Текст книги "Поэты и цари"

Автор книги: Валерия Новодворская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

АльфрЕд Кох
АПОЛОГИЯ СТАЛИНА

Однажды в Москве объявился черт. Интеллигентный такой черт, без копыт, рогов и хвоста, а напротив даже – в импортном костюме, с легким немецким акцентом и дикой харизмой. Бабам такие черти сильно нравятся. Сопровождали его бесенята рангом поменьше. Один был маленький крепыш, такой тупой бык, заточенный на силовые акции. Второй – глумливый демагог. И третий – вообще то ли человек, то ли животное (кот).

Целью его появления в Москве было изучение нравственного состояния москвичей. Прежде всего его интересовало, насколько изменилось сознание людей под воздействием того коммунистического эксперимента, который вот уже пятнадцать лет как проводили большевики.

Вывод, к которому он пришел, был неутешительный. Во всяком случае, для самих экспериментаторов. Люди совсем не изменились. Какими они были до революции, такими и остались. Мелкие, вполне буржуазные обыватели, интересующиеся исключительно тряпками, сексом, хорошей едой, выпивкой и отдыхом. А квартирный вопрос их даже ухудшил по сравнению с исходным материалом. Никаких возвышенных устремлений, типа там всеобщего счастья человечества, равенства, свободы и неизбежного коммунизма, черт в них не обнаружил. Жалости эти люди не вызывали и соответственно вполне могли быть подвергнуты репрессиям со стороны большевиков (тоже служителей сатаны) без всякой надежды на сочувствие со стороны людей более тонких, возвышенных и высокоморальных.

Тут такое дело… Вообще-то я должен был написать изложение по «Мастеру и Маргарите» и никакой отсебятины. Но у меня язык чешется высказаться и о своем отношении к написанному автором, поэтому я выдал этот криатиф, который только благожелательный читатель может назвать изложением. Но тем не менее это все-таки изложение, поскольку в нем излагается обсуждаемое произведение.

Но сначала несколько слов об авторе. Этот человек был неисправимым провинциалом. Родился он в Киеве и всю жизнь мечтал о красивой жизни в столицах. В принципе начинал он как вполне приличный человек: окончил медицинский факультет, работал врачом, женился на верной и преданной женщине. Он никогда не был героем, как и большинство людей. И он не предполагал, что жизнь предложит ему испытания, которые немногие могут выдержать. Короче, началась революция и затем – Гражданская война.

Он сначала был врачом у белых, потом, когда они проиграли, старался как-то устроить свою жизнь при красных. Лерочка (Валерия Новодворская. – А.К.) все очень хорошо описала. И про наркоманию, и про тиф. И про ненавистную журналистскую «джинсу» для большевиков. И про то, как он предавал своих жен.

Но про главное она рассказать постеснялась. А главное – это, как я уже сказал, его стремление к богатой и красивой жизни в столицах. В частности, он ужасно завидовал Алексею Толстому. Тот был уникальный штымп: он был графом[2]2
  Кстати, его графство более чем сомнительно, да простит меня Татьяна Никитична Толстая.


[Закрыть]и при этом прекрасно ладил с большевиками. Он писал большие идеологически выдержанные романы и пьесы, получал за них баснословные гонорары, жил среди прекрасных полотен, дорогой посуды и мебели в загородных особняках, шикарных квартирах, проводил время с красивыми и молодыми женщинами, ну и, конечно, наш герой тоже хотел всего этого.

Однако Сталин не очень доверял бедолаге. Хотя Сталину и нравилась его пьеса «Дни Турбиных», однако одного «Собачьего сердца»[3]3
  На мой взгляд, «Собачье сердце» – единственная честная и глубокая вещь у Булгакова. Даже напиши он только ее, его уже за одно это стоит ввести в Храм русской литературы.


[Закрыть]было более чем достаточно, чтобы сомневаться в искренности намерений алчущего удовольствий поповича.

Попович же ужасно мучился. Ему хватало ума понять, что единственный способ зажить красиво в ненавидимой им Советской России – это понравиться и быть обласканным Сталиным. Также он хорошо понимал, что стандартный путь для советского писателя, то есть написать книгу про лучезарную советскую жизнь и получить Сталинскую премию, для него заказан: и происхождение, и биография у него не те, а место «графа-коммунаста» уже занято, да и не граф он, а киевский мещанин. Однако как заполучить шик и блеск, не надристав пафосной и тяжеловесной просоветской блевотины, он не понимал.

