Текст книги "Замок воина. Древняя вотчина русских богов"

Автор книги: Валерий Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

6

Я собирался открыть следующий тетрадный лист. Но в этот момент из тетради выпала страничка серой бумаги, очевидно, просто вложенная в неё. Я взял лист и прочёл текст:

«…по всем пересекающимся точкам здания заложены коробки с серебряными мелкими дисками по указанию архитектора Краснова, которые предварительно были… (слово неразборчивое) шаманкой Шариде.

Что и исполнено.

Заговор на невозможность разрушать строение во все времена на его вечную сохранность».

К этому серому листику был приклеен другой, из белой и более плотной бумаги. Вот что там было написано:

«Желаю использовать при исполнении витражей дома образ соколиного глаза, что есть символ Коккоз. Моё внимание обращаю в сторону указаний со стороны Шариде. Её устные распоряжения считать истиной, как бы если исходили от меня. Полностью и беспрекословно доверяю её чувствованию ситуации. Во избежание кривотолков прошу лично проследить за сим своего помощника Грекова. Доверяю ему целиком и полностью и вверяю ему Шариде в полное распоряжение».

Вот и всё – подписи тоже нет либо она отрезана ножницами. Насколько я мог понять, текст верхней части бумаги принадлежал руке Грекова, а тот, что был подклеен снизу, судя по тону, скорее всего, имел «княжеский след», хотя нигде здесь имя Феликса Феликсовича-старшего не «засвечено».

Понял я и другое. Данная переписка имела место быть ещё до начала строительства усадьбы Юсупова в Коккозах. И выходит – до момента появления Василия в Коккозах. Он попросту не мог знать, что Сулима играла при «зачатии» строительства какую-то важную роль. Что же касается Шариде то она вообще была там чуть ли не главной. Вот так открытие…

Конечно, обращали на себя внимание обстоятельства, связанные с положением Шариде. Очевидно, она была гонимым человеком, возможно, находилась в заточении. И спасая себя, эта женщина пошла на контакт с людьми князя Юсупова. Наверное, условием её освобождения и были те неоценимые данные, которые она представляла. После перепроверки выяснилась правота Шариде и… вот она уже в Коккозах.

Замечательная история, которую я придумал сам, исходя из обрывочных сведений, почерпнутых из старой «юсуповской» тетради, порядком тронула моё сердце. Но почему дед Василий так боялся её? Женщину по имени Шариде мне даже стало жаль. Странно.

Ведь этой женщине, судя по всему, очень доверяли.

Тут же вспомнился эпизод из собственной жизни. Мы с отцом строили гараж. И когда заливали фундамент, кто-то посоветовал нам бросить в углы по монете. Мол, так гараж больше постоит и стены не развалятся. Я думал, это шутка такая. А вот отец… Он посмеялся над предложением, но затем в четыре угла фундамента гаража десятикопеечные монеты все же положил.

И вот теперь я узнаю, что подобное применялось и раньше. Интересно, есть ли в этом смысл? Гараж наш стоит, впрочем, как и другие гаражи. Есть ли в этом «заслуга» монет, не знаю. Стоит и охотничий замок Юсупов, хотя и пережил он революцию, и сильнейшее крымское землетрясение, и Великую Отечественную войну. Но можно ли говорить, что выстоять ему помогли серебряные диски, заложенные в углы фундамента? У меня ответа нет…

Конечно, я обратил внимание ещё на один факт. В текстах шла речь о том, что сама усадьба построена на месте более древнего строения. А указанные Шариде точки, где спрятано «нечто», обозначены крестиками. И на этих отметках появились постройки либо были устроены фонтаны. Как я понял, таким образом архитектор Краснов как бы возродил древность в современном архитектурно-парковом ансамбле.

