355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Брюсов » Зеркало теней » Текст книги (страница 1)
Зеркало теней
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 02:06

Текст книги "Зеркало теней"


Автор книги: Валерий Брюсов


Жанр:

   

Поэзия


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Валерий Брюсов
ЗЕРКАЛО ТЕНЕЙ
1909–1912

НА ГРУДИ ЗЕМНОЙ

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь тронет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду!

А. Фет

«Веселый зов весенней зелени…»

Веселый зов весенней зелени,

Разбег морских надменных волн,

Цветок шиповника в расселине,

Меж туч луны прозрачный челн,

Весь блеск, весь шум, весь говор мира,

Соблазны мысли, чары грез,—

От тяжкой поступи тапира

До легких трепетов стрекоз,—

Еще люблю, еще приемлю,

И ненасытною мечтой

Слежу, как ангел дождевой

Плодотворит нагую землю!

Какие дни мне предназначены

И в бурях шумных, и в тиши,

Но цел мой дух, и не растрачены

Сокровища моей души!

Опять поманит ли улыбкой

Любовь, подруга лучших лет,

Иль над душой, как влага зыбкой,

Заблещет молний синий свет,—

На радости и на страданья

Живым стихом отвечу я,

Ловец в пучине бытия

Стоцветных перлов ожиданья!

Приди и ты, живых пугающий,

Неотвратимый, строгий час,

Рукой холодной налагающий

Повязку на сиянье глаз!

В тебе я встречу новый трепет,

Твой лик загадочный вопью,—

Пусть к кораблю времен прицепит

Твоя рука мою ладью.

И, верю, вечностью хранимый,

В тех далях я узнаю вновь

И страсть, и горесть, и любовь,

Блеск дня, чернь ночи, вёсны, зимы!.

1911

НА ВЕЧЕРНЕМ АСФАЛЬТЕ

Мысли священные, жальте

Жалами медленных ос!

В этой толпе неисчетной,

Здесь, на вечернем асфальте,

Дух мой упорный возрос.

В этой толпе неисчетной

Что я? – лишь отзвук других.

Чуткое сердце трепещет:

Стон вековой, безотчетный

В нем превращается в стих.

Чуткое сердце трепещет

Трепетом тонкой струны,

Слышит таинственный ропот…

Шар электрический блещет

Мертвым лучом с вышины.

Слышит таинственный ропот

Сердце, в молчаньи толпы.

Здесь, на вечернем асфальте,

Словно предчувствие – топот,

Даль – словно в вечность тропы.

Здесь, на вечернем асфальте,

Дух мой упорный возрос.

Что я? – лишь отзвук случайный

Древней, мучительной тайны.

Мысли священные, жальте

Жалами медленных ос!

25 июня 1910

«Снова, с тайной благодарностью…»

Что устоит перед дыханьем

И первой встречею весны!

Ф. Тютчев

Снова, с тайной благодарностью,

Глубоко дышу коварностью

В сердце льющейся весны,

Счастье тихое предчувствую,

И живой душой сопутствую

Птицам в далях вышины.

Снова будут сны и радости!

Разольются в поле сладости

Красных кашек, свежих трав.

Слух занежу в вешней прелести,

В шуме мошек, в легком шелесте

Вновь проснувшихся дубрав.

Снова ночи обнаженные

Заглядятся в воды сонные,

Чтоб зардеться на заре.

Тучка тонкая привесится

К золотому рогу месяца,

Будет таять в серебре.

Эти веянья и таянья,

Эти млеянья и чаянья,

Этот милый майский шум,—

Увлекая к беспредельности,

Возвращают тайну цельности

Снов и мира, слов и дум…

1911

«Идут года. Но с прежней страстью…»

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить хочу, я жизнь люблю!

А. Пушкин

Идут года. Но с прежней страстью,

Как мальчик, я дышать готов

Любви неотвратимой властью

И властью огненной стихов.

