Текст книги "Золотая всадница"

Автор книги: Валерия Вербинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Но на что же мы будем спорить? – спохватился наследник.

– Ах, я совершенно в этом не разбираюсь! – вздохнула Амалия. – Спорить на деньги, по-моему, вульгарно. Знаете что? Давайте спорить на желание. Кто проиграет, обещает выполнить желание выигравшего. Разумеется, оно должно быть в пределах разумного.

Михаил опомнился. Столь странное условие связывало его по рукам и ногам, но Амалия смеялась так заразительно и, казалось, была в таком восторге от своей новой игрушки – Тиволи, что князь простился с молодой женщиной с большой неохотой. Он уехал в свою резиденцию, а Амалия отправилась распоряжаться насчет того, чтобы как следует почистили старый, заросший тиной пруд.

– И еще мне понадобятся фейерверки, – сказала она Петру Петровичу, который мрачно расхаживал по дому, заложив руки за спину.

– Фейерверки?

– Ну да. И лебеди.

Оленин внимательно посмотрел на свою сообщницу, но не заметил никаких признаков того, что она шутила.

– Вы собираетесь подать их на званом ужине? – спросил Петр Петрович замогильным голосом.

– Вы в своем уме? – рассердилась Амалия. – Как можно есть лебедей! Пусть они плавают в пруду, это же так красиво!

Оленин вытер холодный пот и поспешно откланялся. Отчего-то у него адски разболелась голова. Кроме того, он никак не мог взять в толк, каким образом преображенный парк, обновленный дом, лебеди и фейерверки приблизят их к заветной цели – русской базе в Дубровнике.

– Ну-с, – спросил король вечером у своего адъютанта, – что поделывает наша гостья, баронесса Корф?

– Ничего особенного, государь, – отвечал Войкевич, но его глаза смеялись. – Представляете, она купила Тиволи у Верчелли и решила все там переделать. Парк теперь выглядит так, словно там окопалась гвардия Наполеона, которая сдерживает атаки русской кавалерии. Кроме того, наша гостья заключила пари с наследником, что через две недели все будет готово, и обещает устроить по этому случаю грандиозный вечер.

– В самом деле? – изумился король. – Поразительная женщина! А каковы условия пари?

– Князь ничего об этом не сказал, – ответил адъютант.

– Ах вот как! – протянул заинтригованный Стефан, однако не стал развивать эту тему.

– Она ездит в желтой амазонке на желтой лошади, – донес Лотте Рейнлейн генерал Ракитич. – Грозится устроить из Тиволи Версаль. Сдается мне, она что-то задумала, только пока непонятно, что именно.

– Версаль? – протянула Лотта и задумалась. – А что, желтый цвет сейчас в моде?

Пока вся Любляна ломала головы над странным поведением баронессы Корф, обсуждая ее планы по превращению Тиволи в Версаль и ее невиданного скакуна, слуги князя Михаила заметили, что утренние верховые прогулки их господина делались все продолжительнее и продолжительнее. Объяснение нашлось очень быстро: наследник, который раньше галопом, не задерживаясь, проносился через парк Тиволи, теперь предпочитал ездить с толком, с чувством, с расстановкой и непременно заворачивал к замку, где вовсю кипела битва человека с природой. Амалия встречала своего гостя с неизменным радушием, и, хотя князь в глубине души был готов к тому, что рано или поздно она заведет с ним разговор на политические темы, его очаровательная собеседница, казалось, была поглощена только перестройкой Тиволи.

– Как вы находите эту статую? Не правда ли, она чудесна? Копия «Персея» Челлини, только не из темного металла, а из гипса. Мне очень понравилась эта вещь, когда я была во Флоренции. Она стоит там в портике рядом с площадью… Обратите внимание, какой тут Персей – совсем еще мальчик! Поразительный скульптор был этот Челлини, право… А теперь надо выбрать для статуи подходящее место.

