Текст книги "Принц воров"

Автор книги: Валерий Горшков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 10

Почувствовав короткий тычок в бок, Ярослав мгновенно вышел из забытья, однако глаз не открыл и даже изобразил на своем лице глупую мину глубоко спящего, находящегося в прострации человека. Не нужно просыпаться от каждого движения рядом, пусть даже после тычка в бок, пусть никто из этих двоих не знает, что Корсак устал не настолько, чтобы не обдумывать иные мысли, кроме мыслей о семье.

После ухода последнего бандита Червонец вдруг засобирался и велел собираться и Крюку с Корсаком.

– А я уже думал, что ты решишь заночевать здесь, – ехидно сказал Ярослав. – Думал, допуская, что тебя сдадут свои же, решил все-таки остаться и дождаться приезда НКВД.

Червонец в ответ промолчал. Крюк проверил обоймы в «ТТ» и «вальтере» и кивнул Корсаку: «Подъем!»

Идти темной улицей пришлось недолго. Пройдя всего один квартал, они свернули в какой-то двор-колодец, причем Слава даже не рассмотрел номер дома, написанный углем на стене. Сейчас он точно не знал, где находится. Лебяжья канавка была ему знакома. Неподалеку он впервые в жизни получил ножевое ранение в живот от уличной босоты, здесь же несколько раз дрался. Не у того дома, конечно, где сейчас оставались лежать Нетопырь с Вагоном, чуть дальше, но сама улица чужой ему не казалась. Бесчисленные повороты на протяжении короткого пути и короткие перебежки, сбивающие ориентацию, привели к тому, что Ярослав совершенно перестал ориентироваться. Он даже не мог сейчас с уверенностью сказать, где находится Сенатская площадь – ориентир любого питерца, выбравшегося из подземного кабачка, коих в послевоенном Ленинграде развелись сотни и находящегося в решительно нетрезвом состоянии.

Так же молча, как и шли – Червонец чуть впереди, Корсак с Крюком чуть поодаль, – они вошли в «колодец» и тотчас утонули в подъезде, хищно приоткрывшем свою пасть…

После второго тычка Ярослав решил «проснуться». Во всем нужно знать меру. Картина, представшая взору, его немного удивила. В коридоре, между комнатой и кухней, стоял Червонец и осматривал свое оружие – «маузер» и традиционный для бандитов всех мастей «ТТ». Рядом со Славой стоял Крюк. Он-то и будил его, не беря на себя труд делать это корректно.

Опять сборы?

– Сейчас я уйду, пан Домбровский, и вернусь к пяти часам утра, – глухо сообщил, не глядя на собеседника, Червонец. – С тобой останется Крюк. Я мог бы, конечно, не будить тебя. Тем более что почему-то уверен в твоем благоразумии. Есть у меня на то основания – верить тому, что ты будешь вести себя, не разочаровывая меня. Он наконец-то разобрался с оружием и прошел в комнату. – Но, поскольку я точно знаю, чья кровь течет в тебе, я решил поговорить с тобой.

– Я не должен губить дело, которое принесет всем, в том числе и мне, пользу, – зевая и выворачивая при этом челюсти так, что они хрустнули, буркнул Корсак. – В противном случае я не увижу своей жены и сына. Я знаю это, Червонец, ты мог мне и не говорить бы. Тем более в пятидесятый раз за эти две недели. Или ты хочешь сообщить мне что-нибудь новое?

Червонец нервно рассмеялся и сел на кровать рядом с Ярославом.

– Ничего нового. Сына на вилы, бабу – на круг. Так и будет, если я приду, а Крюк будет мертв, тебя же здесь не окажется. Так будет, если я вернусь, и вас здесь не окажется обоих. Словом, паныч… оставайся умным человеком. Начато большое дело. Я тебе скажу больше – я очень рассчитываю на тебя. Если бы мы работали вместе, я бы гарантировал тебе переезд не в грязную Речь Посполитую, а в Штаты. И там мы бы работали вместе. И было бы промеж нами полное доверие и понимание! Но ты ведь… откажешься, верно?