Как прежде, детски, верю счастью

И правде переменных снов!

Бывал я, с нежностью, обманут

И, с лаской, дружбой оскорблен,—

Но строфы славить не устанут

Мечты и страсти сладкий сон.

Я говорю: пусть розы вянут,

Май будет ими напоен!

Всё прошлое – мне только снилось,

Разгадка жизни – впереди!

Душа искать не утомилась,

И сердце – дрожью жить в груди.

Пусть все свершится, – что б ни сбылось! —

Грядущий миг, – скорей приди!

Вновь, с рыбаком, надежды полный,

Тая восторженную дрожь,

В ладье гнилой, бросаюсь в волны.

Гроза бушует вкруг. Так что ж!

Не бойся, друг! пусть гибнут челны:

Ты счастье Цезаря везешь!

1911

ОБЪЯТИЯ СНОВ

Земная жизнь кругом объята снами.

Ф. Тютчев

СОН

Ты вновь меня ведешь, и в отдаленья, робко,

Иду я за тобой,—

Сквозь сумеречный лес, среди трясины топкой,

Чуть видимой тропой.

Меж соснами темно; над лугом тенью бледной

Туман вечерний встал;

Закатный свет померк на выси заповедной

Даль оградивших скал.

Мне смутно ведомо, куда ведет дорога,

Что будет впереди…

Но если шаг порой я замедляю, – строго

Ты шепчешь мне: иди!

И снова мы пройдем по кручам гор, по краю

Опасной крутизны.

Мир отойдет от нас, и снова я узнаю

Все счастье вышины.

На горном пастбище, меж сосен оголенных,

Сквозь голубую тень,

Мне явится, с крестом среди рогов склоненных,

Таинственный олень.

Ты вскрикнешь радостно; в свои надежды веря,

Ты сделаешь мне знак;

И будет озарен крестом лесного зверя

Вдруг отступивший мрак.

Расслышу с грустью я, как ты, клонясь всем телом,

Прошепчешь мне: молись!

Я руку подыму с привычным самострелом…

Стрела взовьется ввысь…

Вдруг пропадет олень; со стоном безнадежным

Исчезнешь ты; а я

Останусь, как всегда, спокойным и мятежным,

Ответный вздох тая.

7 января 1910

КОШМАР

Эту женщину я раз единый видел.

Мне всегда казалось: было то во сне.

Я ее любил; потом возненавидел;

Вновь ее увидеть не придется мне.

С ней вдвоем мы были где-то на концерте,

Сближенные странно радостной мечтой.

Звуки ясно пели о блаженстве смерти,

О стране, где сумрак, тайна и покой.

Кончилась соната. Мы перебежали

Яркий блеск фойе и залы тихой мглы.

Промелькнули лестниц темные спирали,

Нижних переходов своды и углы.

Наконец, пред дверью, почернелой, низкой,

Словно сговорившись, стали мы вдвоем.

Кто-то мне твердил, что цель исканий близко.

Задыхаясь, тихо, я сказал: «умрем!»

Женщина поспешно дверь открыла. Смутно

Озарились глуби сумрачных углов.

Комната была пустой и неприютной,

У стены направо высился альков.

И движеньем быстрым, – делая мне знаки

Следовать за нею, – женщина вошла,

Распустила косы, хохоча во мраке,

На постель припав, любовника ждала.

Раненное больно, сердце вдруг упало.

Помню вновь проходы, отблеск на стене…

Я вернулся к людям, к свету, к шуму зала.

Мне всегда казалось; было то во сне.

Январь 1910

БЕССОННИЦА

Луна стоит над призрачной горой;

Неверным светом залита окрестность^

Ряд кипарисов вытянулся в строй;

Их тени побежали в неизвестность.

Она проснулась и глядит в окно…

Ах, в полночь всё странней и идеальней!

Как давит бедра это полотно,

Как мало воздуха в знакомой спальне!