И Персея начинали двигать, повинуясь указаниям Амалии, а она порхала вокруг, сверкала глазами, расточала улыбки, и было в ней что-то нездешнее, что-то от яркой диковинной птицы, которая неведомо как залетела в эти края. Князь Михаил смотрел на нее и тихо млел, не подозревая, что неподалеку человек Войкевича, переодетый садовником, тщательно отмечает про себя все нюансы бесед наследника с баронессой.

– Сегодня он задержался на сорок минут, – докладывал вечером соглядатай, преданно глядя на королевского адъютанта. – Советовал расположить корт для тенниса рядом с прудом. Баронесса горячо его поблагодарила, а как только он ушел, велела строить корт совсем в другом месте, ближе к замку.

– Еще что-нибудь?

– Да. Она распорядилась устроить на подходе к замку четыре цветника в форме буквы «А». Я так понимаю, это потому, что ее Амалией зовут…

– Это совершенно несущественно, – оборвал его полковник. – Ступай и продолжай наблюдение.

Сообщив новые пароли и лично обойдя все караулы в королевской резиденции, Войкевич почувствовал, что ему неплохо было бы и отдохнуть, и отправился к себе домой. Время было уже за полночь, и он в который раз с грустной иронией подумал: «И какая женщина выдержит такое?»

Войкевичу было 27 лет – самый подходящий возраст, чтобы обзавестись семьей, и порой он пытался представить себя женатым человеком, но без особого успеха. Он отлично понимал, что принадлежит не себе, а королю, и будущей жене придется с этим мириться, а раз так, в семье неизбежно начнутся ссоры. Впрочем, статному адъютанту и без жены приходилось неплохо. У него было множество подруг, более или менее постоянных, но он ничуть не обольщался на их счет. Справедливости ради стоит добавить, что он вообще не был склонен обольщаться.

Дома его ждал посетитель, и, едва увидев Кислинга, сквозь напускное спокойствие которого сквозила напряженность, Войкевич отчего-то разозлился. В глубине души он терпеть не мог чванливого австрийца – даже больше, чем Оленина, который постоянно его задевал.

– Чем обязан чести видеть вас? – спросил полковник, даже не предлагая гостю сесть.

Кислинг слегка скривил тонкие губы в намеке на улыбку.

– Я пришел уберечь вас от колоссальной ошибки, – тихо промолвил резидент. И, вплотную приблизившись к Милораду, прошипел: – Не становитесь у нас на пути!

– Дорогой Томас, какая муха вас укусила? – притворно изумился Войкевич.

– Мне известно, что вы отговорили короля подписать с нами договор по поводу Дубровника, а ведь его величество совсем было решился на это. – Кислинг покачал головой. – Это не по-дружески, господин полковник. Вспомните, сколько подарков вы от нас получили. Его императорское величество Франц-Иосиф был готов дать вам орден, если вы поспособствуете нашему делу…

Он увидел колючий взгляд своего собеседника, уловил, как дрогнули его ноздри, как недобро сжался рот. В следующее мгновение господин адъютант его величества полил Франца-Иосифа, Австрийскую империю и лично Кислинга отборной бранью, закончив свою краткую, но энергичную речь пожеланием, чтобы престарелый император засунул свой орден туда, где наград не носят в принципе.

Резидент попятился. Он так привык к ироничной манере Войкевича, к его придворной любезности, к тому, что тот скалил зубы, но никогда не кусал, что этот взрыв ярости оказался для Кислинга совершенно в новинку. «Уж не продался ли он русским? – мелькнуло в голове у резидента. – Да нет, это невозможно!»

– Вы еще пожалеете об этом! – прошипел Кислинг, единственно чтобы оставить за собой последнее слово, и удалился быстрым шагом. Ему было неприятно чувствовать за спиной присутствие разъяренного полковника.

Милорад после ухода резидента некоторое время бесцельно мерил шагами комнату, но потом неожиданно схватил большую хрустальную пепельницу и метнул ее в стену, разбив вдребезги.