Нет ничего предосудительного в бережном отношении к старине. И действия строителей можно в тот момент было бы лишь приветствовать. В нынешнее время вряд ли проявляли бы подобную заботу…

Но меня волновало другое. Чувствовалось, что на способности Шариде здесь уповали. Шариде явно дорожили. Почему? Возможно, речь шла не о ней лично, а об открытых ею тайнах? И интерес к ней всецело относился к древним временам и особенностям данной местности, на которые возлагались кем-то большие надежды. Если моё предположение считать верным, тогда напрашивается связь со знаком этого места – «глазом». Как там написал Юсупов: «…желаю использовать при исполнении витражей образ соколиного глаза. Что есть символ Коккоз…».

Тут же мне пришло в голову сравнение: символы «глаз» и «змея» относятся к одной эпохе. Если так, тогда становится более понятной логика строителей юсуповской усадьбы. Я подумал, что её устройство будто под кальку повторяет древний механизм, который, возможно, в будущем каким-то образом можно будет запустить.

Я видел стену на Мангупе со знаком змеи, исследовал юсуповский охотничий замок, любовался красотой царского дворца в Ливадии. Но зачем мне всё это надо? Почему прошлое должно воплотиться будущим? Хотя не так: чтобы прошлое именно и стало будущим!

Что же, выходит, кому-то заранее было известно будущее?

От сделанного открытия мне стало дурно. Неужели я не ошибаюсь! Но подобное ведь невозможно! Просто я, наверное, в своих рассуждениях допустил неточность и они пошли по ложному пути.

Как наивен я тогда был! Мне не были известны не то что предсказания, касающиеся ХХ и XXI веков, но даже имена предсказателей. Да что имена! Я не ведал, что подобное вообще возможно! Как так: увидеть будущее! Да ещё подкорректировать его по своему разумению? Ну уж нет, подобное никому не под силу!

Наверное, в силу своих ограниченных знаний, которыми я обладал, мои размышления о предназначении юсуповского охотничьего замка зашли в тупик. К сожалению, рядом со мной не нашлось человека, который бы смог мне как-то помочь.

7

Я продолжал листать тетрадь, находя в ней весьма любопытные факты. Вот хотя бы один из них. Привожу текст почти дословно:

«Совершенно секретно, его превосходительству. Довожу до вашего сведения, что основная часть планируемых работ выполнена на 60 процентов. Однако в виду чрезвычайной ситуации продолжение работ приостановлено.

Препятствия, кои возникли в процессе производства работ, непреодолимы в физическом и моральном плане. А именно: произошёл обвал, коий погрёб под себя троих рабочих. Четвертый свидетель происшествия утверждает, что увидел перед собой большую округлую нишу, обработанную диким камнем, в центре коей возлежал огромный молот (или секира) необычного блеска.

С его слов записано:

«Один из рабочих прикоснулся с целью приподнять. Произошло обрушение. Я едва успел отскочить в сторону. Состояние моё крайне возбуждённое. Едва не случился разрыв сердца. Благодарю Бога, что остался жив».

И чуть ниже приписка:

«Инженер Иосиф Савинков спускался для контроля. Штреки забоя обрушены, глухо забиты землёй. Прошу вашего разрешения приостановить работы на данном участке навсегда. Место дьявольски непростое.

Предчувствую новые жертвы в виду непознанности данного явления. Вижу смысл происходящего в древнем значении сего места. Его сугубо негативном влиянии на окружающую действительность. Из чего делаю вывод моей нижайшей просьбы закрыть проект».

Ниже стояла подпись, весьма неразборчивая, но начальная «К» указывала, что весь текст мог принадлежать архитектору Краснову. Впрочем, он не единственный, у кого фамилия начиналась на эту букву. Дело не в этом. Почему данная докладная записка не была отправлена по назначению? Или это черновой вариант, оставленный на всякий случай? Впрочем, отвечать на эти вопросы было некому.

Главное, текст был для меня ясен. Фамилию «Савинков» я уже слышал от деда Василия, а то, что там имелись подземные ходы, я и сам отлично знал. Сомнение вызывало лишь сообщение о странном предмете, обнаруженном в толще гор. Как можно в земле точнёхонько выйти на него? Наверняка здесь без Шариде не обошлось…

Обращает на себя внимание явная осторожность, если не сказать опасение автора записки относительно странностей, связанных с наличием чего-то непознанного, потустороннего. В прошлом году и мы с Вовкой столкнулись с его проявлением. Тогда такой страшный металлический скрежет послышался в подземельях, что мы как пробки вылетели оттуда.