Она молчит, и всё молчит вокруг,

Портьеры, дверь, раздвинутые ставни.

И рядом спит ее привычный друг,

Знакомый, преданный, любовник давний.

Он рядом спит. Чернеет борода

И круг кудрей на наволочке белой.

Он равномерно дышит, как всегда;

Под простыней простерто прямо тело.

Луна стоит. Луна ее зовет

В холодные, в свободные пространства.

В окно струится свет, и свет поет

О тайной радости непостоянства…

Встать и бежать… Бежать в лучах луны,

По зелени, росистой, изумрудной,

На выси гор, чтоб сесть в тени сосны,

И плакать, плакать в тишине безлюдной!

Под простыней тревожно дышит грудь,

Мечты влекутся в даль и в неизвестность…

Луна плывет и льет живую ртуть

На сонную, безмолвную окрестность.

10 января 1910

РАДОСТНЫЙ МИГ

…тот радостный миг,

Как тебя умолил я, несчастный палач!

А. Фет

Когда, счастливый, я уснул, она,—

Я знаю, – молча села на постели.

От ласк недавних у нее горели

Лицо, и грудь, и шея. Тишина

Еще таила отзвук наших вскриков,

И терпкий запах двух усталых тел

Дразнил дыханье. Лунных, легких бликов

Лежали пятна на полу, и бел

Был дорассветный сумрак узкой спальной.

И женщина, во тьме лицо клоня,

Усмешкой искаженное страдальной,

Смотрела долго, долго на меня,

Припоминая наш восторг минутный…

И чуждо было ей мое лицо,

И мысли были спутаны и смутны.

Но вдруг, с руки венчальное кольцо

Сорвав, швырнула прочь, упала рядом,

Сжимая зубы, подавляя плач,

Рыдая глухо… Но, с закрытым взглядом,

Я был простерт во сне, немой палач.

И снилось мне, что мы еще сжимаем

В объятиях друг друга, что постель

Нам кажется вновь сотворенным раем,

Что мы летим, летим, и близко цель…

И в свете утреннем, когда все краски

Бесстыдно явственны, ее лица

Не понял я: печати слез иль ласки

Вкруг глаз ее два сумрачных кольца?

1910–1911

НЕИЗЪЯСНИМЫ НАСЛАЖДЕНЬЯ

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья.

А. Пушкин,

ДЕМОН САМОУБИЙСТВА

И кто, в избытке ощущений,

Когда кипит и стынет кровь,

Не ведал ваших искушений,

Самоубийство и любовь!

Ф. Тютчев

Своей улыбкой, странно-длительной,

Глубокой тенью черных глаз

Он часто, юноша пленительный,

Обворожает, скорбных, нас.

В ночном кафе, где электрический

Свет обличает и томит,

Он речью, дьявольски-логической,

Вскрывает в жизни нашей стыд.

Он в вечер одинокий – вспомните,—

Когда глухие сны томят,

Как врач искусный в нашей комнате,

Нам подает в стакане яд.

Он в темный час, когда, как оводы,

Жужжат мечты про боль и ложь,

Нам шепчет роковые доводы

И в руку всовывает нож.

Он на мосту, где воды сонные

Бьют утомленно о быки,

Вздувает мысли потаенные

Мехами злобы и тоски.

В лесу, когда мы пьяны шорохом

Листвы и запахом полян,

Шесть тонких гильз с бездымным порохом

Кладет он, молча, в барабан.

Он верный друг, он – принца датского

Твердит бессмертный монолог,

С упорностью участья братского,

Спокойно-нежен, тих и строг.

В его улыбке, странно-длительной,

В глубокой тени черных глаз

Есть омут тайны соблазнительной,

Властительно влекущей нас…

Ночь 15/16 мая 1910

НА ПЛЯЖЕ

Я видел их. Они вдвоем на пляже

Бродили. Был он грустен и красив;

И не сходила с уст одна и та же

Улыбка. Взгляд ресницами закрыв,

Она шла рядом. Лик ее овальный

Прозрачен был и тонок, но не жив.