– Что я наделал! О, проклятье…

Он схватился за голову и рухнул в кресло. Конечно, виной всему была обыкновенная усталость, но как мог он, такой осторожный человек, обнаружить свои чувства перед этой бестией Кислингом?!

«А впрочем, если ему уже все известно…»

Стало быть, австрийский резидент больше ему не доверяет, а Войкевич отлично понимал, что это значило. У него не было привычки недооценивать своих врагов, а в том, что отныне они с Кислингом враги, он не сомневался.

В то время как полковник размышлял, как ему с наименьшими потерями выйти из сложившейся ситуации, еще один военный в Любляне не мог сомкнуть глаз, хотя и по совершенно другой причине.

Наутро он первым делом явился в Тиволи к баронессе Корф и попросил передать, что ее хочет видеть генерал Иванович.

Амалия тотчас же вышла к своему гостю. Наружностью пятидесятилетний Иванович несколько смахивал на покойного императора Александра Второго и даже носил бакенбарды, как русский царь, хотя они давно вышли из моды.

Генерал перебросился с Амалией несколькими ничего не значащими фразами о том, как замечательно она устроила свое новое жилище, и после этого перешел к делу:

– Госпожа баронесса, ко мне недавно обратилась одна… особа с довольно странной просьбой. Она хочет, чтобы я продал ей двух желтых лошадей, таких же, как у вас. Признаться, я в некотором затруднении и не понимаю, зачем ей это надо. Мне говорили, что этот шалопай Здравко Новакович подарил вам лошадь, которую он у меня выиграл, и… и…

Под ясным взглядом Амалии генерал запнулся и рассердился на себя. Черт побери, он никогда не умел соблюдать придворный этикет!

– У вас есть еще желтые лошади? – спросила Амалия с любопытством.

– Да, сударыня, но я не держу их у себя в конюшне, потому что это не лошади, а смех один. Простите, пожалуйста, – спохватился он, – я хотел сказать…

– А особа, которая жаждет их купить, – это, случаем, не Лотта Рейнлейн?

– Так точно, госпожа баронесса. Просто мне показалась странной ее настойчивость… и потом, эта история с подарком Новаковича… Я не был уверен, что эта… особа не затевает какую-то каверзу. – Судя по виду генерала, он собирался сказать вместо «особы» нечто куда более крепкое, и только присутствие баронессы, дамы до кончиков пальцев, удержало его от этого.

– Ну что ж. – Амалия улыбнулась. – Все в порядке, дорогой генерал. Я полагаю, вы можете продать Лотте обеих лошадей. Но, если хотите послушаться моего совета, запросите за них побольше.

– Подороже? – удивился Иванович.

– Да. Как можно дороже, и уверяю вас, вы не прогадаете. В конце концов, лошади этой масти чрезвычайно редки.

Генерал не знал, что на это сказать, и на всякий случай поклонился. Но, при всей своей прямолинейности, он чувствовал по тону собеседницы, что Лотту ждет какой-то подвох, хотя и не понимал, какой именно. Заверив Амалию в том, что она всегда может на него положиться, он удалился.

Амалия задумчиво посмотрела в окно. Отсюда ей были прекрасно видны статуи, белевшие среди деревьев, новые беседки и фонтан, высоко выбрасывающий струи. Гостиная, в которой она находилась, тоже выглядела восхитительно, особую прелесть ей придавали ширмы, расписанные птицами и цветами в японском стиле. Даже бюст Бонапарта подобрел и стал глядеть томно и многозначительно. Амалия задержала на нем взгляд и улыбнулась своим мыслям.

– Ну что, дорогой император, – сказала она, – пора приглашать гостей!

Глава 12
Фейерверк

– Благотворительный вечер? – изумилась королева Шарлотта.

– Да, ваше величество. В замке Тиволи, специально перестроенном в честь такого события, – ответил Петр Петрович.