И тут его осенило. Нужно писать будто бы для себя. Чтобы все, кто прочтет рукопись, сразу поняли – автор не имел никаких иллюзий, что это будет когда-нибудь опубликовано. Лучше всего, если бы ее нашли при обыске или при тайном проникновении в квартиру. Сначала бы никто ничего не понял, подумали бы, что это очередная религиозная абракадабра. Потом кто-нибудь сильно умный сказал: «Знаете что! Не нашего это ума дело. Этого парня сам Иосиф Виссарионович знает. Он ему звонил несколько раз. Тут про Христа много, а Сталин в духовной семинарии учился. Давайте не будем горячиться, а то дров наломаем. Лучше дадим вождю прочитать эту околесицу, а там уже он нам и скажет, что делать с этим белогвардейским недобитком».

А Сталин, прочитав роман, сразу все поймет и скажет: «Э-э-э… братцы! Этого человека трогать нельзя! Он меня сильно и не напоказ любит. И очень правильно все изложил. Я действительно та сила, которая вечно хочет зла, а делает добро… Или, наоборот, делает зло, а хочет добра? Впрочем, не важно. Короче, он написал очень интересный роман, который могу понять только один я. Посему: его не трогать, а дать ему особняк, денег, бриллиантов, ну там картин, машину с водителем и новую молодую тонконогую бабу с красивыми сиськами (3-й номер). Получите и распишитесь, Михайло Афанасич!»

Вообще-то если по-арамейски, то Его звали Иешуа Га-Ноцри. Иисус Назарянин – это по-гречески, то есть в переводе с Его родного языка. Хотя, конечно, все это условно, поскольку для Него все языки – родные. Но если стремиться к аутентичности, в духе Мела Гибсона, то правильно, конечно, по-арамейски.

Пронзительная история последних часов жизни нищего бродячего проповедника, описанная Булгаковым, хороша его вниманием к деталям и не имеет ничего общего ни с одним из известных Евангелий. Иешуа производит впечатление не Сына Божьего, всезнающего, все понимающего и всепрощающего, сознательно взошедшего на крест для искупления людских грехов, а блаженного идиота, в силу своей душевной болезни не видящего людской подлости и низости. Он искренне пытается избежать смерти, говорит благоглупости и вместо мужественного «Ты говоришь!» пускается в сбивчивые и путаные объяснения, что никакой он не царь Иудейский, что произошла ошибка, что он ни в чем не виновен…

Михаил Афанасьевич был из той породы людей, которые никак не могли изменить окружающую действительность, но при этом не могли себе позволить смиренно сносить ее очевидное уродство и свинство.

Вообще-то советские времена можно разделить на две части. Первая, когда против власти нельзя было выступать, поскольку это было бессмысленно: убьют, и все. Выступление против Советов означало верную смерть или длинный срок. Это был такой род самоубийства, противный долгу христианина. Второй же период, начавшийся после смерти Сталина, не был так людоедски страшен. Смирение перед властью в этот период объясняется банальной трусостью и нежеланием терять едва налаженный быт.

Булгаков раньше других оказался во втором периоде, поскольку Сталин ему уделял ровно столько внимания, сколько нужно было, чтобы понять – ему не грозит ни смерть, ни тюрьма. Но при этом он понимал, что один неверный шаг, и то относительное благополучие, которым он так дорожил, будет потеряно. Безусловно, его иногда прорывало. Тогда он кричал: «Или отпустите за границу, или дайте работать!» Но в целом он прекрасно понимал, что за границей он никому не нужен, что жить и работать он может только в СССР и что тот убогий быт, который он в настоящий момент имеет,– это максимум того, что он вообще может получить от этого мира. А хотелось-то шика и блеска! И следующая, молодая и красивая жена, ради которой он в очередной раз бросал предыдущую, хотела того же…

Наверное, борьба честности с трусостью – это родовая дилемма советского человека. Как всякий нормальный человек, Булгаков тоже хотел жить в мире и со своей страной, и со своей совестью. Но к сожалению, история не дала ему такой возможности. Поэтому и появился такой специфический жанр, который я называю «апология», то есть оправдание, извинение, объяснение. Человек, не имея возможности что-то поменять и при этом наблюдая зверства и чудовищную глупость режима, ищет позитивное оправдание этому зверству и глупости.