И вдруг до меня дошло. Какие же мы беспечные! Так легкомысленно полезли под землю. Нас вполне могло завалить. Судя по всему, там действительно, живёт невидимая, непонятная сущность… Как здесь написано: «…Место дьявольски непростое…».

Тогда мне вдруг вспомнился эпизод из собственной жизни. В мой день рождения отец решил преподнести своеобразный подарок. Он взял меня с собой на рыбалку. Тогда мне было немногим более десяти лет, и само слово «рыбалка» вызывало во мне восторг. В это время мы отдыхали на море в небольшом курортном посёлке, где была неплохая лодочная станция.

Отплыв от берега на достаточное расстояние, мы вдруг заметили, что волна стала круче, хотя синоптики на этот день обещали штиль. Вскоре поднялся довольно сильный ветер. В тот момент я по малости лет угрозы своей жизни не почувствовал. Было лишь интересно наблюдать, как лодка то поднималась на волнах, то опускалась вниз. Лишь когда отец заставил меня напялить спасательный жилет, я стал понимать, в каком положении мы оказались.

Рядом вздымались на волнах лодки других рыбаков. И вдруг одна из них черпнула бортом воду, а в следующее мгновение… Я не верил собственным глазам – опрокинулась! Люди как сумасшедшие закричали и стали судорожно цепляться за её выступающий из воды киль. Хорошо, что она оказалась деревянной и не пошла ко дну – это спасло рыбакам жизнь.

Вскоре со спасательной станции приплыл небольшой катер, который вызволил горе-рыбаков из морской беды.

Остальные лодки должны были добираться до берега самостоятельно. Мой отец молча грёб, стараясь не подставить борт набегающей волне. Было видно, как ему тяжело, но в данной ситуации нам никто не мог помочь.

Я всё время смотрел на берег, но из-за волн, которые то возносили нас на гребень, то роняли в бездну, всё никак не мог понять: приближаемся ли мы или удаляемся, а быть может, стоим на месте.

Борьба с морем продолжалась час, а может, и два. Не знаю. На часы никто не смотрел. Лишь когда нос лодки коснулся спасительного деревянного причала, я смог спокойно вздохнуть. И тогда только я увидел ладони отца. Они все были в крови.

Почему вспомнился именно сейчас этот крошечный эпизод из моей собственной жизни? Да потому, что у меня появилось ощущение, будто бы я сейчас нахожусь в лодке и не могу понять, приближаюсь ли я к берегу или удаляюсь от него. Берег – это и есть разгадка тайн юсуповского охотничьего замка. Чем больше у меня накапливалось фактов, тем более сложным становилось осознание значимости этого места. Какова роль самих владельцев в выборе места под усадьбу? Как проявилось влияние глубокой древности на людей, живших тогда?

Я листал тетрадь, и меня, как на волнах, то поднимало вверх догадкой, то стремительно сбрасывало вниз разочарованием. И казалось, сколько ни греби, до берега никогда не доберёшься, слишком он далёк и недоступен.

Странная тетрадь оказалась в моих руках. Некоторые листы в ней были вырваны. Зато в других местах явно просматривались вклейки или вложенные бумажные странички. Как будто кто-то специально одну информацию изымал, а другую – добавлял. Я не мог понять, чья же всё-таки это была тетрадь. Больше всего склонялся к авторству управляющего Грекова. Но мне крайне сложно было определиться со значимостью этого человека. Дед Василий рассказывал о нём крайне скудно.

Кое-где были рисунки. Очень простые, я бы сказал, примитивные. Чувствовалось, тот, кто их делал, весьма неумелый художник. Они выполнены на скорую руку, быстро-быстро… Может быть, тот, кто их делал, боялся быть уличенным в этом. Не исключено, что «сверху» поступило распоряжение, запрещающее фиксировать на бумаге обнаруженное в земле? Таким именно образом соблюдалась конспирация, исключающая отток ценной информации. А почему и нет?