Королева задумалась. За две недели, прошедшие с момента ее знакомства с баронессой Корф, она несколько раз встречалась с последней на заседаниях благотворительного комитета и вынесла из этих встреч впечатление, что Амалии далеко до филантропического рвения ее свекрови. К чему же тогда этот вечер? Или белокурая баронесса решила, подобно Лотте Рейнлейн, прибрать к рукам ее супруга?

– Я не знаю, дорогой мсье Оленин, – наконец сказала Шарлотта, глядя мимо него. – Разумеется, передайте баронессе благодарность за приглашение, но…

– Мы выписали оркестр из Вены, – вкрадчиво шепнул искуситель Петр Петрович. – Ваше величество! Неужели вы откажетесь украсить своим присутствием наше скромное торжество?

При словах «оркестр из Вены» королева встрепенулась. Больше всего на свете эта сухая, чопорная женщина любила хорошую музыку.

– В самом деле? Ну что ж, мсье Оленин… Если мы не будем заняты в этот вечер, мы, возможно, навестим вашу… знакомую.

– Что она затевает? – На другом конце Любляны Лотта Рейнлейн нетерпеливо допрашивала своего сообщника Ракитича.

– Обещают благотворительный вечер, – проворчал генерал, который на таких мероприятиях обыкновенно умирал от скуки. – Оркестр, фейерверк и прочее. Фейерверк из Парижа, оркестр из Вены. Всей люблянской знати разосланы приглашения. Ожидают, между прочим, и его величество.

– А мне приглашение не прислали! – Лотта топнула ногой. – Вот что! Я не допущу, чтобы Стефан тратил время на эти глупости! Довольно того, что его мать то учреждает детские приюты, то открывает новые больницы… Какая разница, где умирать, в новой больнице или в старой?

– Разумеется, я буду на вечере, – говорил в то же самое время король своему кузену Михаилу. – По твоим словам, она все переделала в Тиволи… Должен же я увидеть физиономию Верчелли, когда он там окажется!

– О да! – улыбнулся наследник.

– Конечно, благотворительность – замечательная идея, но ее воплощение в современном обществе оставляет желать лучшего, – говорил сухопарый рассудительный Старевич своей жене. – Однако, если мы туда не пойдем, люди могут превратно это истолковать.

– Кажется, на вечере обещают благотворительный базар? – спросила его супруга. – Придется купить что-нибудь, чтобы не ставить хозяйку в неловкое положение.

– Да, – кивнул Старевич. – Все сборы будто бы пойдут на новый приют в Дубровнике, а также больницу и богадельню в Любляне, но ты же знаешь, как это бывает. Всегда вычитают расходы на устройство вечера, а неимущим достаются крохи.

– Интересно, а оркестр, правда, будет из Вены? – мечтательно спросила супруга. Она так давно не танцевала… Боже мой, неужели впереди у нее нет никакой радости, только старость, увядание и повседневность, без единого праздника, без единого просвета?

– Это легенда, – охладил ее пыл всезнающий муж. – Думаю, нам повезет, если оркестр будет хотя бы румынский, а не местный.

– А фейерверк?

– Пара ракет, пара шутих, и больше ничего. Не будь такой легковерной, дорогая!

В замке Тиволи меж тем Петр Петрович Оленин подсчитал уже потраченное и предстоящие расходы, побледнел, пересчитал снова и побледнел еще сильнее.

– Амалия Константиновна! – простонал он умоляюще.

– Петр Петрович, пока все замечательно, все идет как надо!

– Но, Амалия Константиновна… Мы разоримся!

– Не будьте пессимистом. В конце концов, русский орел мух не ловит. Да!

– Госпожа баронесса… – Резидент собрался с духом. – Если вы собираетесь таким образом произвести впечатление на его величество…

– Вы ничего не понимаете, Петр Петрович, – вздохнула Амалия. – Моя цель – вовсе не его величество.