Качалось солнце, в яркости прощальной,

Над далью моря. Волны на песке

Чредой стихали, с жалобой печальной.

Играл оркестр веселый вдалеке,

Нарядов дамских пестрота мелькала…

И не было приюта их тоске!

Когда ж заката пышность отблистала,

Замолк оркестр, и берег стал пустым,

Как широта покинутого зала,—

Коснулся их лобзанием святым

Вечерний ветер. С жалобным укором,

В безлюдьи море подступило к ним.

И красный месяц сзади встал над бором,

Провел по волнам яркую черту,

На них взглянул неумолимым взором.

И, взявшись за руки, одну мечту

Постигли оба. Странным счастьем полны,

Вошли в сиянье, кинув темноту.

И долго шли, покорны и безмолвны.

Вода росла и ширилась вкруг них,

Чрез плечи их перебегали волны,

Вдруг нежный ветер горестно затих,

И смолк прибой; лишь лунный взор на страже

Один сиял на небесах нагих.

Все было пусто в море и на пляже,

<1910>

ОФЕЛИЯ

Офелия гибла и пела,

И пела, сплетая венки,

С цветами, венками и песнью

На дно опустилась реки.

А. Фет

Ты не сплетала венков Офелии,

В руках не держала свежих цветов;

К окну подбежала, в хмельном веселии,

Раскрыла окно, как на радостный зов!

Внизу суетилась толпа безумная,

Под стуки копыт и свистки авто,

Толпа деловая, нарядная, шумная,

И тебя из толпы не видел никто.

Кому было дело до лика странного,

Высоко, высоко, в чужом окне!

Чего ж ты искала, давно желанного,

Блуждающим взором, внизу, на дне?

Никто головы не поднял, – и с хохотом

Ты кинулась вниз, на пустой гранит.

И что-то упало, с тяжелым грохотом,

Под зовы звонков и под стук копыт.

Метнулась толпа и застыла, жадная,

Вкруг бедного тела, в крови, в пыли…

Но жизнь шумела, всё та же, нарядная,

Авто и трамваи летели вдали.

1911

СОБЛАЗНИТЕЛЮ

Лишь ты один владеешь ключами

рая, праведный, утонченный,

могущественный!

Г. де Куинси

Ко мне вошел ты. Соблазнитель,

Глаза укромно опустив.

Ты, милосердый победитель,

Со мной был ласков и стыдлив.

Склонив на шею мне несмело

Две нежно-огненных руки,

Ты тихо погрузил всё тело

В истому пламенной реки.

Ты все желанья, всё былое

В моей душе дыханьем сжег,—

И стало в мире нас лишь двое:

Твой пленник – я, и ты – мой бог!

Ты обострил мне странно зренье,

Ты просветил мне дивно слух,

И над безмерностью мгновенья

Вознес мой окрыленный дух.

И всем, во мне дремавшим силам,

Ты дал полет, ты дал упор,

Ты пламя мне разлил по жилам,

Ты пламенем зажег мой взор.

Когда ж воскликнул я: «Учитель!

Возьми меня навек! я – твой!»

Ты улыбался, Соблазнитель,

Качая молча головой.

Сентябрь 1909

Париж

LE PARADIS ARTIFICIEL[1]1
  Искусственный рай (фр.).


[Закрыть]

C'est une beatitude calnae el imniobile.

Ch. Baudelaire[2]2
  Это безмятежное и неподвижное блаженство. Ш. Бодлер (фр.).


[Закрыть]

Истома тайного похмелья

Мое ласкает забытье.

Не упоенье, не веселье,

Не сладость ласк, не острие.

Быть недвижимым, быть безмолвным,

Быть скованным… Поверить снам,

И предавать палящим волнам

Себя, как нежащим губам.