Ответ на вопрос, зачем он ищет это оправдание, очевиден: Булгаков был интеллигент. Вот, например, крестьянин. Он и так знает, что мир несправедлив и суров. Ему незачем искать этому оправдания. В том же кругу, в котором вращался наш герой, очень много говорят о порядочности, честности, смелости, приличиях и прочей интеллигентской дребедени. В этот выдуманный кодекс чести, которому никто не соответствует, входили и принципиальность, и смелость, и готовность к самопожертвованию. Поэтому человек не мог просто так сказать: я не борюсь с несправедливостью и жестокостью потому, что мне страшно. Потому, что мне своя рубашка ближе к телу, и еще потому, что мне наплевать на всех, кроме себя (кстати, вполне удовлетворительные объяснения для крестьянина или вообще для буржуа).

Нет, так объяснить свое невмешательство он не может, хотя причины невмешательства эти самые, мелкобуржуазные, а по правде говоря – просто человеческие. Но интеллигент придумывает апологию режиму. Он объясняет окружающим, а в первую голову самому себе, что ничего, мол, подобного, никакая это не жестокость, а целесообразность. Что для реализации грандиозного замысла нужны грандиозные жертвы и т. д. И вообще даже если вам кажется, что этому нет оправдания, то тем не менее оправдание есть в смирении, в искуплении и страдании. И много еще всякой чепухи напишет и Булгаков, и следующие за ним, чтобы оправдаться перед самими собой за ту гнусную жизнь, которой их заставила жить эта ублюдочная советская власть.

На выходе этих душевных исканий мы получаем следующую формулировку: совок в конечном итоге строит общество по Божьему замыслу, даже если иногда кажется, что его строит дьявол. Соответственно я не борюсь с режимом не потому, что я трус, а потому, что с ним и не надо бороться.

* * *

Где-то в дебрях московских переулков обитает некий гражданин, который пишет роман об Иисусе Христе. Тут без усилий мы узнаем самого Булгакова. Пишет и пишет. Мало ли кто до него и после него писал роман по библейскому сюжету. Роман в меру хорош, в меру добросовестен, в меру тенденциозен. В нем отразились все предрассудки первой половины двадцатого века. И глупое богоискательство, и шок от кумранских находок, и атеистическая попса, и подсознательный страх перед гневом Божьим. Есть в нем и не задушенная до конца вера, по которой, как известно, нам всем воздается.

Помимо богоискательства, автор искал еще и вполне земной любви. Как всякий интеллигентный человек, он не мог полюбить красивую молодую незамужнюю девушку. Это было бы слишком банально. Незамужние девушки не интересовали нашего писателя. В них не было искушенности и бл…довитости замужних самок. А нашему аскету нужна была женщина искушенная, видавшая виды, готовая понять все его необычные «фантазии». К тому же с ней вообще не нужно строить быт. А строить быт – это так хлопотно, обременительно и отвлекает от размышлений про роман о Боге, что при мысли, что жена нуждается в еде, одежде и минимальном комфорте, сразу пропадало любое желание. Ну, вы понимаете, о чем я. И потом, у жены может возникнуть совершенно глупое стремление иметь детей. А это уже вообще ни в какие ворота. Начнутся пеленки, подгузники, соски, детские болезни, бессонные ночи. Пиши пропало. Чистая буржуазность. А нет ничего отвратительнее буржуазности.[4]4
  Кстати, почему? Это предмет отдельного исследования, но вся мировая литература и вообще искусство активно антибуржуазны. Единственная человечная эстетика и этика, которая с любовью и пониманием к нему (человеку) относится и не требует от него больше того, что он может, всегда находится в роли мальчика для битья со стороны всяческих извращенцев, вообразивших себя авангардом человечества.