– Но тогда…

– Петр Петрович! Ступайте лучше на кухню и проследите… не знаю, за чем хотите. Или проверьте, хорошо ли укреплены фонарики в саду. Кстати, что у нас с погодой?

– Погода прекрасная, – убитым голосом доложил Петр Петрович, – на небе ни облачка.

– Положительно, звезды к нам благосклонны, – объявила Амалия и удалилась к себе – осматривать наряд, предназначенный для вечера.

Оленину сделалось жарко, хотя день и так обещал быть теплым. Чтобы хоть как-то излить свое раздражение, он вернулся к себе и стал строчить в Петербург донесение, в котором доводил до сведения начальства, что он не понимает баронессу Корф, не видит смысла в ее действиях и вообще считает, что надо не цепляться за этот никчемный Дубровник, а строить новейшие корабли и ускорить перевооружение российской армии, чтобы отбить у противника всякую охоту связываться с Россией.

Видя, что хозяин чем-то раздражен, Васька подошел и ткнулся в него головой. Петр Петрович заворчал, но взял своего верного друга на руки. Васька потерся о него мордочкой, умильно покрутился на коленях у хозяина, щуря зеленые глаза, после чего грациозно перепрыгнул на стол и опрокинул чернильницу аккурат на почти законченное послание.

– Паршивец! – сокрушенно вздохнул резидент, качая головой. Впрочем, было понятно, что донесение в столь резком виде отправлять было нельзя. Поэтому он снял Ваську со стола, погрозил ему пальцем, а донесение изорвал в клочья и сжег, чтобы даже Кислинг с его истинно австрийским рвением не смог ничего выудить из разрозненных обрывков.

По правде говоря, Оленину до ужаса не хотелось идти ни на какой благотворительный вечер, но он все же пересилил себя, переоделся, побрызгал на себя убигановскими духами [14]14
  «Убиган» – одна из старейших парфюмерных фирм, просуществовавшая несколько веков.


[Закрыть], погладил Ваську, попросил его на прощание не слишком любезничать с соседскими кошками и сел в карету, которая должна была отвезти его в Тиволи. У ворот ему пришлось пропустить вперед роскошный экипаж, расписанный под золото и запряженный парой лошадей чрезвычайно редкой золотистой масти. Из экипажа грациозно выпорхнула Лотта Рейнлейн со своим неизменным спутником, генералом Ракитичем, который нес Талисмана. Фаворитка сегодня была в умопомрачительном наряде голубого цвета, который как нельзя лучше оттенял цвет ее глаз.

Убедившись в том, что король жаждет видеть обновленный Тиволи и никак не получится отговорить его от визита, Лотта решила дать бой сопернице на ее территории. Так как приглашение, посланное Ракитичу, позволяло ему захватить с собой даму, балерина легко проникла в оплот ненавистной баронессы. Однако, едва мадемуазель Рейнлейн увидела метаморфозу, произошедшую со старым, запущенным парком, все мечты о мести моментально вылетели у нее из головы.

Ибо упорство Амалии, фантазия Амалии, а также – не в последнюю очередь – деньги, полученные Амалией от российского правительства, сделали настоящее чудо. Всюду, куда ни кинь взор, торжествовала сказочная гармония. Пестрели цветочные клумбы, радовали взгляд кусты, подстриженные в форме разных хитроумных фигур, а оркестр, сидевший на возвышении, одну за другой играл восхитительные венские мелодии, от которых у души вырастали крылья, и она готова была устремиться куда-то вдаль без оглядки. Взлетали ввысь струи фонтанов, пруд был полностью вычищен, и по его зеркальной поверхности скользили белые лебеди. А вокруг – статуи прекрасных женщин и задумчивых античных мужчин, и даже Персей, грозный мальчик-воин, попиравший тело Горгоны и высоко поднимавший ее отрубленную голову, не нарушал эту чарующую идиллию.

– Боже, – лепетала жена Старевича, совершенно потерявшая голову, – как тут красиво! А оркестр-то вовсе не румынский!