Я помногу раз возвращался к прочитанным текстам и подолгу изучал каждый рисунок. Старался припомнить всё, что видел в подземельях юсуповского замка. Увеличил, насколько позволяла бумага, фотографии технических чертежей, сделанные год назад. Вспоминал беседы с дедом Василием…

Но пока совершенно не понимал, приближаюсь я к спасительному берегу или по-прежнему болтаюсь в штормящем море бесконечно далеко от него?

8

В Крым в следующий раз я приехал на зимние каникулы. Как всегда, остановился у своей престарелой родственницы в Севастополе. Но здесь я надолго не задержался. Все мои помыслы были связаны со Счастливым. Туда я отправился уже на следующий день, благо из Севастополя в это село существовал прямой автобусный маршрут.

Дел Василий, когда меня увидел, воскликнул: «О! Ильюша приехал».

– Не Ильюша, – поправил я старика, – Кириллом меня зовут.

Старик ничего не ответил, очевидно, пытаясь совместить в голове Ильюшу и Кирюшу как одно целое. А затем сказал:

– Вишь, сколько снега навалило!

Я согласился. Снег в горах всегда вызывал в моей душе восторженное состояние. А в таком экзотически красивом месте…

Мы вошли в дом, точнее – на веранду, где было достаточно прохладно. Окна покрылись морозной резьбой, создавая иллюзию ледяного дома. Я поставил на такой же ледяной стол свой студенческий дипломат, который, впрочем, здесь смотрелся явно чужеродно, и переступил порог, ведущий в жарко натопленную комнату.

– Располагайся, – предложил дед Василий.

Пока я усаживался, он стал рассказывать о своём житье-бытье, жалуясь на снег, больные ноги и бессонницу. Мне стоило большого труда перевести нашу беседу в нужное для меня русло.

Но разговор явно не клеился. Дед Василий перескакивал с одной темы на другую, часто путался в воспоминаниях, либо повторял то, что я уже слышал в свой предыдущий приезд (точнее, приход) к нему.

Наконец я сказал:

– Я долго думал о Сулиме.

Дед Василий насторожился.

Тогда я продолжил:

– Мне кажется, человеком она была необычным и обладала колдовскими чарами, как и её мать.

– Обладала, – согласился мой собеседник, – она могла любого мужчину к себе приколдовать. Я знаю…

– Нет-нет, я о другом говорю. У неё имелись сверхспособности, как и у Шариде.

Дед Василий внимательно посмотрел на меня, пожевал беззубым ртом, как будто там был хлебный мякиш, а затем сказал:

– Пойдем!

Не говоря больше ни слова, он оделся теплее, запустил ноги в высокие чёрные валенки, обутые в такие же чёрные галоши, и первым вышел на улицу. Конечно, я последовал за ним, хотя ничего не понимал. Куда мы идём? Может быть, он меня выпроваживает, как мальца, который бесцеремонно вторгается в его святая святых?

Снег приятно скрипел под ногами, но идти по узкой тропинке было непросто. То, что летом называлось улицей Ленина, сейчас, зимой, превратилось в невесть что. Кучи снега, узкая и скользкая колея, которую пробили большегрузные автомобили, а рядом узкая тропинка… Деду Василию идти по ней было особенно сложно. Он цеплялся деревянным костылём за углы придорожных камней и тяжело ступал своими громадными валенками в утоптанную снежную массу.

Наконец мы подошли к небольшому проулку, устремлённому куда-то вверх. Здесь снег был девственно чист. Лишь еле видимая тропинка, оставленная людскими ногами, да робкие следы собачьих лап, пересекавшие её в разных местах, слегка портили снежную идиллию.

Мы пошли по этой тропинке, как вдруг из боковой калитки вышла женщина средних лет.

– Здравствуй, дед Василий, – сказала она.

– Здравствуй, Шура, – прошамкал в ответ старик. – Ты куда собралась?

– Да в магазин собралась. А ты не к нам ли?