[Закрыть]

То ли дело замужняя дама. Особенно если у нее муж богач или ответработник (что одно и то же). Ее быт не нужно устраивать, трахай себе на здоровье, и дело с концом. Даже больше: у нее в случае чего можно и деньжат стрельнуть. Понятное дело, без возврата. Короче, замужняя дама (тридцать лет, высокая, брюнетка с хорошей фигурой, неудовлетворенная мужем) – это то, что нужно творческому человеку, размышляющему о Боге.

Так или иначе, но наш автор, которого Булгаков несколько самонадеянно называет Мастером, встречает замужнюю даму по имени Маргарита. Начинается любовь-морковь, страсти-мордасти. Мастер попадает в дурдом. А как иначе? Маргарита его ищет. В общем, все как в плохих романах.

Дальше автор делает несколько кульбитов. Блаженный проповедник, так страстно пытавшийся избежать смерти, оказывается Богом. Это странно, поскольку настоящий евангельский Иисус после Моления о Чаше в Гефсиманском саду накануне ареста уже все для себя решил и должен был быть абсолютно безразличен ко всему, что вокруг него происходит.[5]5
  Поэт-социалист, убивший чекиста Урицкого в Питере, где тот играл роль Дзержинского местного розлива.


[Закрыть]

Итак, по ходу дела выясняется, что Иешуа – это Бог. Но булгаковский Бог оказывается с изъяном. Так-то он вроде нормальный такой Бог, но одна червоточинка в нем есть. Он оказался удивительно тщеславным! Представьте себе: он находит нашего автора в дурдоме и решает помочь ему в благодарность за тот неоконченный роман о Боге, который Мастер писал до того, как его упекли в Кащенко.

Вообразить, что в России тридцатых годов двадцатого века не было никого, кто был бы больше достоин Божьей благодати, чем этот бездельник и сластолюбец, мог только законченный эгоист. И аргумент автор придумал просто сногсшибательный – Мастер много страдал! Хочется спросить: больше, чем миллионы крестьян, задушенных голодом? Или, может быть, больше, чем узники Соловков, о которых в булгаковском романе иначе как в ироническом ключе и не упоминается?

Думаю, что Булгаков понимал, что делает что-то не то. Все-таки он был сыном священника и с заповедями знаком был не понаслышке. Также он хорошо знал житейскую мудрость про то, что на чужом горе своего счастья не построишь. И тут он опять придумал выверт. А, говорит, и не надо мне никакого счастья. Дайте просто покоя, и я от вас отстану. Покой ему рисовался довольно идиллически. Похотливая жена рогатого мужа остается с Мастером. Ему дают маленький уютный особнячок в псевдоготическом стиле в пределах Садового кольца, небольшое (это как-то неконкретно, вероятнее всего, довольно-таки большое) содержание и возможность работать и дальше. То есть, не думая уже о хлебе насущном, предаваться размышлениям о Боге. Чем такой покой отличается от счастья, я, откровенно говоря, не понимаю. Но Булгаков здесь категоричен: нет, говорит, это не счастье. Настоящего счастья я недостоин. Это так, баловство одно, просто покой.

И вот тут происходит главный кульбит. Бог вызывает черта на ковер и строгим голосом велит ему помочь Мастеру и Маргарите. Маргарита тут просто попала под раздачу. Видимо, Булгаков решил, что поскольку она изменяла мужу и при этом, видимо, ее одолевали муки совести, то она тоже проходит по разделу много страдающих.

Черт сразу видит в Боге своего начальника, не спорит и покорно выполняет Божье задание. Вот такая вот небесная иерархия. Так что черт, даже если вам этого не видно, все равно действует по Божьему заданию. Знайте это, господа, и не удивляйтесь, когда вам не до конца понятен Божий замысел, и вам кажется, что власть определенно одержима бесами. Нет, это вы по скудоумию не видите всей картинки. А вся картинка благостна и прелестна, и тем, кто особенно сильно не вы…бывается, осознавая это свое скудоумие, тому достаются особнячки, телки и бабки. Или, по булгаковской терминологии, – покой.

Короче, все удаляются под сень струй. Закат над Москвой, черт улетает с Воробьевых гор. Херня, одним словом.