Ты мной владеешь, Соблазнитель,

Ведешь меня… Я – твой! с тобой!

В какую странную обитель

Плывем мы голубой водой?

Спустились лавры и оливы

К широким белым ступеням…

Продлись, продлись, мой миг счастливый,

Дремлю в ладье, у входа в храм…

Чья шея, гибкая, газелья,

Склонилась на плечо мое?

Не упоенье, не веселье,

Не сладость ласк, не острие.

Нет, ничего мечте не надо!

Смотреть в хрустальный небосвод,

Дышать одной тобой, услада

Журчащих и манящих вод!

Все позабыть, чем жил я прежде,

Восторг стихов, восторг любви…

Ты, призрак в голубой одежде,

Прекрасный миг останови!

Пусть зыблют бледные оливы

Тень по широким ступеням.

Я – недвижимый, я – счастливый,

Я предан нежащим губам.

Сверкает чье-то ожерелье

Так близко… Милая, твое?

Не упоенье, не веселье,

Не сладость ласк, не острие…

1909–1911

В ПУСТЫНЯХ

Так вот в какие пустыни

Ты нас заманил, Соблазнитель!

Бесстрастный учитель

Мечты и гордыни,

Скорби целитель,

Освободитель

От всех уныний!

Эта страна – безвестное Гоби,

Где Отчаянье – имя столице!

Здесь тихо, как в гробе.

В эти границы

Не долетают птицы;

Степь камениста, даль суха,

Кустарник с жесткой листвой,

Мох ползучий, седой,

Да кусты лопуха…

Здесь мы бродим, тобой соблазненная рать,

Взорами, в ужасе, даль обводя,

Избегая смотреть друг на друга.

Одним – смеяться, другим– рыдать,

Третьим безмолвствовать, слов: не найдя,

Всем – в пределах единого круга!

Иные, в упорстве мгновенном,

Ищут дороги назад,

Кружатся по пустыне холодной,

Смущающей очи миражем бессменным,

И круги за кругами чертят,

Бесплодно,—

По своим следам

Возвращаясь к нам.

Другие, покорно, на острых камнях

Лежат и грызут иссохшие руки,

Как на прахе брошенный прах,

И солнечный диск, громаден и ал,

Встает из-за рыжих скал,

Из-за грани прежней отчизны,

Страны Любви и Жизни,

Что стала страной – Вечной Разлуки.

У нас бывают экстазы,

Когда нежданно

Мы чувствуем жизнь и силы!

Всё меняется странно:

Камни горят, как алмазы,

Новые всходят на небо светила,

Расцветают безвестные розы,—

Но, быстро осыпаются грезы,

Тупо мы падаем в груды колеблемой пыли,

Тупо мы слушаем ветер,

Еле качающий дремлющий вереск,—

В бессилии…

И тогда появляешься ты,

Прежний, Юный, Прекрасный,

В огненном Маке,

Царь Мечты.

Властно

Нам делаешь знаки,

И, едва наступает тишь —

Прежний, Прекрасный, Юный,—

Голосом нежным, как струны,

Нам говоришь:

«Я обещал вам восторга мгновенья,—

Вы их узнали довольно!

Я обещал вам виденья,—

Вы приняли их богомольно!

Я обещал вам сладости изнеможенья,—

Вы их вкусили вполне!

Поклонитесь мне!»

И, пав на колени,

Мы, соблазненная рать,

Готовы кричать

Все гимны хвалений,

Веселясь о своем Господине:

«Слава, Учитель

Мечты и гордыни!

Скорби целитель,

Освободитель

От всех уныний!

Да будем в пустыне

Верны нашей судьбе!

Вне Тебя нам все ненавистно!

Служим тебе —

Ныне и присно!»

1911

ПОД МЕРТВОЙ ЛУНОЮ

На кладбище старом, пустынном, с сознанием,

полным отравы,

Под мертвой Луною…

К. Бальмонт

В МОЕЙ СТРАНЕ

В моей стране – покой осенний,

Дни отлетевших журавлей,

И, словно строгий счет мгновений,

Проходят облака над ней.