– Нет, я сюда…

Он указал своим костылём на засыпанную снегом калитку. Очевидно, здесь жили соседи женщины Шуры…

– Дома-то они?

Шура утвердительно кивнула головой и молча указала на грязно-серый дымок, что медленно поднимался из трубы. Как видно, хозяева только что затопили печь.

– Открывай калитку! – почти приказал мне дед Василий.

Я растолкал в разные стороны снег и отодрал прилипшее дерево калитки от металлического столбика. Было видно, что ей уже несколько дней не пользовались. Миновав несколько метров целины, мы оказались в центре небольшого узкого дворика. Слева от меня был вырыт ров, по которому журчал ручеёк. Впрочем, журчал ли? Справа возвышался крутой откос. Чувствовалось, что для двора место не самое удобное, но тем не менее люди здесь жили…

Сам же дом чем-то был похож на тот, в котором проживал дед Василий. Тоже двухэтажный, и лестница на второй этаж – с улицы, только здесь каменная, точнее, отлита из бетона. В целом это был типичный татарский дом, каких в сёлах я видел достаточно.

– Это дом Сулимы! – вдруг сказал дед Василий.

От услышанного я буквально остолбенел. Как здесь, в Счастливом, может быть дом Сулимы? Возможно, я ослышался или дед Василий решил меня разыграть…

Старик не дал мне опомниться и стал быстро (для его-то возраста) рассказывать историю этого дома. Оказывается, после рождения Сулимой ребёнка Юсупов-старший затеялся построить этот дом. Сулиме с её младенцем по целому ряду причин находиться в Коккозах было нельзя. Вскоре началась война, и строительство замедлилось. Лишь в 1918 году Сулима вместе с Ибрагимом перебрались сюда окончательно.

– Ибрагим – это её сын? – догадался я.

– Сын… – подтвердил старик.

– А откуда же вам известна эта история? – вдруг вырвалось у меня. Вы же сами мне рассказывали, что уехали из Крыма, а после – вас призвали в армию…

– Так от дяди Ивана же! – как само собой разумеющееся сказал старик. – Это же я уехал. А он остался. Всю войну с Германией был в Коккозах. Его на фронт не взяли – по годам не подходил. Вот он и жил у князя. Сторожем был, садовником – если надо. Ну и, конечно, если где камень класть… Незаменимый человек.

Почитай, всю революцию и гражданскую здесь околачивался. Видел, как Врангель уходил из Крыма. А затем пришла советская власть. Иван им не приглянулся, не взяли в свою партию. А может, сам не захотел. Когда юсуповский дом стали грабить, не выдержал он и покинул Коккозы. Говорил мне – сердце ныло от жалости. Зачем растаскивать добро? Ну, прогнали князя – сами теперь живите. Так нет же! Почитай, всё, что внутри было, вынесли. Хорошо, что сам дом устоял, по камушкам не разнесли…

Я слушал дедов рассказ и вспоминал обнаруженные мною тексты в старой тетрадке. Может, и в самом деле заклинание Шариде и древние серебряные диски, вложенные в углы фундамента юсуповского дворца, сыграли свою роль, не допустив его разру-шения.

– Мы с дядей Иваном увиделись уже при Советах. Я с гражданской пришёл, а он из Крыма вернулся. Радости от встречи не было предела! Думал же, что вовсе не свидимся… Столько людей тогда сгинуло.

Вот тогда-то он и рассказал мне об этом доме. О судьбе Сулимы. Дядя же и помогал ей строить… Сама-то она, хоть и наделена была княжеским рублём, да в нашем деле не понимала. К тому же и князь не хотел допускать к строительству чужих людей. Только проверенных…

9

– Да зачем ему проверенные? – удивился я. – Обычный же дом!

Дед Василий только головой кивнул.

– Это он с виду такой. Князь виды имел какие-то. Уж не знаю, то ли с Ибрагимом здесь связано, то ли с Шариде, то ли с самим домом.

Место же здесь – гиблое.

– Гиблое! – воскликнул я. – Так зачем же дом строили?