Прочти Сталин этот роман, и не избежать бы Булгакову вожделенного «покоя». Но обыска не было, Сталин ничего не прочитал, а автор пожил-пожил, да и помер. Но в шестидесятых годах роман нашел своего читателя. Возбужденные толпы зачитывались самиздатовскими копиями. Спорили до хрипоты о персонажах, и за неимением (а может, нежеланием иметь?) Святого Писания «Мастер и Маргарита» стал писанием для шестидесятников. Это их мораль и их оправдание собственному бездействию и конформизму.

БОЯРЫНЯ ЦВЕТАЕВА

Простые розвальни из жердинок, даже не телега, а черт знает что, тянутся по навозному снегу. Бежит сбоку немытый лысый юродивый, который не прошел бы ни один дресс-код, пригорюнились бабы. Стражи не видно, а может, конвоя этого и вовсе нет. На дровнях сидит худая, очень злая на вид женщина в черном, почти монашеском убранстве. В ее горящем взоре – исступление, в ее жесте – фанатизм. Она показывает толпе (а заодно царю и патриарху и всей честной Руси) два перста. Она раскольница, она за двоеперстное крещение, она пойдет за это на смерть. Ее не сожгут в срубе, как ее учителя Аввакума, ее вместе с боярыней Урусовой уморят голодом в тюрьме. Перед смертью она будет просить у вертухая-стрельца калачика. Он не даст, только согласится выстирать сорочку. Стоила ли человеческая жизнь меньше пустого двоеперстного кукиша? У раскольников своя смета, они всегда – поперек. А поэты – всегда немножечко раскольники. Особенно русские поэты. Марина Цветаева любила Пушкина, боготворила Блока; восхищалась Цветаева и Маяковским, и Ахматовой. Чувствовала их внутренний раскол, чуяла «своих». Они же все кололись сначала с властью, потом с реальностью, с окружением, со своими вчерашними взглядами.

Поэт всегда пристрастен, несправедлив, горяч и неразумен. Он преувеличивает, его заносит. И поэта, и русского. У Бодлера есть серия стихов «Проклятые поэты». У Мережковского в одном эссе доказано, что мы, русские, тоже такие: и поэты, и прклятые, и раскольники. Русский поэт, русский бунтарь, русский раскольник Марина Цветаева должна была все это вынести на своих хрупких плечиках вместе с нелегкой женской долей, а была она к таковой доле абсолютно не готова, особенно в голодную и холодную осень трех первых лет нашей Смуты. Кажется, что это была сплошная осень, разбавляемая лишь холодной голодной зимой. Какой-то мартобрь; какие-то февралистые октябри или декабрые январи. Такое это время: без дровинки, без сахара, без мяса, с мерзлыми картофелинками и морковным чаем со свеклой вприкуску. А конина считалась пищей богов. По воспоминаниям Ариадны Цветаевой, А. Грина (у него мемуары в виде новелл, например, «Фанданго», «Крысолов»), по стихам Маяковского, рассказам Замятина и Платонова, по пастернаковскому «Живаго», по блоковским «Двенадцати», по новеллам А.Н. Толстого, по бунинским мемуарам, 1917-й с ноября, 1918-й, 1919-й, 1920-й, большая часть 1921-го – это какая-то сплошная блокада, мрак, холод, голод, исчезновение близких, ненависть, сожжение на идеологических кострах всей прежней розовощекой, сытой, легкомысленной, нарядной человеческой жизни. Поэты не любят пошлости, но когда исчезают пошлость, гламур, обыватели, исчезает и жизнь. Бедная маленькая Марина! Она ведь так и не выросла, она осталась ребенком, храбрым, пылким, гениальным, наивным ребенком. И вся эта лавина двигалась навстречу ей, ее иллюзиям, ее солипсизму. Она родилась в октябре 1892 года, и человеческой жизни оставалось 25 лет. Маринина семья была не просто элитой, а интеллектуальной сверхэлитой. Ее знала вся Россия. Иван Владимирович, профессор – искусствовед, основал Музей изобразительных искусств на Волхонке, куда нас всех в детстве водили как к первому причастию. Встречал нас прекрасный Давид, и мы робко приникали к плитам Греческого дворика. Маринина мать, Мария Александровна Мейн, была музыкантшей, пианисткой, ученицей Рубинштейна. Но отец женился на ней вторым браком, уже в зрелом возрасте, и тайно продолжая любить покойную жену. Чуткие Марина и Ася это скоро поняли. Ася родилась в 1894 году и стала верным Марининым пажом и оруженосцем. Кажется, это положение при гениальной сестре не тяготило ее. А были еще дети от первого брака, Лера и Андрей. Лера жила в верхнем этаже, и в день ее именин Мария Александровна посылала Асю наверх с подарком – золотой монетой.