– Я откажусь только по одной причине. Нельзя требовать от человека полного доверия и понимания, грозя кинуть его сына на вилы, а жену опозорить. Ты моральный урод, Червонец. Тем не менее я клянусь тебе, что не совершу ничего против твоей воли. У меня минимум шесть свидетелей того, что ты дал слово и до сих пор не сдержал его. Но я забуду об этом, если послезавтра закончится твое мероприятие и ты вернешь мне семью, деньги и паспорта. Границу я перейду сам. Не тебе помогать мне в этом. И ты знаешь, почему я говорю это сейчас свободно, не боясь, что ты посадишь меня на перо, избежав огласки о себе как о человеке, которому нельзя верить?

– Ну-ка? – монолог сына Святого заинтересовал Червонца.

– Потому что ты отпустил на волю шестерых, трое из которых послезавтра не выйдут к назначенному месту. И этих троих, то есть свидетелей того, как ты дал слово, но не сдержал, тебе придется ох как поискать! Если же их слотошит НКВД, то, считай, все пропало. Эти трое окажутся в камерах, а тюремное радио разнесет молву далеко-далече! Вот так, фуфлыжник. Так, кажется, у вас называются типы, давшие слово и не сдержавшие его?

Червонец похлопал Корсака по плечу, причем сделал это размеренно и спокойно.

– У тебя не будет повода так думать, Домбровский. Мое слово можешь положить в сберкассу. Но в одном ты прав. Я разбудил тебя с одной целью – предупредить тебя, чтобы ты не совершал глупостей. А то, что я держу в руках чью-то бабу и ребенка, так это не западло для братвы. Ты забыл, что я держу в заложниках бабу и дитя «красного»! Время нынче особое – военное, строгое. Так что обманулся ты с тюремным радио. Хотя какая-то толика правды в твоих размышлениях есть. Те, кто не вернется да окажется у чекистов, могут от страху наврать чего ни попадя… Что ж, если что – придется объясниться. Не в первый раз, пан, не в первый раз! – И он, похлопав Корсака по плечу, прошел в коридор, бросив Крюку: «Закройся…»

Поморщившись, Ярослав снова улегся на спину. Ничего не менялось…

Два часа назад ему пришла в голову шальная мысль: а если… Света и Леня… не живы?..

Но он отогнал от себя эту ересь сразу, подумав о том, что Червонец достаточно рассудительный человек для того, чтобы совершать безрассудные поступки! Можно себе представить, что случится с ним и начатым им делом, если бывший разведчик Корнеев даже не услышит, а почувствует сердцем сообщение о том, что его семьи больше нет. Нет, Червонец так рисковать не будет. Ему проще отпустить Славу с семьей и забыть о нем навсегда…

Логично все сходится. Логика работает безукоризненно. Корсак прав. Но как можно лежать здесь, если Ленька… Он может болеть… У мерзавцев, что его охраняют, может не оказаться лекарств!.. Слава вспоминал минуты, когда сыну было плохо и он готов был отдать полжизни, лишь бы облегчить страдания дорогого ему человечка. А как искажалось в плаче лицо малыша… Как он кривил губки и сучил ножками…

По телу Корсака прошла судорога.

Света. Эта женщина, привыкшая следить за собой и быть всегда опрятной… Как она там обходится без всего? А как она плакала, когда кричал Ленька… Но тогда рядом был Слава, а сейчас никого нет, кроме уголовных рож, готовых на все…

Он начал с тревогой ощущать, как в душу его закрадывается безрассудное отчаяние.

С того момента, как ушел Червонец, прошло не более минуты. Еще не поздно подняться, задавить Крюка, догнать вожака и затащить в какой-нибудь заброшенный подъезд.

Червонец не был на войне, не воевал, рискуя жизнью. Он никогда не выходил в разведку и не переходил линию фронта. Он просто не понимает, просто не представляет, что делает с захваченным «языком» разведчик, когда хочет получить от него сведения… Червонец, привыкший резать, стрелять и поджигать, даже не догадывается, сколько на теле человека нервных окончаний! И сколько способов заставить каждое из них посылать в мозг команду прекратить упрямиться, когда тебе задают вопрос, на который ты в силах ответить!..