Дед повёл плечами.

– Дядя Иван сказывал – в том воля Шариде была, а князь согласился. Здесь кладбище старое. Дом на месте, где был вход на его территорию. От кладбища, почитай, ничего и не осталось. Никто не помнит, какому народу принадлежат усопшие здесь души. Но Шариде упёрлась – строить здесь!

Так что дом стоит на границе двух миров – живых людей и мёртвых. Поставили его, как запечатлели тайну прошлого. Дядя Иван мне много рассказывал об этом месте. Как иногда страшно ему было. А ведь он не из пугливых. Если бы не твёрдое слово, которое давал князю, довести строительство до конца – сбежал бы.

От дедова рассказа мне вдруг стало не по себе. Даже белый снег, окружавший меня, стал каким-то враждебным. Окна дома Сулимы, как зрачки, стали впиваться в меня, изучая чужака. Я обратил внимание на тишину, даже собаки не лаяли, и птиц не было слышно.

– А здесь что, собаки нет?

– Спохватился, – криво усмехнулся дед Василий, – коли была бы, давно разбрехалась бы… Собаки тут не держат. Одни сбегают, другие дохнут. Да и люди…

– А что люди? – спросил я.

– Тут после войны Отечественной уже столько хозяев сменилось! Долго никто в этом доме не может жить. Какая-то сила выгоняет людей…

Я попятился назад, желая как можно быстрее уйти отсюда. Дед Василий увидел моё смятение и остановил меня.

– Не бойся! Ничего с тобой не случится…

В этот момент хлопнула входная дверь, и на пороге показался пожилой (для моих юных лет) мужчина. Очевидно, это был хозяин дома. Хотя я после рассказа деда Василия подумал о Сулиме. Вполне могла появиться и она. Хотя такое предположение – лишь плод моей фантазии.

Мужчина, вышедший из дому, оказался хорошим знакомым деда Василия. Они поговорили какое-то время на им обоим близкие темы. Я же за это время успокоился и пришёл в себя. Дед Василий отказался входить в дом, сославшись на какие-то причины. Скорее всего, он меня пожалел, увидев, как изменилось моё лицо после рассказа о гиблом месте.

Вскоре мы двинулись в обратный путь. И я уже бодрым голосом спросил у старика, почему же он не приехал к своей Сулиме уже после Гражданской войны, когда стала налаживаться мирная жизнь.

– Да как же ж, приезжал! – почти выкрикнул старик. – Как дядя Иван рассказал мне про этот дом, так я и поехал. Правда, прежде мне не приходилось бывать тут, и адреса точного не знал. Но Иван посоветовал разыскать Петра Коваля, который обитал в Коккозах по-прежнему. Он же хорошо знал дом Сулимы.

– Петра? – уточнил я. – Вы же говорили, будто его зовут Иваном.

– Иваном? Нет-нет. Я такого сказать не мог. Коваль всегда звался Петром.

С дедом Василием я спорить не стал. И вообще, какая разница, кто его привёл в дом Сулимы – Иван или Пётр?

Старик стал рассказывать, с каким трепещущим сердцем он вошёл во двор, где мы только что стояли. И если бы не поддержка Коваля, мог бы и чувств лишиться. Я хмыкнул – у меня такое же состояние только что было. Может быть, так место влияет? Не хотелось бы больше возвращаться в дом Сулимы…

– Коваль громко окликнул хозяев по-татарски, – продолжил дед Василий, – и вот на пороге появилась Сулима. Увидела меня – зарделась. Но следом явилась и Шариде.

– Откуда она здесь взялась?

– Мне ещё дядя Иван говорил, что когда стали грабить охотничий дом Юсупова, Шариде исчезла. Появились слухи, будто бы к дочери подалась. Как видно, люди правду говорили.

Шариде стала что-то громко говорить. Я не понимал ни слова, но тревога поселилась в сердце моём. Сулима закрыла руками лицо, а затем развернулась и убежала в дом. Меж тем Коваль перевёл мне слова шаманки: «Гонит она тебя, не желает видеть здесь». Я стоял, как оглушённый, и почти ничего не понимал. Очнулся, когда мы с Ковалем уже выходили из села. Тогда оно на татарский лад называлось Узень-Баш. Это уже после войны его переименовали в Счастливое.