Марина рано начинает читать серьезные книги и писать романтические стихи. В 17 лет у нее уже что-то получается, слышен отдаленный гром грядущей поэтической грозы. «О, золотые времена, где взор смелей и сердце чище! О, золотые имена: Гек Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!» Но Мария Александровна в 1902 году заболевает чахоткой. Марине десять лет, но, поскольку семья уезжает за границу, маленькие Цветаевы меняют пансион за пансионом, гимназию за гимназией: Италия, Швейцария, Германия. В 1905 году они едут в Крым, в Ялту. А там все бредят Шмидтом, революционным лейтенантом, там негодуют и проклинают адмирала Чухнина, громившего «Очаков». И кто тогда избежал обаяния этого образа? Куприн, Пастернак – все подпали под чары этой безумной, вредной и иррациональной романтики. Тогда и впредь. Вплоть до Шуры Балаганова и других сыновей героя. Но Ялта не помогла, и Цветаевы возвращаются в любимое Маринино место на земле, в Тарусу, где они отдыхали летом. «Тихая и голубая плещет Ока». Дни в Тарусе Марина потом сравнит с «разноцветными бусами». Это ее Земля обетованная. Она выберет ее для последнего приюта. Но этому сбыться было не суждено. Однако просьбу Марины местные ее почитатели выполнили: на большом камне высекли слова: «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». Время не пожалело Марину. Надеюсь, оно хотя бы сохранит эту плиту.

В 1906 году мать Аси и Марины умрет в любимой Тарусе. Марина была в таком шоке, что не могла жить в осиротевшем доме, в Трехпрудном переулке. («В переулок сходи Трехпрудный, в эту душу моей души».) Она принимает странное решение и поступает в интернат при московской гимназии. Марина – с детства максималистка, она сменила три гимназии из-за своей ранимости и конфликтности. Она рубит сплеча. Вот, скажем, история с переводом. Она перевела «Орленка» Ростана. Перевод был очень хорош, по словам Аси. Но когда Марина узнала, что «Орленок» уже переведен, она уничтожила свою версию. А сколько есть переводов Шекспира! А «Фауст»? Ни Лозинский, ни Пастернак своих версий не рвали. И Ростан, и Орленок – юный сын Наполеона, умерший в Австрии, – очень подходили Марине. «Если здесь аресты, я участник» – как это по-дворянски и как это по-цветаевски!

«Боярыня Марина» – это обязывает. У Марины была польская бабушка, от портрета которой за версту отдавало шляхтой, ее гордыней, ее стоицизмом. Недаром же Цветаева отождествляла себя с Мариной Мнишек! С Мариной, авантюристкой Мариной, которая посмела претендовать на царский престол. Цветаевой не надо было претензий, великие поэты – цари и даже превыше царей. Она скоро найдет себе царевича, и он погубит ее жизнь, как Дмитрий-Григорий погубил жизнь дочери польского пана. В 1908 году Цветаева окончила гимназию. Летом 1909-го она едет в Париж, где слушает лекции по старофранцузской литературе в Сорбонне. Прекрасный и бесполезный для жизни предмет! И это тоже в Маринином характере. Лишнее важнее необходимого. Марине не пришло в голову идти в университет. Она – гуманитарий и хочет быть поэтом. Все-таки печатается с 16 лет.

