Текст книги "Рыцарь темного солнца"
Автор книги: Валерия Вербинина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 18,
в которой удача отворачивается от Мадленки
Пока моя героиня, сомневаясь и не веря своим глазам, смотрела на бирюзовые четки матери-настоятельницы Евлалии, самозванка успела ускользнуть. Однако, так как в руки Мадленке неожиданно попала одна из тех путеводных нитей, которые способны привести к разгадке всего происшедшего, она не стала колебаться более и очертя голову ринулась в бой. В конце концов, пока идет пир, самозванка вряд ли денется куда-то, а раз так, можно пока пренебречь ею.
– Какой красивый у тебя браслет, Мария! – умильным голосом пропел рыжий отрок, и глаза его при этом горели каким-то странным, возбужденным огнем.
Мария удивленно повернула голову, всматриваясь в юношу. Прежде, надо сказать, он ее вовсе не жаловал.
– Да, – самодовольно подтвердила она. – Правда, чудо?
– Прелесть, и особенно идет к твоим глазам. А откуда он у тебя?
– Подарок, – загадочно отвечала польщенная Мария.
– И кто же даритель? – настойчиво спросила Мадленка.
Впопыхах она упустила из виду, что все женщины страсть как не любят прямых вопросов, и Мария тотчас опомнилась.
– Мальчик, да ты слишком много хочешь знать! – засмеялась она. – Какая тебе разница?
– Вдруг я тебе тоже что-нибудь захочу подарить, – заметил Михал. – Как знать?
– Ах, шалун! – засмеялась служанка. – А еще бывший послушник! – И, смеясь, удалилась к позвавшей ее панне Анджелике.
Не было таких нехороших слов, какими Мадленка не обругала про себя бедную Марию, гордячку и ломаку, виноватую лишь в том, что не сказала имя таинственного дарителя.
«Дезидерий! – внезапно озарило Мадленку. – Он все обо всех знает, надо будет спросить у него, кто кавалер Марии».
Дезидерий, однако, был занят: он руководил подачей блюд на стол и не мог отвлечься. Мадленка решила отложить расспросы до другого раза, а пока отправилась на поиски самозванки, вспугнутой неожиданной угрозой разоблачения. Но та как сквозь землю провалилась. Досадуя, что упустила свою добычу, Мадленка обегала весь замок и в одном из дальних покоев вновь нарвалась на Эдиту Безумную. Та лежала, укрывшись с головой одеялом, и клацала зубами. Мадленка недоумевала: в комнате вовсе не было холодно.
– День добрый, госпожа, – сказала Мадленка, как умела, вежливо. – Не могли бы вы…
Эдита Безумная поглядела на нее своими огромными глазами, и девушка поразилась страшной худобе ее лица. Было в нем что-то такое, отчего она неожиданно осеклась. Слова не шли у нее с языка.
– Он идет, – почти беззвучно прошептала бедная сумасшедшая.
– Кто – он? – спросила Мадленка, на всякий случай отступая спиной к двери.
– Он найдет меня, – горько вымолвила Эдита Безумная. – Я последняя, он не может уйти без меня. Ты… ты не мог бы спасти меня, мальчик? Пожалуйста, у тебя доброе лицо.
– Я попытаюсь, – пролепетала Мадленка. – Я закрою дверь, и он не сумеет войти.
– Да, – сказала Эдита, подумав и печально кивнув, – дверь – это хорошо. Крепкие засовы, много засовов! – Она приподнялась на постели, глаза ее лихорадочно горели, уставившись куда-то за окно. – Солнце в крови! – пронзительно закричала она, так что Мадленка заткнула уши. – Темное солнце! Господи, охрани нас, грешных!
Дикий вой несчастной перешел в судорожные рыдания, и не помня себя Мадленка опрометью выскочила за дверь. Она не остановилась, пока не отбежала от покоев Эдиты Безумной достаточно далеко, и только тогда отважилась посмотреть, что же так напугало бедную страдалицу. Красное солнце в дымке зависло над окоемом, и Мадленка невольно вздрогнула, вспомнив синеглазого рыцаря, простертого у ее ног. Даже мертвый, он имел власть над помутившимся рассудком своей жертвы; Мадленка не забыла ни его девиз, ни изображение на его доспехах, которое и имела в виду Эдита, говоря о «темном солнце».