Я слушал рассказ деда о том, как, опомнившись, стал он выспрашивать у Коваля, почему Шариде прогнала его. Ведь он, Василий, пришёл с чистыми намерениями. К тому же мать Сулимы знала его добрый десяток лет и не могла не догадываться о чувствах молодых людей. А такой срок – разве не доказательство верности и силы любви? К тому же брал бы в жёны женщину с ребёнком, а на такой поступок мало кто из мужчин был способен.

– Коваль, – продолжал дед, – выслушав меня, рассмеялся и громко сказал: «Чем ты слушал! Я ж переводил все её слова». Мне ничего не оставалось, как сознаться, что ничего не помню. Тогда он сказал, что Шариде сейчас меня спасла. Она утверждала, будто бы, если я покину Крым, то проживу долгую жизнь. В противном случае со мной случится большая беда.

Но когда любишь, разве важно, что случится когда-то в далёком будущем? Конечно же, нет! Я не внял увещеваниям матери Сулимы и попросил Коваля прийти сюда ещё раз. Он отказался. Я настаивал, но…

На следующий день пришёл один. Вызвал Сулиму. Она вышла вместе с мальчиком. Указав на сына, сказала – Ибрагим, когда вырастет, будет здесь хозяином, а не я. Она говорила по-русски плохо, и понять точнее сказанное ею мне было не под силу. Шариде не вышла на порог, хотя я чувствовал присутствие этой женщины. Она вещала устами Сулимы. И я снова потерял смысл услышанного…

Больше я сюда не приходил. Уехал домой, в родное село под Тулой. Вскоре женился. А что делать, не ходить же век холостяком! Было у меня два сына, работы каменщиком – сколько угодно… А потом началась война. Меня и старшего сына, Колю, взяли рыть окопы. Вместе с отступающей Красной Армией пришлось отходить… Потом вернулись домой, когда наши пошли вперёд. Но села не осталось – одни головёшки. Вся моя родня погибла.

Война, внучек, это самое страшное, что может случиться с народом и с тобой. Николая взяли в армию. Но, слава богу, он живым вернулся домой. Вскоре женился, детки пошли. Наше село охочих отстраивать не нашлось, мы осели в Туле. Но мне одиноко стало жить. И я решил поехать в Крым. Тогда здесь происходили большие перемены…

Узень-Баш я нашёл обезлюдившим. Татар выселили из Крыма, а новых переселенцев в их жилищах было очень мало. Это потом сюда понаехали люди… Я нашёл дом Сулимы, но понятно – был он пуст. Побродил по первому этажу, сходил на второй. И вдруг…

Неожиданно дед Василий остановился и стал вытирать рукой глаза. Я подумал, что ему грязь попала, но потом смотрю – плачет он. Пришлось ждать, пока он успокоится. Мне так неловко сделалось. Своим приездом я растревожил сердце пожилого человека. Ну сдалась мне эта Сулима! Не знал бы о ней ничего, ну и не знал бы…

Успокоившись, дед Василий продолжил, точнее сказать, закончил свой рассказ:

– Дверь на втором этаже оказалась открытой. Я вошёл в полутёмную комнату, где печь имелась. Возле окошка – низенький табурет. У татар тогда стульев я не припомню. А на нём голубиное перо лежит. Рядом – чистый клочок бумаги. Я поднял его и перевернул. Смотрю – слово нацарапано. Прочёл: «Васил».

Это Сулима со мной попрощалась. Кто же ещё мог помнить, что я голубями заведовал в охотничьем доме Юсуповых…

Дальше мы с дедом Василием шли молча. Снег хрустел под ногами. Но я ничего не слышал. Мне казалось, что я иду по бесконечному полю из белых голубиных перьев. Теперь многое, очень многое становилось ясным и понятным. Хотелось ещё что-то спросить, но я не решился.