Безмолвно поле, лес безгласен,

Один ручей, как прежде, скор.

Но странно ясен и прекрасен

Омытый холодом простор.

Здесь, где весна, как дева, пела

Над свежей зеленью лугов,

Где после рожь цвела и зрела

В святом предчувствии серпов,—

Где ночью жгучие зарницы

Порой влюбленных стерегли,

Где в августе склоняли жницы

Свой стан усталый до земли,—

Теперь торжественность пустыни,

Да ветер, бьющий по кустам,

А неба свод, глубоко синий,—

Как купол, увенчавший храм!

Свершила ты свои обеты,

Моя страна! и замкнут круг!

Цветы опали, песни спеты,

И собран хлеб, и скошен луг.

Дыши же радостным покоем

Над миром дорогих могил,

Как прежде ты дышала зноем,

Избытком страсти, буйством сил!

Насыться миром и свободой,

Как раньше делом и борьбой,—

И зимний сон, как всей природой,

Пусть долго властвует тобой!

С лицом и ясным и суровым

Удары снежных вихрей встреть,

Чтоб иль воскреснуть с майским зовом,

Иль в неге сладкой умереть!

8 октября 1909

ЗЕРНО

Лежу в земле, и сон мой смутен…

В открытом поле надо мной

Гуляет, волен а беспутен,

Январский ветер ледяной,

Когда стихает ярость бури,

Я знаю: звезд лучистый взор

Глядит с темнеющей лазури

На снежный мертвенный простор.

Порой во сне, сквозь толщь земную,

Как из другого мира зов,

Я глухо слышу, жутко чую

Вой голодающих волков.

И бредом кажется былое,

Когда под солнечным лучом

Качалось поле золотое,

И я был каплей в море том.

Иль день, когда осенней нивой

Шел бодрый сеятель, и мы

Во гроб ложились, терпеливо

Ждать торжествующей зимы.

Лежу в могиле, умираю,

Молчанье, мрак со всех сторон…

И всё трудней мне верить маю,

И всё страшней мой черный сон…

11 ноября 1909

«Цветок засохший, душа моя!..»

Цветок засохший, душа моя!

Мы снова двое – ты и я.

Морская рыба на песке.

Рот открыт в предсмертной тоске.

Возможно биться, нельзя дышать…

Над тихим морем – благодать.

Над тихим морем – пустота:

Ни дыма, ни паруса, ни креста.

Солнечный свет отражает волна,

Солнечный луч не достигает дна.

Солнечный свет беспощаден и жгуч…

Не было, нет, и не будет туч.

Беспощаден и жгуч под солнцем песок.

Рыбе томиться недолгий срок.

Цветок засохший, душа моя!

Мы снова двое – ты и я.

<1911>

«Тяжела, бесцветна и пуста…»

Тяжела, бесцветна и пуста

Надмогильная плита.

Имя стерто, даже рыжий мох

Искривился и засох.

Маргаритки беленький цветок

Доживает краткий срок.

Ива наклонила на скамью

Тень дрожащую свою,

Шелестом старается сказать

Проходящему; «Присядь!»

Вдалеке, за серебром ракит,

Серебро реки блестит.

Сзади – старой церкви вышина,

В землю вросшая стена.

Над травой немеющих могил

Ветер веял, и застыл.

Застывая, прошептал в тени:

«Были бури. Сон настал. Усни!»

<1911>

«Мечты любимые, заветные мечты…»

Мечты любимые, заветные мечты,

Виденья радости – и красоты!

Вы спите, нежные, в расписанных гробах,

Нетленные, прекрасные, но прах.

От ветра и лучей, в молчаньи пирамид,

Таимы, – вы храните прежний вид.

И только я один, по лестнице крутой,

Схожу порой в молитвенный покой.