Ее муж-республиканец подавленно молчал. По правде говоря, ему было попросту нечего сказать, но тут к ним приблизился Томислав Блажевич. Обыкновенно Старевич не слишком жаловал своего коллегу, который ратовал за заведомо провальный союз Иллирии с Сербским королевством, но теперь депутат почувствовал даже нечто вроде симпатии, увидев знакомое лицо среди этого чуждого великолепия.

– Праздник-то, праздник! – сказал Блажевич, цокнув языком. – Вы видели хозяйку? Еще нет? Бедная Лотта!

– Почему это она бедная? – заинтересовался Старевич.

– Так, – туманно ответил собеседник. – Заметили, какая у Лотты новая карета? А лошади? Иванович может купить пол-Любляны на те деньги, которые получил с нее за этих лошадей. Редчайшая масть, нигде в мире таких больше нет! Каприз природы! А ожерелье? Вы видели, какое на ней ожерелье? А диадема?

– Конечно, – с готовностью ответила жена Старевича. – Ходят слухи, что его величество… гм, выложил за них целое состояние!

Блажевич тем временем поймал лакея и отнял у него разом два бокала шампанского.

– Настоящее французское, – объявил сторонник союза с Сербией. – Не какая-нибудь итальянская шипучка, от которой только изжога… прошу прощения, сударыня. – Он понизил голос. – И ради чего все это? Я спрашиваю вас, ради чего?

– А вы как думаете? – спросил Старевич, сгорая от любопытства.

– Политика! – изрек Блажевич, важно поднимая указательный палец и при этом не выпуская из рук бокалов. – Я вам больше ничего не скажу, но тут, конечно, замешана политика. Размах! – Он остановил еще одного лакея и на сей раз взял с подноса три бокала, решив, очевидно, не мелочиться.

Петр Петрович стоял, оглядываясь то на карету и лошадей Лотты Рейнлейн, то на саму балерину, явно потрясенную размахом нового Тиволи, и в голове его блуждали мысли одна любопытнее другой. Ему показалось, что он наконец-то уловил, куда именно клонила Амалия, затевая все это, и про себя отдал должное тонкому коварству своей сообщницы. «Однако… Если она будет продолжать так и дальше, то дело, возможно, выгорит. Или, – добавил он мысленно, усмехаясь, – мы вылетим в трубу».

Разом повеселев, он двинулся по аллее к замку, не прекращая по старой привычке тщательно фиксировать происходящее вокруг. Вот граф Верчелли, который устроился на скамье, поигрывает тросточкой и растерянно улыбается, чтобы скрыть свое изумление. Старевич… еще один депутат… увядшая жена Старевича, которая смотрит вокруг с восторгом маленькой девочки, впервые попавшей на елку… Громогласный здоровяк, генерал Новакович, который всегда хохочет за двоих… Тщедушный чиновник, какой-то родственник генерала – Оленин помнил его смутно… Но тут он вошел в дом и увидел Амалию.

На ней было платье цвета розового шампанского, расшитое жемчугом, и вместо всяких украшений – цветок в волосах, экзотическая, невероятной красоты орхидея, привезенная из Индокитая во Францию и оттуда выписанная в Любляну. И эта орхидея, притягивавшая все взоры, совершенно затмила маленькую мещаночку Лотту Рейнлейн со всеми ее сверкающими бриллиантами, с диадемой, украшенной крупными сапфирами, и тяжелым ожерельем. Да что там затмила – просто скомкала, как никуда не годный набросок, и выбросила куда-то на обочину вечера, долой, прочь.

«Однако сильна! – подумал в невольном восхищении резидент Кислинг. – Только если она думает, что ей так легко удастся приручить короля…»

Но прежде короля на вечер явился наследник, и всякий мало-мальски наблюдательный человек сразу же сказал бы вам, что если кто и был приручен Амалией, то, несомненно, князь Михаил. Он так долго целовал запястье хозяйки, так долго держал его в руках и глядел на баронессу с таким восхищением, что граф Верчелли, стоявший сзади и ожидавший своей очереди, начал вполголоса роптать.