Червонец не знает, с какой болью и треском отдирается ото лба лоскут кожи, шириной в ладонь, когда его подрезают сначала ножом, а после рвут рукой! Он ни разу не находился на грани между сознанием и потерей оного от болевого шока, когда в сустав вставляется шило! А чего стоит вид отрезанного уха или носа – Червонец знает?.. А какого цвета и формы вырываемый из пальца ноготь – он знает?!

Он скажет, сука! Он скажет, где Света и сын! Не такие ломались!!!

Еще не поздно…

Вздрогнув, Слава рывком поднялся.

– Что думаешь делать? – поймав это движение, среагировал лежащий на диване Крюк.

Сколько уйдет на него времени? Пять секунд? Меньше? Один удар ребром ладони по адамову яблоку – и ваших нет. Выбежать на улицу…

Корсак мягко встал и направился к развалившемуся на диване бандиту.

…отследить Червонца – еще минута, от силы две.

А там… Там это уже неважно. Для Славы время будет идти очень быстро, для Червонца – невыносимо медленно. Но это уже неважно.

До Крюка оставалось не более трех шагов, когда Слава вынужден был остановиться…

– В июле сорок пятого года Московским уголовным розыском была впервые в истории советской милиции проведена операция по внедрению в крупную банду штатного сотрудника МУРа, – раздалось из темноты, и у Корсака похолодели ладони. – Его фамилия Арапов, он жив и поныне и до сих пор работает в МУРе, в отделе по борьбе с бандитизмом. После его внедрения банда была полностью ликвидирована и предстала перед судом. Проанализировав ход операции, просчитав все ее плюсы и минусы, ошибки и удачи, руководством НКВД было принято решение о внедрении в крупные банды, действующие на территории СССР, своих сотрудников. В декабре прошлого года был таковой внедрен и в банду Святого. Легенда сыщику Ленинградского уголовного розыска подбиралась более тщательно и обдуманно, нежели Арапову. Этот сотрудник в августе того же года был помещен в специальный лагерь особого назначения, СЛОН, где для упрочения своего авторитета, да и для того, чтобы его получше запомнили зэки, совершил устранение, а проще говоря, убийство двоих уголовников, отбывавших большие сроки наказания. Еще через месяц ему был организован побег из лагеря, после чего он оказался в Ленинграде, где и познакомился «случайно» с людьми Святого. После ряда проверок он был принят в банду и практически целый год поставлял руководству информацию о перемещении банды, о планируемых операциях и объектах, на которые выходили бандиты.

Медленно вернувшись, Ярослав сел на кровать.

– Так были предотвращены нападения банды Святого на кассы судостроительного завода, химического комбината, на квартиры ювелира Рубинштейна, Заикина, на ломбарды Пестрякова и Поскотина. Банда несла потери, однако сам Святой и приближенные к нему лица, в том числе и Червонец, оставались неуязвимы. Но три недели назад внедренный сотрудник сообщил своему руководству о том, что банда готовит налет на соседнюю деревню. Заблаговременно выстроенный заслон позволил не только спасти жизни людей, но и смертельно ранить главаря банды – Святого. Как и предусматривалось заранее, внедренный сотрудник должен был остаться с вышедшими из окружения бандитами и довести дело до конца, поскольку Ленинградскому уголовному розыску не было известно, где находится общак Святого, его квартиры в Ленинграде, его связи с руководителями государственных органов и сотрудниками милиции, а также дальнейшие планы оставшихся в живых преступников. Все это нужно было установить, чтобы впоследствии дезорганизовать, разобщить и уничтожить банду.

Две недели назад внедренный сотрудник уголовного розыска получил задание вывести группу захвата к району дислокации банды Святого и указать места ее возможного отхода. Главной задачей было пленение главаря и приближенных к нему людей. Хорошо зная образ мышления Святого и его пристяжных – а это объяснимо, поскольку сотрудник за время нахождения в банде уже почти приблизился к ее верхушке, – он указал руководству дом в Коломягах.

