тебе о корабле, – радостно встрепенулся Филибер. – Я говорил, что у меня морская болезнь?

Мадленка, обхватив руками голову, злобно взглянула на него исподлобья.

– Так ты не знаешь, как нам добраться до Торна? – спросила она напрямик.

– Ну, я этого не говорил, – важно промолвил Лягушонок, глянул на ладонь и приготовился что-то добавить, но неожиданно умолк. На запястье виднелась кровоточащая царапина, и Мадленка сначала даже не поняла, отчего ее спутник вдруг запнулся и побледнел.

– Что такое? – спросила Мадленка.

– Кровь, – слабым голосом промолвил рыцарь. – Я ранен!

– Ты? – удивилась Мадленка. – Да ведь это царапина. Наверное, порезался, когда собирал ветки для костра… Эй, Филибер!

– Что-то мне нехорошо, – пролепетал рыцарь.

– Да что с тобой? – вскричала Мадленка. – Там же всего лишь царапина!

– Надо мной всегда смеялись, – стонал рыцарь, чье лицо на глазах становилось пепельным, – все братья, потому что я… я… не выношу вида своей крови… Ох, как мне дурно…

Мадленка заметалась.

– Филибер! Ты ведь самый храбрый, самый сильный человек из всех, кого я знаю! – Она говорила совершенно искренне. – Вспомни, как ты изрубил тех мерзавцев, которые пытались нас схватить! А тут какая-то царапина. Подумаешь, немножко крови вытекло, ну и что?

– Так ведь это моя кровь, – простонал бедный анжуец. – Моя!

Мадленка замерла на месте. Она отказывалась верить своим глазам, отказывалась верить своим ушам, но не признать очевидное было невозможно: ее спутник, такой большой, такой сильный, такой мужественный, на поверку оказался обыкновенным трусом. Ум Мадленки не мог примириться с неожиданным открытием, но факт оставался фактом. Рыцарь лежал на траве с несчастным видом, слабо моргая глазами. Он походил на поверженного Самсона, правда еще волосатого, и Мадленке неожиданно стало его жаль.

– Ладно, – сказала она. – Я иду за водой.

Она взяла флягу и через кусты двинулась к ручью, журчавшему в нескольких десятках шагов от их поляны.

Мадленка не дошла до ручья. Сначала она обнаружила, что лежит, зачем-то уткнувшись лицом в землю, потом чьи-то грубые руки схватили ее за шиворот и поволокли. Она сопротивлялась, царапалась, но все было бесполезно. Наконец ее отпустили, и Мадленка кубарем покатилась по траве. Краем глаза она увидела лошадиные копыта – множество копыт! – и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову – и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.

Глава 21,
содержащая весьма занимательное рассуждение о веревках

Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее – вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.

– А, рыжий мальчик! – только и сказал крестоносец.

– Это я его нашел, – бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.

– Очень хорошо, Рупрехт, – одобрил Боэмунд фон Мейссен. – Помнишь меня? – обратился он к Мадленке.

Девушка хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», что, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Перед беспощадным взглядом бездонных синих глаз она чувствовала себя невыносимо беззащитной. Разом вспомнились ей и ее неуместно фамильярное, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в том, что помогла ему. Мадленка убеждала себя: мол, она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.

– Ик, – выдавила из себя Мадленка. – Ик, ик, ик!

– Что с ним делать, ваша милость? – осведомился кнехт Рупрехт.

– Повесить, – коротко сказал Боэмунд.

Нет слов, синеглазый оказался ужасной сволочью, то есть именно тем, кем он, судя по рассказам, и должен был быть. Мадленка в ужасе затрясла головой, желая доказать, что ее нельзя вешать, потому что она, во-первых, все-таки помогла крестоносцу, а во-вторых, без нее бы его друг и товарищ по оружию наверняка сидел бы в темнице до второго пришествия, но Боэмунд не обратил на ее отчаянные жесты никакого внимания.

– А может, просто перерезать ему горло? – предложил Рупрехт, видимо, отличавшийся от природы особой сердобольностью.

– Нет уж, – глумливо сказал Боэмунд, – я дал этому юноше рыцарское слово повесить его, если он мне попадется, и от клятвы своей отступать не намерен… Веревку сюда.