– Нашу хозяйку узурпировали, – пожаловался он генералу Новаковичу.

Однако тут явился король в сопровождении супруги, королевы-матери, охраны и вездесущего Войкевича. И взгляд, которым Стефан окинул Амалию, говорил, что король ни капли не сомневается в том, что хозяйка так принарядилась специально для него и чрезвычайно ценит такое внимание.

Впрочем, взгляд этот остался незамеченным королевой, которую гораздо более интересовала Лотта Рейнлейн. Убедившись в том, что негодная плясунья вновь низведена Амалией до состояния полнейшего ничтожества, королева подобрела и решила, что непременно окажет баронессе какую-нибудь услугу.

Что касается королевы-матери, то она недоумевала. Этот роскошный прием, с ее точки зрения, очень мало походил на благотворительный вечер. Наверное, ее единственную из гостей не трогали изысканные цветники, виртуозность венского оркестра и лебеди в саду. Эта славная женщина привыкла к простоте, а как раз ее-то она тут и не находила. Знай она истинную цель затеянной Амалией комбинации, она бы, несомненно, возмутилась. Но бесхитростная королева ни о чем не догадывалась, чего, кстати, нельзя было сказать о Милораде.

Полковник Войкевич не сомневался, что все действия Амалии имеют одну цель, а именно – завлечь и использовать господина его и повелителя. Поэтому адъютант был намерен ни на шаг не отпускать от себя его величество. В то же время Стефан, которому тоже представлялось, что он прекрасно понимает замысел Амалии, посмеиваясь про себя, ждал, когда его начнут обхаживать, льстить, посылать пламенные взоры и вообще брать в осаду по правилам, существующим с незапамятных времен.

Все гости собрались в большом зале, и Амалия послала слугу сказать оркестру, чтобы музыканты тоже перебирались в дом. После чего хозяйка произнесла маленькую речь о том, что в знак российско-иллирийской дружбы и с благословения ее величества вдовствующей королевы Стефании она организовала небольшой благотворительный аукцион, все средства от которого пойдут сиротам, старикам и больным. Также Амалия поблагодарила всех присутствующих за то, что они откликнулись на ее приглашение, и выразила надежду, что они не сочтут время, проведенное под ее кровом, потраченным зря.

– Вообще-то, это ваш кров, дорогой граф, – заметил Старевич графу Верчелли, который тайком истреблял похищенное в соседнем зале мороженое. – Вы ведь не продали ей Тиволи, верно?

– Мы заключили договор, – хладнокровно отвечал сенатор, верный приобретенной еще на дипломатической службе привычке никогда не говорить ни да ни нет, если общаешься с противником.

Обыкновенно благотворительный аукцион был скучнейшей частью любого вечера, которую не пропускали только из вежливости. Однако, когда Амалия призвала на помощь Петра Петровича и стала объявлять лоты, в зале повисло напряженное молчание. Началось все с брошки с бриллиантами и опалами, изображающей букетик ландышей, за ней последовали жемчужный браслет известной парижской фирмы, шкатулочки с перламутровой инкрустацией, веера, зонтики, куклы в модных платьях, духи в хрустальных флаконах, украшения, наимоднейшие шляпки – все совершенно новое и завораживающе красивое. Вскоре торг разгорелся не на шутку. Жена Старевича урвала самую лучшую шкатулочку и отчаянно сражалась за золотые дамские часики. Королева приобрела три брошки, браслет и десяток шляп. Лотта тоже пыталась за них бороться, но натолкнулась на хмурый взгляд короля и сочла за благо отступить, сказав себе в утешение, что теперь Стефану придется купить ей куда более дорогие украшения. Мужчины бились за запонки и портсигары. Цены росли как на дрожжах, гости почувствовали азарт и набавляли, не щадя нервы противника. Оленин весь взмок и только смутно соображал, что эти вещи будут проданы, по крайней мере, вдвое дороже, чем их брали в Париже, а значит, смелая авантюра баронессы хоть частично окупится. Наконец взорам присутствующих явился венец коллекции – дамское колье с бриллиантовой розой, и Лотта, едва увидев его, поняла, что оно должно принадлежать ей. Ракитич тщетно пытался вполголоса остановить ее, потому что завладеть колье собиралась и королева, – ничего не помогало. Поедая пятую порцию мороженого, Верчелли с удовлетворением наблюдал, как три дамы – третьей была очень богатая и обычно очень скупая жена министра печати Лаврича – набавляют цену и, забыв всякие правила приличия, пытаются перекричать друг друга. Наконец вмешался король и предложил такую цену, которую никто не осмелился перебить. Шарлотта посмотрела на супруга испепеляющим взором, но Стефан поклонился ей и вполголоса заверил, что покупает украшение для нее, и только для нее. Королева тотчас же успокоилась и, распахнув черный веер из перьев страуса, милостиво улыбнулась Амалии.

Вновь заиграл оркестр, и хозяйка дома объявила, что теперь гости вольны распоряжаться собой как им заблагорассудится. Если кто-то проголодался, милости просим в соседний зал; если кто-то хочет танцевать – бальный зал к их услугам. Она просит только одного – не расходиться, потому что через некоторое время начнется фейерверк под руководством мастера, который делал фейерверки еще для вдовствующей французской императрицы и ее супруга.

Петр Петрович стоял в углу, утирая платочком пот, и смотрел на человеческий водоворот, который кипел вокруг Амалии. Очарованные гости кланялись, целовали ей руку, уверяли, что вечер получился незабываемым и они давно не получали такого удовольствия от благотворительного аукциона. Королева-мать тоже поблагодарила Амалию, хоть и несколько сухо. Добрая женщина не могла взять в толк, для чего нужен был этот размах, когда они раньше устраивали все гораздо скромнее и все вроде бы оставались довольны.

– Отменный, отменный вечер, – сказал Кислинг наследнику. – Ваше высочество, а это правда, что вы заключили с хозяйкой пари, что она не успеет переделать парк и замок за две недели?

Слова австрийского резидента угодили в самое больное место. Михаил отлично помнил условия пари и, надо сказать, они его тревожили. Как честный человек, он не мог отказаться от своего слова. С другой стороны, у него не было никаких сомнений по поводу того, зачем сюда прибыла баронесса Корф – об этом, благодаря российским связям Кислинга, все в Любляне были осведомлены еще до ее приезда.

…Неужели она потребует у него повлиять на короля и заставить его уступить Дубровник русским?

Вечерело, в саду зажглись цветные фонари. А потом над парком поднялась первая ракета.

– Фейерверк, фейерверк! – закричала разом помолодевшая жена Старевича и потянула остальных гостей на террасу.

Это было восхитительное зрелище: над парком один за другим взмывали огненные букеты, лопались снопы звезд, плясали шутихи. Только безмолвные белые статуи остались безучастными к этому зрелищу да старый глухой пес Тобик, который дремал в своей конуре возле домика садовника.

Улучив минуту, Михаил подошел к Амалии, которая стояла между королевой и Войкевичем, и напомнил ей о пари, которое так его тревожило. Амалия удивленно подняла брови, словно давным-давно о нем забыла. В небе появился ее огненный вензель – буква «А», и толпа на террасе зааплодировала.

– Ах, условие! – уронила Амалия. – На что мы спорили – на желание? Ну так вот, я желаю сыграть с вами в теннис, ваше высочество. Надеюсь, вы не откажетесь от своего слова?

И она стала глядеть на небо, на котором мастер фейерверков как раз в эти мгновения изобразил инициал короля и золотую корону.