В 1910 году Марина издает за свой счет сборник стихов «Вечерний альбом» тиражом в 500 экземпляров. Но до этого, если верить Асе, попытается покончить с собой. В 1909 году. Прямо цитата из ее же стихов, молитва, мольба: «Ты дал мне детство – лучше сказки и дай мне смерть – в семнадцать лет!» И это тоже цветаевское, максималистское, поэтическое: умереть юной, чистой, бескомпромиссной, умереть, пока не убили душу, пока жизнь не стянула вниз за ноги с Парнаса. Стихи благосклонно замечены «взрослыми» поэтами. Добрый Максимилиан Волошин зовет ее в свою Элладу, в обитель Муз, в Коктебель. Он давно играет там роль Аполлона и дает Музам, юношам и юницам, мастер-класс. И там возникает этот самый царевич: Сергей Яковлевич Эфрон. Он сирота, сын революционеров, совсем мальчик, на год моложе Марины. И он очень левый: цареубийцы, Брут, Кассий, лейтенант Шмидт, Учредилка. При этом он кадет Офицерской академии. Марина приезжает в Крым в 1911 году, тут же он знакомится с Мариной, в январе 1912 года – уже свадьба. Ранние скоропалительные браки обычно распадаются, но этот, к сожалению, не распался. Великая жена выдумала своего вполне заурядного мужа, имени которого никто бы и не узнал, если бы он не был мужем Марины Цветаевой и не составил несчастье ее жизни. Марина была очарованная душа, она дописывала, додумывала людей. Она привязывалась к ним со страстью и восторгом, и нередко ее отталкивали или не понимали. Чего стоит одна только Сонечка, хорошенькая девица, ничем, впрочем, не замечательная, которая получила от Марины повесть, кучу восторгов, море любви ни за что ни про что и даже не сумела это оценить, в конце концов сбежав от Марининых восторгов! Марина была максималисткой во всем и перед любимыми поэтами буквально становилась на колени, как перед Блоком («Опущусь на колени в снег и во имя твое святое поцелую вечерний снег»). «Вседержитель моей души» – это очень большой перебор. Хотя, пожалуй, лучше, чем тому же несчастному Блоку не подавать руки. Я, кажется, понимаю, почему Рильке не ответил на страстные Маринины письма. Испугался. Принял за ошалевшую поклонницу. Не разглядел гения. Ведь только у Марины, у Лорки да еще у Моцарта была эта редкая смесь детскости и гениальности. Но Лорку хотя бы убили быстро, и он до последних минут не верил, что его могут расстрелять. Угрюмым фалангистам, которые везли его на казнь, он рассказывал, как в лагере создаст театр и какие спектакли будет ставить. А когда понял, повел себя как испуганное дитя: плакал, его руки не могли оторвать от борта грузовика. Как фалангисты смогли, как у них поднялась рука, я не знаю… Веселый и доверчивый Моцарт тоже вполне бездумно выпил свой яд. Блаженство неведения… Хуже всех было Марине. Боярыне Морозовой, боярыне Цветаевой, бедной донне Анне Ахматовой, бедному апостолу Осипу Мандельштаму… Нам здесь, в России, всегда было хуже всех.

В том же 1912 году выходит Маринин сборник «Волшебный фонарь». И сразу же – еще один, «Из двух книг». Рождается Ариадна, Аля, дитя-эльф с огромными глазами, которую нашли в стихах, как в капусте. В пять лет она декламировала стихи Блока, причем в стиле фэнтези.

Иногда Марине сладко жить на свете, и она сочиняет оду Тверской, «колыбели полудетских сердец», где они гуляли с Асей и смотрели, как, «возвышаясь над площадью серой, розовеет Страстной монастырь». Тогда ей казалось, что «все пройдем мы с любовью и верой». Иногда же (уже в 1913 г., в 21 год) она видела свою могилу и говорила из нее с прохожими. «Не думай, что здесь – могила, что я появлюсь, грозя… Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя!.. Сорви себе стебель дикий и ягоду ему вслед, – кладбищенской земляники крупнее и слаще нет».

Еще ни один прохожий не отыскал в Елабуге могилу Марины Цветаевой, и еще никто не видел плиты из этого стихотворения: «Прочти – слепоты куриной и маков набрав букет, что звали меня Мариной и сколько мне было лет». Здесь уже осадок горечи, предощущение ужаса. А повод появится скоро… Марина посвящает стихи Сереже, своему царевичу. Марина читает стихи в Феодосии, на фоне любимых волн. («Доверься морю! Не обманет. – Плыви, корабль-корабель! Я нянюшка – всех лучше – нянек, всем колыбелям колыбель…Не будет вольным володеньям твоим ни края, ни конца… Испей, сыночек двухнедельный, испей морского питьеца. Испей, испей его, испробуй! Утробу тощую согрей. Иди, иди ко мне в учебу – к пенящейся груди моей!») Изменчивое, ласковое, смертельное море, вольное, неоседланное, неукротимое – это Маринина стихия. Морское имя, морские повадки сирены и русалки.

Но в августе 1913 года умирает Маринин отец, и это ужасно. У ребенка не осталось родителей. Опоры больше не будет никогда. Марина со страстью обустраивает свой домик в Москве, они с Сергеем въедут туда в 1914 году. И Марина покинет его только вместе со страной, в 1922 году. Собачья площадка, Борисоглебский переулок, № 6, второй этаж, кв. № 3. Он стоит и поныне, а музея Цветаевой все нет и нет.

В квартире было семь комнат, витражи, печи с цветными изразцами, красивая лепнина стен. Три года счастья и безмятежности еще оставались у Марины. Она едет в Питер – и в 1915 году, и в 1916-м. Но не может встретиться со своими кумирами – Ахматовой и Блоком.

В 1915 году, в том же Коктебеле, этой вечной кухне (начало ХХ века, 60-е, 70-е) русской интеллигенции и русской богемы, Марина знакомится с Мандельштамом. Два сиротства, две будущих трагедии встретились. В 1915–1916 годах Марина много пишет: «Стихи о Москве» (и Москве она польстила!), «Стихи к Блоку», «Стенька Разин».

В апреле 1917 года рождается Ирина, вторая дочка Марины. Осенью Марина с Сергеем опять едут в любимый Крым, а Катастрофа уже за спиной. 25 ноября Марина возвращается за детьми, чтобы забрать из кошмара, увезти к морю, пересидеть Смуту. Но обратно в Крым дороги нет. Пути отрезаны ножом Октября.

Марина ничего не понимала в политике (так же, как героически и сознательно погибший Гумилев). Но инстинктом гения и человека Света она хорошо поняла большевиков, детей Тьмы. К тому же Сергей Эфрон в январе 1918 года отбывает в армию Корнилова (единственный достойный поступок в его жизни). И здесь Марина становится не то что Ярославной, а Анкой-пулеметчицей, валькирией, летающей над полем боя. Вот зимой 1918 года она знакомится с Маяковским: он красный, она белая, но два поэта врагами не стали. В стране Поэзии нет гражданских войн и идеологических распрей. Тогда же Марина знакомится с Бальмонтом. Здесь и убеждения общие. Возникает долголетняя дружба. Понимает ли Марина, что происходит? Да. Завеса разорвалась, Дева Озера, Фея Моргана с Авалона резко попадает в реальность. Голод, холод, но прежде всего – подлость. Вот апрель 1918 года. «Андрей Шенье взошел на эшафот. А я живу – и это страшный грех. Есть времена – железные – для всех. И не певец, кто в порохе – поет. И не отец, кто с сына у ворот дрожа срывает воинский доспех. Есть времена, где солнце – смертный грех. Не человек – кто в наши дни – живет». Марина довольно много сделала, чтобы не жить, и не ее вина, что большевики стихи не читали – в отличие от фалангистов, которые Лорку убили за «Романс об испанской жандармерии», единственное политическо-поэтическое произведение в его жизни. Цветаева создает великое произведение, на все времена, на век вперед, лучшую историю Гражданской войны: «Лебединый стан» (1917–1921). Здесь нет житейской правды грязи и прозы, как у Булгакова (а он ведь правду написал в «Беге», «Днях Турбиных», «Белой гвардии»; было бы это ложью, не проиграло бы Белое движение). Но в Маринином черно-белом мире белые – без пятен, без червоточины. Рыцари cвета. Боги и Асы. Лебеди. А побежденным нужен миф; живя под красными, нонконформисты страстно любили белых. Эти стихи запретят. Когда до стихов дойдут руки, их прочтут в Самиздате, их будут переписывать от руки. Они выйдут из подполья только в перестройку. «Белая гвардия, путь твой высок: черному дулу – грудь и висок… Не лебедей это в небе стая: белогвардейская рать святая… Старого мира – последний сон: молодость – доблесть – Вандея – Дон».