Мадленка только снова икнула и в страхе вытаращила глаза. Второй оруженосец, повинуясь приказу господина, уже доставал веревку. Она была белая и длиннющая, и при желании – так показалось Мадленке – на ней можно было перевешать весь Краков. Девушка в ужасе представила себе: вот сейчас на конце этой веревки она прямиком отправится в рай, не отомстив за Михала, и закоченела. Она умоляюще скосила глаза на рыцаря (Рупрехт крепко держал ее за волосы, не давая пошевелиться), однако Боэмунд и ухом не вел. Прочие крестоносцы спокойно наблюдали за происходящим. И подумать только, что на расстоянии полета стрелы от нее сидит Вонючка, он же Лягушонок со своей дурацкой царапиной, и… Второй оруженосец подобрал щепотку земли и сунул ее в руку Мадленки.

– Вот тебе для защиты от ада, – объявил он (ведь ее вешали, не позвав к ней священника).

Мадленке сделалось совсем нехорошо от такой заботы. Рупрехт поднял ее и потащил к веревке, болтающейся на суку дерева. И в тот момент у бедной девушки наконец прорезался голос.

– Анжу, ко мне! – заверещала она, трепыхаясь в цепкой хватке Рупрехта. – Спаси меня скорее, меня убивают! На помощь, друг, на помощь!

Рупрехт огрел ее по шее, и у несчастной Мадленки аж потемнело в глазах, после чего она смогла только слабо пискнуть:

– Убивают!

– Вот проклятое отродье, – проворчал кнехт, затягивая петлю на ее шее.

Другой конец веревки был перекинут через сук и приторочен к седлу лошади, на которую сел второй оруженосец, и едва бы он дал шпоры благородному животному, бренной жизни Мадленки пришел бы конец. Рупрехт взглянул на своего подручного и хотел уже поднять руку, приказывая ему сняться с места, но не успел – в кустах послышался такой треск, словно сквозь них ломилось стадо диких бизонов, и весь исцарапанный, с налитыми кровью глазами Филибер де Ланже выскочил на поляну, держа в руке кошкодер. Первым ударом он отправил к праотцам подлизу Рупрехта, вторым уложил лошадь, тащившую веревку, так что всадник, охнув, вылетел из седла и в беспамятстве растянулся на земле. Сук с треском сломался, и Мадленка рухнула к подножию дерева, синея, хрипя и тщетно силясь снять с шеи почти затянувшуюся петлю.

– Убью! – зарычал Филибер, размахиваясь, и бросился на Боэмунда, который уже выхватил меч. Но внезапно Лягушонок остановился и, увлекаемый кошкодером, сделал пол-оборота вокруг себя.

– Это же брат Филибер! – крикнул кто-то из крестоносцев. – Анжу! Ей-богу, он!

– Черт возьми! – проревел Филибер, опуская кошкодер. – Что здесь происходит? Я думал, моего друга убивают!

Боэмунд перевел взор на Мадленку, которая все никак не могла ослабить петлю.

– Мальчишка твой друг? – спросил он с расстановкой и голосом, не сулившим добра решительно всем друзьям Филибера.

– Ну да! – подтвердил счастливый Лягушонок. – Мишель помог мне бежать из чертова подземелья замка. Если бы не он, я бы пропал, ей-богу! Постой, ты что, хотел его повесить? За что?

Мадленка наконец стащила с шеи поганую веревку и с клекотом втягивала в себя воздух, не в силах вымолвить ни слова.

– Ни за что! – прохрипела она, так как Боэмунд не торопился с ответом. – В него бесы вселились! – тыча пальцем в крестоносца, добавила она, что на современном языке означает: «У него крыша поехала».

– Ну-ну, – примирительно сказал Филибер, потрепав ее по плечу. – Бывает. Брат Боэмунд погорячился.

– Я ему ничего плохого не сделал! – завелась Мадленка. Если бы взгляды обладали способностью убивать, храбрый рыцарь Боэмунд фон Мейссен давно бы уже лежал мертвым…

Но на него, похоже, такие вещи не действовали.

– Я рад, что ты вырвался из плена, – спокойно сказал он, обращаясь к Филиберу. – Но какого дьявола ты уложил моего оруженосца?

– А это был твой оруженосец? – искренне удивился Филибер. – Прости, брат, я не знал. Я решил, что Мишеля нашли люди князя, ну, и поспешил сюда.

Крестоносцы окружили Филибера, некоторые спешивались, чтобы обнять его и выразить свою радость по поводу того, что он снова с ними. Оказалось, они направлялись в резиденцию князя Диковского, чтобы силой или иным способом отбить своего товарища.

– А я думал, ты мертв! – сказал Филибер Боэмунду. – Мальчишка мне рассказал, как он встретил тебя на дороге.

– Я и сам не чаял увидеть тебя живым, – коротко отвечал Боэмунд, метнув на Мадленку такой взгляд, что она от греха подальше поспешила укрыться за широкой спиной Филибера. – Однако, раз уж мы нашли тебя, можно ехать обратно в Мариенбург. Аренвальд, коня брату Филиберу!

– И коня моему другу Мишелю! – рявкнул Филибер.

На лице Боэмунда отразилось удивление, сильно сдобренное замешательством.

– Ты собираешься взять юношу с собой? – вежливо поинтересовался он. – Для чего?

– Потом объясню, – отмахнулся Филибер. – Скажи, ведь нас обвиняют в том, что мы убили мать Евлалию?

– Да, именно так, – подтвердил Боэмунд после паузы.

– А мальчишка видел, что это были другие.

– Кто? – быстро спросил крестоносец.

– Он почти нашел их, да с ним приключилась неприятность. История долгая, и, я думаю, магистр и комтуры должны выслушать его. Кстати, его зовут Мишель Соболевский.

– Хорошо, – после короткого молчания кивнул Боэмунд и, подъехав к Мадленке, вгляделся в нее своими загадочными лазоревыми глазами. – Мальчик, можешь взять лошадь оруженосца Рупрехта, она ему больше не понадобится. Адальберт, ты погрузишь бренные останки кнехта Рупрехта на своего коня… Вальтер может держаться в седле? – Вальтер был второй оруженосец, только-только пришедший в себя от удара анжуйца.

– Может, да вот лошади у него больше нет, – бойко отозвался кто-то. – Что за удар, бог мой! Брат Филибер, как всегда, показал себя.

– Ладно, – бросил синеглазый, – ничего не поделаешь, пусть Вальтер едет на лошади с Иоганном. В путь, братья.

– В путь! – заорал Филибер и, засвистев по-разбойничьи, поскакал вслед за своим другом Боэмундом.

Мадленка, надувшись, ехала в хвосте отряда крестоносцев, с тоской понимая, что деться ей некуда.

Начинало уже темнеть, когда они расположились на ночлег в Торне, где их поджидал фон Ансбах. Узнав, что анжуец вернулся целым и невредимым, он на радостях выкатил из подвалов бочку вина.

Едва Мадленка подкрепилась, ее вызвал к себе Филибер де Ланже и учинил допрос с пристрастием, допытываясь, что такого она сделала фон Мейссену, отчего тот аж пылает ненавистью. Мадленка честно рассказала, как позаимствовала у раненого мизерикордию и какими словами они обменялись в сердцах, – мелочи, которые она за ненадобностью опустила, повествуя в подземелье о своих приключениях.

– Почему он так взъелся на меня? – закончив свой рассказ, спросила она.

Филибер де Ланже рассеянно барабанил пальцами по столу.

– Потому что ты видел его слабым, и он не скоро это забудет. – Анжуец положил руку на плечо своему бывшему сокамернику, смотревшему на него жалобными круглыми глазами. – Послушай моего совета, Мишель: держись от брата Мейссена подальше. Если Боэмунд кого невзлюбит, тому человеку не жить.

У Мадленки душа ушла в пятки – так серьезно и торжественно ее новый друг произнес последние слова. Да и, по правде говоря, сам Боэмунд отнюдь не производил впечатления человека, с которым можно шутить.

– Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты спас меня, – неловко сказала Мадленка.

Лягушачьи глаза засветились довольством.

– Пустое. Я ничего особенного не сделал, Мишель. Жаль, конечно, кнехта Рупрехта («И вовсе не жаль, поделом ему!», – подумалось Мадленке), но он сам виноват. Упокой, господи, его душу! – Филибер перекрестился и нечаянно рыгнул, отчего Мадленка подскочила на месте. – И никого здесь не бойся. Помни: ты мой друг, и я тебя в обиду не дам. – Он смущенно улыбнулся. – Только никому не рассказывай… ну, про царапину… Хорошо? Я и сам понимаю, что глупо бояться вида крови, но поделать ничего не могу.

Мадленка поклялась Лягушонку, что ничего никому не скажет, и с легкой душой отправилась спать.