Вы, неподвижные, встречаете меня

Улыбкой прежде нежившего дня.

Вы мне, безмолвные, спокойствием своим,

Вновь говорите: «Рай недостижим!»

И долго я смотрю на давние черты,

Мечты заветные, мои мечты!

И, скорбно уходя, я запираю дверь,

Храня мой склеп надежд, мой склеп потерь.

Едва коснется день прекрасного лица,

Все станет пепл пред взором пришлеца.

Мой потаенный храм, мой мир былых годов,

Всё станет – ряд расписанных гробов.

Пусть жизнь зовет, шумит, пусть новый вьется стяг.

Я вас храню. Вас не увидит враг.

1910–1911

РОДНЫЕ СТЕПИ

Вновь

Я вижу вас, родные степи,

Моя начальная любовь.

Е. Баратынский

ПО МЕЖЕ

Как ясно, как ласково небо!

Как радостно реют стрижи

Вкруг церкви Бориса и Глеба!

По горбику тесной межи

Иду, и дышу ароматом

И мяты, и зреющей ржи.

За полем усатым, не сжатым

Косами стучат косари.

День медлит пред ярким закатом…

Душа, насладись и умри!

Всё это так странно знакомо,

Как сон, что ласкал до зари.

Итак, я вернулся, я – дома?

Так здравствуй, июльская тишь,

И ты, полевая истома,

Убогость соломенных крыш

И полосы желтого хлеба!

Со свистом проносится стриж

Вкруг церкви Бориса и Глеба.

1910

Белкино

«В полях забытые усадьбы…»

В полях забытые усадьбы

Свой давний дозирают сон.

И церкви сельские, простые

Забыли про былые свадьбы,

Про роскошь барских похорон.

Дряхлеют парки вековые

С аллеями душистых лип.

Над прудом, где гниют беседки,

В тиши, в часы вечеровые,

Лишь выпи слышен зыбкий всхлип.

Выходит месяц, нежит ветки

Акаций, нежит робость струй.

Он помнит прошлые затеи,

Шелк, кружева, на косах сетки,

Смех, шепот, быстрый поцелуй.

Теперь всё тихо. По аллее

Лишь жаба, волочась, ползет

Да еж проходит осторожно…

И всё бессильней, всё грустнее

Сгибаются столбы ворот.

Лишь в бурю, осенью, тревожно

Парк стонет громко, как больной,

Стряхнуть стараясь ужас сонный…

Старик! жить дважды невозможно;

Ты вдруг проснешься, пробужденный

Внезапно взвизгнувшей пилой!

1910–1911

«Большой дорогой, шоссе открытым…»

Большой дорогой, шоссе открытым,

Широкой шиной вздымая пыль,

Легко несется автомобиль.

Смеемся рощам, дождем омытым,

Смеемся далям, где темен лес,

Смеемся сини живых небес!

Поля, пригорки, луга, долинки,

Внезапно – церковь, изб темный ряд,

Мелькают лица, столбы летят…

И на подушках мы в лимузинке,

Куря беспечно, бесплодный взор

Бросаем бегло на весь простор…

25 мая 1911

«На сухой осине серая ворона…»

На сухой осине серая ворона,

Поле за оврагом, отдаленный лес,

Серый молочайник у крутого склона,

Мухомор на кочке, вздутый, словно бес.

Грустно, нелюдимо, пусто в мире целом,

Колеи дороги поросли травой,

Только слабо в небе, синевато-белом,

Виден дым далекий, верно, над избой.

Взором утомленным вижу в отдаленьи

Разноцветный веер недожатых нив,

Где-то есть жилище, где-то есть селенье,

Кто-то здесь, в просторах, уцелел и жив…

Или я чужой здесь, в этой дикой шири,

Одинок, как эта птица на суку,

Говорящий странник в молчаливом мире,

В даль полей принесший чуждую тоску?..

18 июля 1911


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю