Текст книги "Сломанная тень"

Автор книги: Валерий Введенский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Так, помещица Емлякова не могла решить, за кого отдать дочь: то ли за штаб-ротмистра-кавалергарда Уткина, то ли за поручика-кирасира Раскидаева. Уткин привлекал высоким ростом, плюгавый Раскидаев имел крепкое поместье в тыщу душ и домик в Коломне. Окончательный выбор доверили Марфуше, которая, подумав, кинула просительнице зеленый лоскуток и пробормотала: «Гони прочь, опозорит дочь!» А кого гнать, Емлякова с Ириной Лукиничной взять в толк не могли. У Уткина парадный вицмундир белый, у Раскидаева – красный, а повседневные-то у обоих зеленые! Страшная правда открылась через неделю. Дочь, оказывается, согрешила с учителем музыки, щеголявшим в зеленом шелковом фраке.

Слава юродивой ширилась; к особняку Лаевских с самого утра выстраивались очереди страждущих. Домашние начали роптать. В прихожей влиятельные люди, посещавшие Андрея Артемьевича, сталкивались с погорельцами. Это было верхом неприличия! Ирина Лукинична нашла выход: поселила блаженную на первом этаже в дворницкой у черного хода.

– Рыбочка, а ты просвирок не забыла купить? – вспомнила про верное лекарство Ирина Лукинична.

– Смерчем закружило, вьюгой завертело…

– Никак на землю упали?

– Калика ряженый…

– Во дворе?

Марфуша кивнула:

– Схожу, покружу…

Юродивая вскочила со стула и рванулась к двери.

Ирина Лукинична оглядела комнату – только что было не протолкнуться от слуг, а теперь все разбежались. А вдруг злодей во дворе притаился, снова нападет на блаженную! Марфушины ботиночки уже цокали по коридору.

– Илья Андреевич, голубчик! Не в службу, а в дружбу! Сходите с Марфушей! – попросила Ирина Лукинична.

– Конечно!

Заколдовали ей дорогу под венец!

До двадцати годов к Ирине Лукиничне вообще никто не сватался, потом вдруг решился сосед, по старости беззубый, лысый, с грудной жабой в придачу.

Девушка, рыдая, умоляла матушку отказать, та в ответ молча подвела ее к зеркалу. Сутулая, коротконогая, бесцветные глаза на рябом лице, жиденькие волосенки, нос как у любопытной птицы, кривые зубы…

Удрученная зрелищем, девушка утерла слезы и согласилась – на словах – на постылый брак. Но тайком молилась. Молилась Всевышнему, а услышал лукавый! Грудная жаба задушила соседа аккурат перед свадьбой.

К неказистой внешности добавилась слава соломенной вдовы. Отчаянные попытки приискать жениха в других уездах почти ничего не дали. Лишь Максимов, царствие ему небесное, полюбил и посватался, но ему отказали: неприлично беден…

А потом вдруг появился Андрей Лаевский, столичный генерал. Впрочем, ничего генеральского в нем не было: ни поднебесного роста, ни громового голоса, ни аршинных плеч. Андрей Артемьевич походил на ученого, нацепившего по рассеянности военный мундир. Ни одной из сестер предпочтения не выказывал, но обедал столь часто, что сомнений в грядущем предложении не было.

Софья к тому времени тоже была на выданье. Ирина догадывалась, что лишь оттеняет прелести сестры, но втайне надеялась. Красота красотой, но она-то знала: Лаевскому абсолютно, категорически противопоказан брак с Софьей! Неуправляемой и своенравной та была с младенчества, с этаким бесенком в юбке не справится и шекспировский Петруччио! Да к тому же дура! Неужели столичный генерал, адъютант императора этого не понимает?

Ирина жарко молилась. Но Бог ее не услышал. Чуда не случилось. Викторию отпраздновала красота!

Ирина в отчаянии прокляла на веки вечные сестру, ее мужа и их потомство. Побежала к пруду топиться, да не решилась.

Свадьба – украденное у нее торжество – была пышной, с танцами до зари и фейерверками. Отгуляв, молодые укатили в Петербург, оттуда Софья слала восторженные письма; сестра читала их, как сказочный роман. Каменные дома, каменные мосты, даже набережные, и те одеты в камень. Балы, маскарады, платья ценою в поместье, салоны, дачи. Министры и вельможи, о которых в провинции говорили с благоговением, упоминались Софьей вскользь, мимоходом, с пренебрежением.

Эта сказка должна была достаться ей! Ей, ей, а не Софье!

Ирина чахла. Доктора, как водится, не могли найти причин. Родители повезли Ирину в монастырь – авось поможет. За внушительными стенами Ирина обнаружила иную жизнь, свободную от сомнений, страданий, ревности и любви. Желание остаться там было велико. Но были и сомнения.

Кто удержал ее от самоубийства? Бог? Чтобы она стала его невестой? Или дьявол, которому она проклятием открыла свою душу?

Мудрая игуменья уловила колебания девушки и посоветовала все еще раз взвесить.

И лукавый не растерялся – отрезал ей путь в монастырь. Тяжело заболел отец, следом захворала мать. Ирине пять долгих лет пришлось ухаживать за родителями, поддерживать их.

Пару раз их навещала сестра с маленьким Володей. Патриархальная усадьба в эти дни будто взрывалась, даже старики-родители начинали суетиться, забыв о хворостях. Матушка торчала на кухне, чтобы, не дай бог, кухарка Вовочкину кашу не переварила, батюшка читал внуку сказки, Ирина то разыскивала потерянный Софьей в лесу роман, то собирала по оврагам перенос-траву, которая, по мнению сестры, должна была мигом вылечить родителей.

Ненормальной Софья тогда еще не была. Взбалмошной, эгоистичной, нервной – без сомнения, но не сумасшедшей. Свихнулась она после рождения Полины.

Похоронив родителей, Ирина снова заколебалась: идти ли в монастырь? Не осквернит ли она, великая грешница, его стены? В сомнениях прошел год. А потом пришло то письмо…

Буквы на конверте, взявшись за руки, отплясывали, подпрыгивали, носились по строчкам и подмигивали. Дрожащими пальцами сломав печать, Ирина Лукинична достала исписанный бисерным почерком листок. Андрей Артемьевич, ее любимый Андрей Артемьевич, взывал о помощи. Она выехала в тот же день.

Навалившиеся заботы были непривычными и очень тяжелыми, но Ирина жила рядом с мужчиной, которого любила. А Бог ли, дьявол ее к нему направил, было не так уж важно…

Софья не поправится, это Ирина знала точно – их бабушка по отцу тоже сошла с ума после родов. С той никто не нянчился, дед ее просто запер во флигеле и никуда не выпускал. Андрей же Артемьевич верил в медицину, таскал Софью по докторам, терпел измены и насмешки, считая своим долгом сохранение освященного Богом союза.

Каждую ночь Ирина Лукинична ждала, что Андрей Артемьевич придет к ней в спальню. Однако генерал Лаевский ценил в ней друга, помощницу, домоправительницу – кого угодно, только не женщину. Ирина Лукинична маялась, каждый скрип вощеной половицы пробуждал в ней безумную надежду, и только к утру проваливалась в неспокойный сон, где ее несчастную плоть терзали бесы.

Каждый день, иногда и по два раза, она ездила в церковь, в посты даже растительного масла себе не позволяла.

Облегчение пришло сразу, как только Марфуша поселилась в соседней с ее спаленкой комнатушке. Закончились месячные истечения, с ними исчезли и бесы, но любовь к Андрею Артемьевичу ничуть не ослабла; теперь Ирина Лукинична гордилась чистотой их отношений.

Беда пришла, откуда не ждали. В щупленькой Ольге угрозу увидела сразу. Младше Полины, а смотрит на Андрея Артемьевича… Смотрит как влюбленная женщина, как она сама смотрит, да только вот ее взглядов Лаевский никогда не замечал. Теперь уже не бесы, ревность терзала старую деву!

Подумав, Ирина Лукинична решила Змееву выпихнуть замуж.

Глава четырнадцатая

Софья Лукинична вышла из комнаты, чтобы устроить слугам взбучку – почитай, полчаса, как она дома, кофий уже попила, а платье, которое поменяла со скандалом, так и валяется в прихожей!

Ах, какой она закатила скандал в лавке! Визжала, кричала, топала ногами и кидалась стульями! Модистка поначалу спорила, а затем не выдержала, согласилась обменять на любое, невзирая на цену, платье, лишь бы Лаевская побыстрей убралась. Наивная! Софья Лукинична перемерила десяток, пока не остановилось на неоспоримо розовом, cuisse de nymphe effrayée[52]52
  Цвета бедра испуганной нимфы (фр.).


[Закрыть], как высокопарно выразилась дура Сиклер. И эта красота, вместо того чтобы дразнить Полину, пылится в коробке!

Софья Лукинична перегнулась через перила, набрала воздуха побольше, чтобы позычней гаркнуть, но, увидев в прихожей князя Дашкина, про платье вмиг забыла!

– Арсений Кириллович! Какая приятная неожиданность!

У князя кружилась голова, в глазах двоилось, ноги подкашивались, а руки тряслись. Словно из тумана он услышал свое имя, оглянулся по сторонам и только потом догадался, что окликнули его сверху. Лицевые мышцы, закаленные светской жизнью, сами собой изобразили радостную улыбку.

– Как я рада! – Софья Лукинична уже спускалась с распростертыми объятиями. – Наконец-то! Сколько лет, сколько зим!

Князь склонился над ее ручкой, от сладковатых духов у него перехватило дыхание и закололо в груди.

– Я тоже рад! – пролепетал Дашкин, с трудом разогнувшись. – Андрей Артемьевич у себя?

Князь, конечно же, приехал к Марфуше, но считал своим долгом засвидетельствовать почтение хозяину дома.

– Вы разве к нему? – томно спросила Лаевская.

– Нет! То есть…

– Не лукавьте, сколько можно притворяться, скрывать свои чувства! Мы и так потеряли немало лет…

Слова Софьи Лукиничны, как хрустальные бокалы, сталкивались в голове Дашкина и бессмысленно, дисгармонично звенели.

– Андрей Артемьевич дома? – обратился он к швейцару, но Софья Лукинична ответить тому не дала.

– Дома, дома. Я вас сама провожу.

На ступеньках Дашкин едва не упал – Софья Лукинична тянула его вверх с такой силой, что он еле успевал переставлять непослушные ноги. А Лаевскую между тем мучили сомнения.

Дашкин следит за ней, значит, влюблен. Привести его в спальню? Но князь еле ноги волочит. А вдруг испустит дух прямо в объятиях? Неспроста ему Юлия изменяет!

Лаевская остановилась как вкопанная прямо у дверей спальни. Какая же она дура! Дашкин не за ней следил! За собственной женой! Обидно, конечно…

– Так вы к Андрею Артемьевичу, князь? – протянула она.

– Да! – прохрипел Дашкин.

Софья Лукинична круто развернулась и поволокла князя в другую сторону.

– Медленней, медленней, умоляю вас! – задыхаясь, произнес он.

Внезапно Лаевская вспомнила: по словам баронессы Беттигер, князь недавно назвал ее полоумной. Молодец племянник, что ему рога наставил!

Софья Лукинична к вящей радости князя опять остановилась. «Интересно, Тучин еще милуется с Юлией?»

Мозг князя отказывался соображать. Куда его ведут? Как добраться до Марфуши? Один он точно не дойдет: коридор в его глазах то наклонялся вверх, то устремлялся вниз.

Красавец племянник встал перед глазами Софьи Лукиничны как живой. А не устранить ли соперницу?

– Как дела в Сенате, дорогой Арсений Кириллович? – Лаевская снова изменила курс – решила отвести рогоносца прямиком в мастерскую его удачливого соперника.

– Куда мы идем?

– Сюрприз! Как поживает Юленька? Собираетесь ли завтра на маскарад? Правда ли, что там будет император? Давно пора, сколько можно носить траур! Какая глупость, целый год оплакивать матушку! Неужели не понятно, что не всем идет черный? Вот меня он полнит!

Дашкин покорно плелся за нею. Перевел дыхание, пока Софья Лукинична стучалась в какую-то дверь.

– Черт! – выругалась Лаевская, так и не дождавшись ответа. Видно, голубки уже улетели. Ишь, рисовать они учатся! Живые картины изображают!.. Картины! Ах, как хорошо! Еще и лучше! Обойдемся без семейных сцен!

Открыв дверь, Лаевская затолкала Дашкина в комнату с эркером.

– Глядите! – она подошла со свечой к мольбертам.

Дашкину было нехорошо. Перед ним кружились красочные пятна, меняя форму и цвет. В глубине комнаты плескалось море, до князя донесся его соленый запах, он услышал крики чаек, кружащих над прибрежной деревушкой. Нет, не деревушкой – селом, на площади белела церковь. Неужели сбылась мечта и он наконец в Италии? Ой! И Юлия здесь, стоит на вершине холма, такая прекрасная. Как он мог подозревать ее в шантаже? Обвинять в измене?

Лаевская переместила свечу левее. О чудо! Из темноты выплыла еще одна Юлия, еще более красивая и соблазнительная, чем первая. Посмотрела ласково и махнула рукой, словно позвала. Дашкин шагнул.

– Разглядели наконец? – злобно спросила Лаевская.

Почему при виде Юлии он так взволновался? Дашкин зажмурился, затем открыл глаза, снова зажмурился и опять посмотрел на картину. Да ведь она нагая! Такая стыдливая в супружеской спальне, здесь Юлия упивалась своей первозданной красотой и, словно Даная, радовалась золотому дождю. Да она и есть Даная! И Зевс уже тут! Да, тут, за спиной Дашкина, князю видна только сломанная ложем тень. Князь обернулся. Сзади никого, лишь полоска света из коридора пробивается сквозь щелку.

– Что вы там забыли? – раздался резкий голос Лаевской.

Приятные видения вдруг исчезли. Князь вернулся к неприглядной реальности: перед ним стояла Софья Лукинична со свечой, освещавшей картину на мольберте, на которой – о боже! – действительно была изображена голая Юлия! Сомнений никаких, пикантную родинку меж грудей князь любил целовать. Рядом другая картина: тоже Юлия, но одетая, стоит на прибрежном холме.

– Что это?

– Подмалевок, набросок к картине. Правда, мой племянник гений? Вот, хотела похвастаться, – в голосе генеральши за фальшивой гордостью сквозило неподдельное злорадство. – Глядите, как ловко он изобразил себя, сразу и не узнаешь.

Лаевская ткнула пальцем в сломанную тень Зевса.

– Убью! – тихо произнес князь.

– Кого, Арсений Кириллович? – игриво откликнулась Софья Лукинична. – Не меня, надеюсь?

– Обоих убью! – князь, сжав кулаки, шагнул к холсту.

– Не трогайте шедевр! – Лаевская загородила дорогу. Князь, налетев на Софью Лукиничну, уткнулся носом в теплую грудь и неожиданно разрыдался.

– За что? Почему?

– Неблагодарная тварь! – поддакнула Лаевская.

Князь всегда кривился, когда слышал, как грешники осуждают других грешников, но сейчас сочувствию обрадовался.

– Что мне делать, Софья Лукинична? Как жить дальше?

– Что делать, что делать…

«Не князь, а мямля какая-то. За женой смотреть!» – чуть не сорвалось у Софьи Лукиничны.

– Не знаю, что и посоветовать… – затянула издалека Лаевская.

– Я знаю, что делать! Я мужчина и дворянин, черт побери! Я вызову его на дуэль!

– Что? – Софья Лукинична этот вариант совершенно упустила из виду. Еще чего не хватало! А вдруг попортит племянника? Один такой рогоносец взял да и прострелил сопернику причинное место! – Не стоит этого делать, Арсений Кириллович, дорогой! У вас руки дрожат, а Тучин отлично стреляет! По дороге в Петербург уложил какого-то поляка. Просто так, из-за карточной ссоры.

– И ему сошло с рук?

– Конечно! У него масса покровителей!

Князь зарычал.

– Мой вам добрый совет, не связывайтесь! Увезите лучше княгиню в поместье, живите там круглый год в тишине и спокойствии.

– Знаете, я и сам об этом думал.

– Вы в карете приехали?

– Да.

– Даже не распрягайте! Сажайте свою благоверную – и скачите во весь дух!

– Да, да! Вы правы! – закивал Дашкин.

– Давайте я вас провожу!

Дашкин хоть и медленно, но все-таки соображал:

– А как же письмо?

– Какое письмо?

– Письмо! Письмо! – заладил Дашкин. – Мне нужно письмо.

– Хорошо, я вам напишу.

– Марфуша…

– Зачем вам эта дура? Если про будущее узнать хотите, погадайте у майорши, у которой комнату сняли.

– Откуда вы знаете?

– Я про вас все знаю! И про будущее ваше расскажу. Пойдемте, пойдемте…

Лаевская подхватила опешившего князя под руку и потащила в коридор.

Марфуша достала из ридикюля ключи, Тоннер поднес свечу к замкам.

– Перевешены! – вскрикнула она. Ключи жалобно звякнули в задрожавшей руке.

– Простите? – не понял Тоннер.

– Не на своих местах! – без всяких прибауток пояснила Марфуша, ткнув поочередно ключом в два самых больших замка. Подобные Тоннер видел лишь раз, на таможенном складе.

– А остальные? – поинтересовался Илья Андреевич.

– Остальные правильно висят! – Марфуше от волнения не удавалось попасть ключом в прорезь верхнего замка.

– Давайте я!

Замки давно не смазывались, пришлось с ними повозиться. Как только Тоннер распахнул дверь, блаженная кинулась внутрь. Илья Андреевич шагнул за ней. Свеча осветила беспорядок: кровать не застелена, на столе крошки, на полу валяются тряпки и нитки.

– Вас ограбили? – предположил Тоннер.

– Не знаю!

– Но здесь беспорядок…

– Так и было. Натура у меня такая…

Тоннер пожал плечами. Из какого она, интересно, сословия? Крестьянка? Нет! Руки у нее, как у того калики, белые, трудом не испорченные. Купчиха? Да они таких слов, как «натура», сроду не слыхивали. Дворянка? Мещанка? Надо подумать!

Марфуша тем временем достала из-под подушки валик и внимательно оглядела швы. Слава богу, все в порядке.

– Нет! Не ограбили! Все на месте!

– Но ведь замки перевешены! Вы сами сказали!

– Замки? – блаженная задумалась. – Я, видно, сама их перепутала, когда комнату закрывала.

Тоннеру почудился скрип половицы. Он сделал Марфуше знак, чтобы та замолчала, и выскочил на лестницу. Свеча горела тускло, в двух шагах ничего не было видно.

– Кто там? – крикнула Марфуша.

– Вроде никого. Послышалось!

Вернувшись в комнату, Тоннер увидел, что Марфуша сунула валик обратно под подушку, сидит на кровати и улыбается.

– Мы с вами за просвирками собирались, – напомнил Тоннер.

Блаженная наморщила лоб:

– Не найдем, темно во дворе!

– Лампу возьмем. – Тоннер взял со стола масляную лампу, зажег ее свечой и двинулся к выходу. – Пошли!

Марфуша задумалась.

– Идете или нет?

Оставаться одной было страшно. Марфуша приняла соломоново решение – вытащила валик и прижала к груди.

– Заночую у дуры-матушки. Лягу на пол, положу под голову, – пояснила она, кивнув на валик.

Они заперли дверь на все замки и спустились по вонючей лестнице на первый этаж. Приказания в доме исполнялись медленно, массивная дверь на скрипучих петлях была все еще открыта.

Выйдя во двор, Тоннер сразу позавидовал Марфуше: ей в клоке было не так холодно, как ему во фраке.

– Где, говорите, напали на вас?

– У кустов!

Марфуша повела Илью Андреевича мимо каретных сараев и конюшни к калитке. Там действительно росли чахлые кусты, возле которых после долгих поисков был найден сверток. Развернув влажную бумагу, Тоннер обнаружил, что и просвирки намокли. Илья Андреевич выругался, забросил их подальше и заторопился обратно – он совсем замерз. Марфуша еле за ним поспевала.

Однако дверь черного хода оказалась закрыта; как Тоннер ни стучал и ни кричал, она не отворилась. Пришлось вернуться к калитке, дойти до переулка, упиравшегося в Фонтанку, спуститься к речке, а потом по набережной трусить к парадному входу.

Швейцар очень удивился, завидев мужчину во фраке, но, узнав в его спутнице Марфушу, кинулся ей навстречу. Блаженная испугалась и спряталась за спину Тоннера. Что сегодня за день, все на нее бросаются!

– Благослови, матушка! – и швейцар плюхнулся на колени.

Признав Филиппа Остаповича, Марфуша успокоилась и быстро его перекрестила.

– Скажи, не случилось ли что с Пантелейкой? – спросил швейцар.

Блаженная наморщила лоб.

– Чаи пьет, баранки гнет, сахарком закусывает.

– Где?

– У людей хороших, собой пригожих! – торопливо проговорила Марфуша – она тоже успела изрядно продрогнуть.

– Верно, у меня дома сидит, меня дожидается, а Данила с Катей его потчуют, – предположил Тоннер.

– Кто это – Данила с Катей? – строго спросил Филипп Остапович.

– Мои слуги!

Князь Дашкин до прихожей доплелся с превеликим трудом – к физическим мукам добавились душевные. Но, увидев ненавистного врага, он преобразился, словно старая цепная собака: глаза налились кровью, члены распрямились, голос обрел прежнюю мощь.

– Попалась, сука! – он бросился к Марфуше. – Отдавай письмо!

Юродивая вцепилась в свой валик, от испуга не в силах даже пищать. Князь принялся ее бесцеремонно ощупывать, а затем вырвал ридикюль и начал в нем рыться. Филипп Остапович, вошедший в дом последним, увидев такое, сразу оттолкнул оторопевшего Тоннера, подскочил к князю, схватил его за шкирку, поднял, как пушинку, и неминуемо бы шмякнул об пол, но в брыкающегося Арсения Кирилловича вцепился Илья Андреевич:

– Это князь Дашкин! Отпустите его!

– Отойди! – швейцар кинул на Тоннера безумный взгляд.

– Это князь Дашкин! – заорал Илья Андреевич. – Поставьте его на пол. Он ранен.

На виске Арсения Кирилловича красовался огромный синяк. От резкого рывка князя замутило, он прикрывал рот рукой.

– Что случилось? – раздался голос с лестницы. Андрей Артемьевич с Ольгой прервали очередное сражение ради ужина, но никого в столовой не нашли.

– Его сиятельство князь Дашкин! – доложила Софья Лукинична, которую Тоннер и не заметил в суматохе.

– Добрый день, сударыня! – кивнул он.

– Ах, это снова вы? Я рада! – Софья Лукинична протянула Тоннеру руку для поцелуя.

– Приветствую вас, Арсений Кириллович! – помахал рукой Лаевский. – Филипп Остапович! Отпустите его сиятельство, прошу вас!

Швейцар нехотя повиновался. Отпущенный Дашкин постоял секунду, потом согнулся и упал на четвереньки. Его вывернуло на пол светло-желтой слизью.

Андрей Артемьевич, поддерживаемый Ольгой, спускался по лестнице.

– У князя потрясение мозга, – быстро определил Тоннер, заглянув в зрачки Дашкина и внимательно осмотрев синяк.

– А вы, собственно, кто? – спросил забывчивый Андрей Артемьевич.

– Доктор! Илья Андреевич! Он вчера у нас ужинал, – напомнила Ольга.

– Ах да! Добрый вечер! Богатым будете! Не признал-с! Как поживаете?

– Спасибо, господин генерал, отлично. А князю надо немедля в постель!

– Куда бы его положить, Оленька? – растерялся Лаевский.

– Домой… – высказал свою волю князь.

– Он недалеко живет, – вспомнил Тоннер, – довезем. Только вот на чем? Эй, как вас там…

– Филипп Остапович!

– Поймайте экипаж.

– Карета… – еле слышно напомнил князь.

– Точно, – вспомнил швейцар, – его сиятельство на карете прибыли, на той стороне стоит, сейчас крикну, чтоб подогнали.

Марфуша присела на стульчик отдышаться.

– Мне нужен нашатырь и спирт, пошлите за моим саквояжем, – попросил Тоннер.

Софья Лукинична дернула шнурок колокольчика.

На звонок прибежал Тихон.

– Принеси мой саквояж, он в комнате Ирины Лукиничны, – коротко отдал приказание Тоннер.

– Доктора… – прошептал князь.

– Я доктор. Тоннер моя фамилия. Вы можете встать?

– С трудом! Вы поедете со мной?

Софья Лукинична повела плечами. Отъезд Тоннера не входил в ее планы.

– Ах! Я тоже плохо себя чувствую! – она схватилась за голову. – Меня тоже тошнит!

– Давно? – спросил Тоннер.

– С самого утра!

Вот незадача! Неужели морфий?

– Приступ! Приступ начался! – опять крик сверху, на этот раз Глашкин.

– Ванну согрели? – громко спросил Тоннер.

– Да!

– Пусть барыня ложится! А микстура?

– Принесли!

– Столовую ложку! – скомандовал Тоннер и на всякий случай уточнил: – Внутрь!

Ехать с Дашкиным или оставаться здесь? Тоннер не знал, что ему делать.

– Калика ряженый! – внезапно закричала Марфуша. Как раз вошел Петруха, камердинер князя. – Держи его!

Филипп Остапович схватил Петруху за шкирку, как пять минут назад держал его хозяина.

– Клянусь Христом Богом, не я, – лепетал несчастный, силясь ударить швейцара ногой в колено.

– Что происходит? – строго спросил Андрей Артемьевич.

– Какой-то мерзавец напал сегодня на Марфушу, – пояснил швейцар и уточнил у блаженной: – Он?

– Не я, не я! – бормотал Петруха.

– Он со мной целый день был, – нашел в себе силы заступиться за верного холопа Дашкин.

– Отпустите человека. Что за манера всех хватать! – закричал на швейцара доктор.

Швейцар поглядел на Андрея Артемьевича. Тот кивнул.

– Как скажете! – нехотя выпустил Петруху Филипп Остапович.

– Проводите князя в карету, – скомандовал камердинеру Илья Андреевич и обратился к швейцару: – А ты шубу на него накинь. Холодно!

– Слушаюсь!

– И мою подай!

Софья Лукинична грохнулась на пол.

– Что за черт! – не сдержался доктор. Подскочил к Лаевской, похлопал ее по щекам. – Где саквояж?

– Несу, несу, – со всех ног по лестнице бежал Тихон.

С превеликим трудом Софье Лукиничне удалось задержать дыхание, когда к ее носу поднесли нашатырь.

Тоннер почесал затылок. Притворяется? А вдруг нет? Что делать?

– Вы же не бросите Софушку? – заволновался Лаевский. – Она жива?

– Несомненно!

Со второго этажа донеслись крики Ирины Лукиничны.

Тоннер решился:

– Отнесите Софью Лукиничну в спальню, – приказал он Тихону. – Я сбегаю к Ирине Лукиничне и сразу вернусь.