«Впрочем, раз он умер, – решила Мадленка, – простим ему его прегрешения. Слава богу, я не Эдита, и меня не так легко сломать».
Самозванка и правда как сквозь землю провалилась. До полночи – времени, назначенного для встречи, – осталось чуть больше часа, и Мадленка, рассерженная своей неудачей, в которой ей было некого винить, кроме себя самой, немного успокоилась, сообразив, что туда-то ее лжетезка наверняка придет. Мадленка повернулась и зашагала по направлению к часовой башне.
Однако ушла не далеко. Чья-то тень накрыла ее, Мадленка хотела отпрыгнуть в сторону, но не успела. От удара по голове зазвенело в ушах, и девушка потеряла сознание.
* * *
Первым, что увидела Мадленка, придя в себя, было старое, почерневшее от времени деревянное распятие, висевшее на стене. Оно качалось, то приближаясь к глазам Мадленки, то отодвигаясь от них, и девушка, сообразив, что странное его передвижение следствие ее плачевного состояния, прикрыла глаза и постаралась дышать глубоко и ровно.
Когда она вновь разлепила веки, распятие на стене уже не раскачивалось и потолок не проявлял пагубного стремления упасть ей на голову. Мадленка приподнялась и обнаружила, что лежит на полу в незнакомой комнате. Ощупав затылок, Мадленка обнаружила на нем порядочную шишку, и тут ее охватил внезапный страх. Она поспешно оглядела свои руки и ноги – нет, они не были связаны. Никого, кроме нее, в комнате не было.
«Неужели Эдита Безумная так огрела меня? – окончательно рассердившись, думала Мадленка. – Но зачем? Я же не сделала ей ничего плохого!»
Охнув, Мадленка поднялась на ноги и осмотрелась. Чистенькая светлица напоминала комнату служанок: просто, опрятно и без излишеств. Мадленка попыталась сообразить, как могла сюда попасть, но так и не сообразила. Пожалуй, пора уходить отсюда, а то о ней, вернее о Михале, невесть что подумают…
Единственная дверь открывалась в соседнюю комнату. Мадленка толкнула створку плечом – и замерла на пороге.
Знакомая комната. Она видела ее прежде, когда приходила с Августом навестить самозванку. Это были покои лже-Магдалены Соболевской. А сама Магдалена…
Мадленка на негнущихся ногах подошла туда, где лежала бесформенная груда, которую она признала только по золотопарчовому платью. Лицом самозванка уткнулась в пол, ее руки были раскинуты в стороны, как у сломанной куклы. Мадленка закусила губу, затем осторожно перевернула тело. В том, что перед нею именно тело, она уже не сомневалась, но при виде лица, исколотого, изрезанного, искромсанного каким-то острым предметом, ее охватил ужас.
– Господи Иисусе… – едва выговорила Мадленка побелевшими губами.
Мозг ее лихорадочно работал. Бежать, бежать отсюда, бежать немедленно! Если Михала Краковского обнаружат рядом с изуродованным телом мертвой самозванки, ему не помогут никакие святые угодники. Какое счастье, что она, Мадленка, пришла в себя так вовремя. Девушка медленно распрямилась – и только тогда увидела второе тело, лежащее на постели.
Мадленка попятилась боком, как-то всхлипнула и зажала рот ладонью, затем обеими. Ужас, который она испытывала, возрос до размеров безграничных и заполнил собою все ее существо. Мадленка сделала шаг к двери, но вернулась и приблизилась к кровати. На ней вечным сном заснула мать Августа, княгиня Гизела. Голова княгини была повернута к двери, и остекленевшие глаза не выражали ничего. Из тонкого надменного рта стекала на покрывало узкая струйка крови. В груди у княгини, погруженная в тело по рукоять, торчала мизерикордия славного рыцаря Боэмунда фон Мейссена, о которой все решительно при дворе знали, что с недавних пор она принадлежит Михалу Краковскому. Никак нельзя бросить здесь такое доказательство своей вины. Забрать мизерикордию и бежать! Скорее, скорее!
Но только Мадленка взялась за рукоять, намереваясь извлечь проклятый клинок, как растворилась дверь, ведущая в коридор, и на пороге показался князь Август.
– Я пришел к вам… – начал он.
Слова замерли у него на губах. В одно мгновение он охватил взглядом все: мертвую мать, подлого труса, коварно всадившего ей в грудь клинок, лежащую в обмороке – или, может быть, тоже убитую? – панну Соболевскую. Издав дикий крик, Август бросился на Мадленку, выхватив меч.
– Молись! Молись, мерзавец, пришел твой последний час!
У Мадленки не было никакого оружия: короткий меч, который она носила при себе, давно исчез бесследно. Она метнулась прочь от разъяренного Яворского, споткнулась о резную скамью и растянулась на полу. Подбежавший Август взмахнул мечом, готовый отсечь ей голову. В отчаянии, не соображая, что она делает, Мадленка выбросила руку, защищаясь от слепящего клинка.
– Господи, прими мою душу, – закричала она, – ты знаешь, я не делал этого!
Клинок задел за подсвечник, который с грохотом опрокинулся. Мадленка отползла назад и прислонилась спиной к стене.
– Мерзавец! – закричал Август и вторично замахнулся мечом.
– Не надо, Август! – взвизгнула Мадленка.
В двери вбежали люди; кто-то закричал, кто-то требовал звать священника. Август хотел опустить меч, но, видно, не смог убить безоружного; тогда он размахнулся и рукоятью ударил Мадленку по лицу, после чего бросился на нее и стал бить ногами. Мадленка не сопротивлялась: она только закрыла руками голову, молясь, чтобы все кончилось как можно скорее. Удары прекратились – Августа оттащили, Мадленку грубо подняли на ноги. Ребра у нее болели, из рассеченной губы, из носа текла кровь – рукоять оказалась дьявольски тяжелая.
– Твоих рук дело? – спросил Петр из Познани спокойно, указывая на мертвую княгиню.
Мадленка с ужасом затрясла головой. Только теперь она осознала, какая ловушка была ей расставлена.
– Нет! Нет! – отчаянно прорыдала она.
– Увидим, – со зловещим хладнокровием промолвил Петр из Познани. – А пока бросьте его в подземелье! Как только пир кончится, я сам им займусь.
– Я отдам тебя на растерзание собакам! – закричал Август. – Живьем!
Он умолк, упал на колени возле тела матери и закрыл лицо руками.
– Так я и знал, что добром все не кончится, – вполголоса промолвил один из слуг, когда Мадленку увели. – Помните, как он бросился на князя Августа с кинжалом, когда мы его только нашли на дороге? Наверное, он уже тогда его убить хотел, а когда его удержали, даже укусил Каролека.
– Может, он лазутчик крестоносцев? – предположил второй слуга.
– Все может быть, – желчно произнес Петр из Познани, и шрам на его щеке ожил, задергался. – Ничего. Завтра он у меня заговорит, клянусь христовыми ранами!
– Вот что бывает, когда господа приближают к себе неведомо кого, – подытожил первый слуга.
Мадленка не слышала их слов. По выщербленным осклизлым ступенькам ее волокли в подземелье, угощая по пути пинками и щедро осыпая проклятиями. Страж грубо втолкнул ее в темницу, дверь со скрежетом затворилась, и Мадленку обступила кромешная тьма.
Глава 19,
в которой проводится тонкое различие между ароматом, запахом и вонью, а также между этой последней и вонью невыносимой
Все авторы, сочиняющие исторические романы, обожают время от времени описывать в них тюрьму, без коей не обходится ни одно мало-мальски приличное повествование. Если благосклонному читателю когда-нибудь попадались на глаза бессмертные романы Дюма-отца (прежде всего, разумеется, «Граф Монте-Кристо»), добротно-занудные книжки сэра Вальтера Скотта, творения непревзойденного Стивенсона или патетического месье Гюго, он без труда вспомнит, что я имею в виду. Тюрьма – это, как правило, такое место, куда герой попадает против своей воли и где ему – хотите верьте, хотите нет – ужасно не нравится находиться, но так как у проныры-автора всегда имеется свое мнение по данному поводу, то он держит героя в темнице ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы повествование окончательно не выдохлось. Обыкновенно узилище несчастного героя, вынужденного выполнять все прихоти бесчеловечного создателя, находится в недрах какого-нибудь грозного замка и поражает воображение своей мрачностью. С отсыревших стен капает вода, ни один луч света не проникает в подземелье, а под ногами бедного заключенного шныряют необыкновенно жирные и наглые крысы, нагоняющие на жертву писательского произвола невыразимый страх. Все тюремщики сплошь и рядом бесчувственные животные, грубые, неотесанные, беспрестанно возящиеся с огромными связками ключей и притесняющие пленника в меру своих сил и способностей. Вдобавок они неисправимо тупы и всегда поворачиваются к узнику спиной, когда ему – после примерно пяти-шести глав непрерывных мучений, метаний и философских размышлений о том, что в неволе лучше познается ценность простых радостей бытия, таких, например, как лучи солнца, ласкающие лицо, – так вот, дубина-тюремщик оказывается тут как тут, когда герою наконец-то приходит в голову спасительная мысль стукнуть его по затылку чем-нибудь тяжелым, переодеться в его обноски и преспокойно выйти из подземелья. Дальнейшее зависит от фантазии автора, распоряжающегося действом. Арсенал его средств неисчерпаем, а правило, коего он обязан неукоснительно придерживаться, только одно: герой должен до самого конца оставаться в живых, несмотря ни на что, а там хоть потоп, хоть двести разъяренных критиков, заостривших брызжущие ядом перья, – ничто автору не страшно. Он довел своего героя до последней страницы повествования, освободил свой мозг для новых замыслов, а до всего остального ему и дела нет. Он исполнил свою миссию, и, если ему очень-очень повезет, у него будет много-много благосклонных читателей, которые понесут его имя сквозь время и пространство, из века в век, и продлят его бессмертную жизнь после того, как завершится его скучный и неприметный земной путь.
Подземелье, в котором очутилась моя Мадленка, мало чем отличалось от других темниц той поры. Это был глухой каменный мешок, темный, душный и пугающий. Единственным освещением была узкая полоска света от факела, сочившаяся из-под тяжелой дубовой двери. Стражи, притащившие Мадленку в земное подобие (или преддверие?) ада, грубо швырнули ее внутрь, как мешок с чем-то нехорошим, и удалились. Впрочем, Мадленке было так плохо, что они не сделали ей больнее, чем было.
Мадленка, хлюпая разбитым в кровь носом, некоторое время лежала без движения, но потом все же повернулась на бок и ощупала пол вокруг себя. Он оказался обычной, хорошо утоптанной землей. Оперевшись на одну руку, Мадленка водила второй вокруг себя, пытаясь нащупать стену. Крыса пробежала мимо нее в темноте, почти задев холодными лапками. Мадленка не испугалась – ведь крыса как-никак тоже божье создание, и поэтому бояться ее просто глупо. Правда, бог, когда создавал крыс, был, наверное, в плохом настроении, но и у деда Мадленки, чьей жизнью, поступками и словами она по привычке меряла весь окружающий мир, тоже случались периоды дурного расположения духа. Что-то, однако, смутно беспокоило Мадленку, но она все никак не могла понять, что именно. Она снова хлюпнула носом, с шумом втянула в себя воздух и закашлялась.
– Господи, что это? – простонала Мадленка, теряя голову и даже забывая о своих измочаленных ребрах и разбитом носе.
А было вот что: в подземелье жутко воняло. Замечу, то был не аромат духов – ни в коем случае; и не запах из числа тех, что коллекционировал великолепный господин Гренуй из романа Патрика Зюскинда, – о нет! То была вонь, стойкая, невыносимая, лишь усугублявшаяся спертой атмосферой места заключения, вонь, от которой делалось прямо-таки дурно. Мадленка разинула рот, жадно, как рыба, глотая воздух. Сначала ей пришло в голову, что наступил ее последний час, затем – что он еще не наступил, к несчастью. Собрав все свои силы, Мадленка ухитрилась подняться. Сделав два шага влево, она нащупала-таки стену и в полной темноте двинулась по ней в глубь подземелья, туда, где, очевидно, находился источник невообразимого амбре. (Сообразительный читатель уже, наверное, догадался, чем оно было вызвано, но так как перед вами как-никак детективный роман, то у меня к вам огромная просьба: не сообщать о своей догадке другим. Ручаюсь, впрочем, в одном: ни у Дюма, ни у Вальтера Скотта, ни даже у Генрика Сенкевича вы такого не встретите.)
Сопя, Мадленка ползла вдоль стены, левую руку держа у болезненно ноющих ребер. Так как она была образованна и весьма – для своего времени – начитанна, в голову ей лезли всякие неприятные мысли о сере, которой воняет в преисподней, и о чертях, в ней обитающих. Через каждые два или три шага она поспешно крестилась, но вонь от сего простого движения ничуть не убывала, вони было хоть бы хны, стало быть, черти тут определенно были ни при чем. Мадленка немного приободрилась и совершенно неожиданно для себя наступила ногой на что-то мягкое.
– А-а-а! – дико завопила Мадленка, с проворством серны отпрыгивая назад.
– А-а-а! – завопило мягкое, гремя цепями.
Мадленка рухнула на колени и зажала руками уши, уверенная, что сейчас на нее обрушится весь замок Диковских или произойдет что-то еще, столь же ужасное. Тому, на что она наступила, видимо, надоело орать, и оно разразилось потоком весьма энергических слов на совершенно непонятном языке, куда неведомо как закралась и пара ругательств наподобие тех, которыми фон Ансбах угощал поляков. Услышав знакомые слова, Мадленка малость осмелела.
– Ты кто? – спросила она по-польски.
То, на что она наступила, звякнуло цепями и умолкло. Мадленка поскребла подбородок. Похоже, ее собеседник не понимал по-польски.
– Loquerisne linguam latinam[5]5
По латыни разумеешь? (лат.)
[Закрыть]? – спросила она наконец.
Наступила тишина, и Мадленка слышала только, как стучит сердце в ее груди да тяжело дышит закованный в цепи напротив нее.
– Loquor[6]6
Разумею (лат.).
[Закрыть], – проворчал наконец из темноты обладатель цепей. Он хмыкнул и гордо добавил: – Pax vobiscum![7]7
Мир вам! (лат.)
[Закрыть]
– Похоже, ты не очень силен в латыни, а? – проницательно заметила Мадленка. – А как насчет немецкого? Эй, герр, как вас там?
– Филибер де Ланже, – донеслось из темноты.
– Филибер де Ланже? – недоверчиво повторила Мадленка, пытаясь вспомнить, о чем ей напоминает произнесенное имя. – Слушай, а ты не знаешь случаем, что здесь такое воняет?
– Воняет? – удивился ее собеседник. – По-моему, здесь ничем не воняет.
– Э, бедняга, да ты, должно быть, уже привык, – сочувственно заметила Мадленка. Она наморщила свой маленький, сейчас разбитый носик и тут же вскочила с места, горя возмущением. – Слушай, да ведь это от тебя так несет! Ну просто черт знает что такое!
– Я не виноват! – огрызнулся пленник. – Все время, пока я здесь, мне подают одну вонючую гнилую капусту, будь она неладна. Я не привык к проклятой польской пище! Принесите мне молочного поросенка, черт возьми, жареного гуся и наше доброе вино! Ох, господи, с каким бы удовольствием я прикончил того, кто придумал капусту! Я бы самого его в капусту изрубил, честное слово, – сладострастно продолжал пленник. – Да еще чертов Боэмунд все мешкает! Когда, наконец, он привезет за меня выкуп? Я устал торчать здесь!
– Боэмунд? – подпрыгнула Мадленка, внезапно все поняв. – Ты хочешь сказать, Боэмунд фон Мейссен?
– А ты его знаешь? – заволновался Филибер де Ланже, гремя цепями.
– Знал, – проворчала Мадленка. – Похоже, тебе не повезло, рыцарь. Товарищ твой умер. Он вез за тебя выкуп, но по дороге сюда на него напали.
– Чего еще хорошего ждать от поляков. Отродья сатаны! – вскричал крестоносец и в немногих весьма емких словах выразил все, что он думал о князе Диковском, ублюдке из ублюдков, короле Владиславе, еретике и литовском отродье, о Польше, положительно худшей из всех стран, где ему довелось побывать, и опять же о капусте, которую в недобрый час вывел какой-то негодяй, поклявшийся извести недержанием кишечника весь славный род де Ланже.
– Господи, как же меня несет от капусты! – стонал крестоносец. – Какие только молитвы я не читал, ничего не помогает. Так, значит, Боэмунд погиб? Ох, упокой, господи, его душу! Лучший рыцарь был и товарищ – вернее не сыскать. Он бы точно меня выручил, я знаю. Как он умер?
Мадленка рассказала о своей встрече с Боэмундом, опустив подробности, по ее мнению, не относящиеся к делу, и, не удержавшись, поведала о том, как фон Ансбах явился из Торна за телами павших и что затем вышло.
– Фон Ансбах – молодец, но Боэмунд был лучше, – заявил Филибер. – Веришь ли, сама смерть его сторонилась, ни разу не был он ранен, и никто не мог его одолеть в схватке. Я однажды видел, как он с одной мизерикордией, когда меч сломался, шутя разделался с тремя поляками. Честное слово!
Мадленка вздрогнула, вспомнив одновременно причитающего пана с лошадиным лицом и место, где она в последний раз видела мизерикордию. Господи, кто же мог решиться на такое, поднять руку на саму высокородную княгиню Гизелу Яворскую?
– Ты чего дрожишь? – спросил рыцарь.
– Ничего, – сказала Мадленка. – Ты что, меня видишь? – с внезапно пробудившимся любопытством спросила она. – Но как?
– Я сорок три дня уже торчу здесь, – горько промолвил рыцарь и вновь зазвенел цепями. – Привык к темноте и вижу почти как днем. Как тебя звать, юноша?
– Михал Краковский. А за что ты здесь?
Филибер хмыкнул.
– Попался на глаза людям князя, когда возвращался из родного Анжу в Мальборк.
– М-да, плохо, – посочувствовала Мадленка. – У тебя что, охранной грамоты не было?
– Была, – признался рыцарь, – но, похоже, я ее потерял.
– А Анжу – это где? – поинтересовалась Мадленка. – Далеко?
– Далеко, – вздохнул рыцарь.
– Ближе Парижа или дальше?
Географические представления той поры были примерно таковы: если встать лицом к северу, то Иерусалим, град спасителя, будет примерно справа, а Париж, Мадрид, Лондон, Лиссабон – примерно слева. Земля плоская, и в ней три части: Европа, Азия и Африка.
– Дальше, – ответил рыцарь на вопрос Мадленки.
– И как же ты здесь очутился? – спросила Мадленка с легким укором.
Рыцарь опять вздохнул, его цепи протяжно зазвенели.
– История долгая, – принялся рассказывать пленник. – Я вообще-то пятый сын в семье, и потому меня определили в монахи. Но однажды я повздорил с настоятелем, толкнул его легонечко, а он возьми да помри. Старый был совсем.
– Да, – пробормотала Мадленка, – меня тоже хотели в монахи определить.
– Словом, не вышло из меня монаха, и пошел я в крестоносцы, – заключил Филибер. – Служу богу, искореняя ересь. А ты кто таков будешь?
– Похоже, что теперь уже никто, – вздохнула Мадленка.
– И за что же тебя сюда сунули?
Поколебавшись, Мадленка начала рассказывать, что с ней произошло с того дня, как мать-настоятельница покинула Каменки. Рыцарь заинтересовался, засыпал ее вопросами, и ей пришлось признаться, что она тоже была в караване.
– Вообще-то я не Михал Краковский, – сказала она. – Мое имя Михал Соболевский.
– Ну и ну! – воскликнул рыцарь, прицокнув языком.
Затем Мадленка описала, как ее оглушили во дворе замка и как, придя в себя, она обнаружила тело княгини Гизелы с кинжалом в груди и самозванку с искромсанным лицом. Филибер волновался, перебивал Мадленку, требовал уточнений, ругательски ругал Августа и Петра из Познани, затем умолк. Казалось, он крепко призадумался.
– Значит, – подытожил он, – тебя нашли там, возле двух трупов, и в сердце у княгини был твой нож. Так?
– Так, – подтвердила Мадленка, затаив дыхание.
– Эх, сюда бы Боэмунда, он бы мигом подсказал тебе, что делать, – вздохнул рыцарь. – Видишь ли, Мишель, не хочу хвастать, но в драке мне равных нет. А вот совет подать дельный я вряд ли могу, не мыслитель я.
– И все-таки, что ты думаешь обо всем происходящем?
Цепи загремели во мраке.
– Думаю, – жалостливо сказал рыцарь, – что хорошо будет, если тебя сразу повесят.
Мускулы Мадленки напряглись, лоб противно вспотел.
– Повесят? – пролепетала она.
– Да, – серьезно подтвердил рыцарь, – а то ведь еще могут пытать. Петр из Познани, я слышал, в таких делах мастер. Или на кол посадят, как моего друга Ульриха из Наумбурга. Слыхал о таком?
– Нет, – призналась Мадленка, чувствуя в горле ком.
– Ульрих, – продолжал рыцарь, – был двоюродный брат Боэмунда и его опекун. Боэмунд, надо тебе сказать, круглый сирота, и Ульрих был его единственным близким родственником, лет на десять старше или около того. Мы все трое были очень дружны. В Грюнвальдскую битву – ты о ней наверняка слышал – Боэмунд попал в плен, и долгое время мы даже не знали, жив он или мертв. Благодарение богу, мы отыскали его и заплатили за него выкуп, но только через несколько лет. Потом однажды отряд Ульриха в чистом поле встретился с поляками и вступил с ними в бой. В тот день удача отвернулась от нас. Ульриха схватили и привезли в Белый замок. Хозяин замка был самодур, без царя в голове, и он сказал, чтобы пленник целовал его сапоги, если хочет остаться в живых. Ульрих плюнул ему в лицо, и тогда его казнили. – Филибер тяжко вздохнул. – Боэмунд, когда узнал о его смерти, не сказал ни слова, но я-то лучше других знал, что это значит. – Мадленка затрепетала. – Он напал на замок, окружил его и предложил всем, кто захочет, беспрепятственно выйти за ворота до заката солнца, потому что после заката он возьмет замок приступом и не пощадит никого. Он дал рыцарское слово, что тех, кто пожелает уйти, не тронет, в противном случае, клянется господом, что все оставшиеся в замке заплатят за то, что смотрели на смерть такого доблестного рыцаря и смеялись над ним, когда он умирал. Они и впрямь смеялись и бросали в него грязью, когда Ульрих в корчах испускал дух… Белый замок был хорошо укреплен, и его хозяева решили, что могут пренебречь угрозами Боэмунда, никто не вышел из ворот. А ночью мы взяли замок и перебили всех, кого там нашли. Боэмунд приказал никого не щадить, мы и не щадили. Теперь и Боэмунда больше нет, значит, скоро наступит и мой черед.
Мадленка слушала рассказ, затаив дыхание. Теперь ей стало ясно, каковы были истинные причины жестокости, проявленной крестоносцами при взятии Белого замка. А ведь никто из поляков и словом не упомянул об Ульрихе из Наумбурга и его страшной смерти. Жестокость и решимость Боэмунда одновременно испугали и восхитили ее; если бы она могла, она бы точно так же расправилась с теми, кто убил Михала и ныне стремился избавиться от нее. Но чтобы отомстить за него и за себя, она не имеет права умереть. А Петр из Познани обещал уже на следующий день приняться за нее… Нет, так нельзя, надо опередить его во что бы то ни стало и выйти из темницы на волю.
– Послушай, рыцарь, – сказала Мадленка, – ведь ты же не хочешь околеть здесь в дерьме, а?
Филибер проворчал нечто нечленораздельное, что можно было при желании истолковать как согласие.
– И я тоже не хочу на кол, – продолжала Мадленка. – Надо нам подумать, как бы выбраться отсюда.
– Думаешь, я уже не думал? – иронически отозвался крестоносец. – Двух тюремщиков задушил голыми руками, да меня все равно поймали и, видишь, даже в цепи заковали.
– А снять их нельзя? – спросила Мадленка.
– Я пробовал, – признался рыцарь. – Похоже, они из миланского железа, черт бы его побрал. (Миланское оружие, броня и железные изделия славились тогда по всей Европе).
– Значит, не получится? – горестно резюмировала Мадленка.
– Выходит, что так.
Мадленка села на пол, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и задумалась. Нечаянно она хлюпнула носом.
– О, боже, – простонала она по-польски. – Как же здесь все-таки воняет!