Но ни руководители сотрудника, ни он сам не могли предвидеть, что через два часа после того, как он передал информацию, Святой вызовет его к себе и прикажет привезти из одной из ленинградских квартир своего сына.

Именно приезд в Коломяги сына Святого Корсака и спутал все карты Ленинградскому угро. Во время захвата банды и ее уничтожения он указал верхушке банды Святого направления, где, по его мнению, располагались основные силы НКВД, сам же, уводя за собой Червонца, Крюка и еще нескольких кажущихся ему нужными лиц, ушел в направлении, которое внедренный сотрудник не определял как возможное для спасения. Ползти открытой местностью несколько километров мог только дурак или хорошо разбирающийся в тактике действий войсковой разведки специалист.

Таким образом, спасши жизни ближайших к Святому лиц, сын Святого частично сорвал запланированную НКВД операцию по уничтожению крупнейшей и опаснейшей банды Ленинградской области.

Что еще сказать вам, Ярослав Михайлович, перед тем, как вы свернете мне шею?

Наверное, я должен сообщить вам, что знаю, где находится ваша жена и сын…

Глава 11

Окутанный сизой осенней дымкой вечер опустился на Ленинград по обыкновению быстро. В это время года город на Неве в полной мере подтверждает свое звание одного из самых неуютных городов страны. Те, кто здесь родился и вырос, не огорчаются от вечной сырости и неуюта. Напротив, старожилы считают Ленинград самым благодатным местом на темени матушки земли. Им не нужно жаркого бабьего лета средней полосы, они не восторгаются мягкой отходчивостью лета в Поволжье. Люди, коротающие свою жизнь вблизи Балтийского моря, уверены в том, что живут в городе, предназначенном для самых счастливых людей страны.

Конечно, пришлось потерпеть. Страшная блокада, голод, холод, но разве не для того это случилось, чтобы в очередной раз проверить крепость ленинградцев? Петербург, Ленинград… Зови его как хочешь. Веришь ты в это или нет, но здесь будут рождаться, творить и умирать величайшие из россиян. И кто знает, не переместится ли столица сюда из златоглавой в недалеком будущем?

Заместитель начальника военной разведки СССР полковник Шелестов не был коренным петербуржцем. Москвич по рождению, он провел детство в Крыму, юность на Дальнем Востоке и оказался в Ленинграде лишь ближе к войне, когда его талант высокопрофессионального разведчика был замечен и оценен по достоинству.

Центр военной разведки располагался в Москве, что и неудивительно, однако управление, которым руководил бывший командир «Стерха» Шелестов, отвечающее за работу резидентуры в Европе, располагалось в Ленинграде. Этот шаг был предпринят, когда Москва уже цвела и отстраивалась, а Ленинград только-только начинал проветривать свои легкие после тяжелейшей осады. Сюда начинала стекаться свежая кровь иностранных разведок. Этому надо было противопоставить хорошо отлаженную систему контрразведки. Шелестов был откомандирован по личному приказу Сталина в Ленинград и с этого времени являлся фактическим начальником контрразведки и военной разведки, управляющей деятельностью агентов и штатных сотрудников в освобожденной Европе.

Права, данные бывшему командиру «Стерха», были весьма велики. Верховный главнокомандующий умел ценить толковые кадры и размещать их вокруг себя таким образом, чтобы в случае необходимости иметь возможность быстро применить на практике их лояльность. Шелестов был одним из таких доверенных лиц, но право такое – быть рядом со Сталиным и пользоваться его доверием – он заработал не в кабинетной борьбе одуревших от страха политиканов и лжемарксистов, а в бою, выполняя самые опасные и ответственные поручения Ставки.

Когда Шелестову сообщили, что с ним ищет встречи какой-то старик со скользким взглядом, он не удивился. В последнее время немало граждан, наученных дурным опытом сообщать первым, дабы не быть объектом чьего-либо сообщения, рвались с доносами в различные инстанции, едва те появлялись на свет. НКВД – орган проверенный, но в силу известных обстоятельств являться туда с доносом стало опасным. После чистки тридцатых наступила пора некоторого затишья, не исключено, что страшный орган мучился в коликах – переварить в своем нутре столько человеческих жизней под силу разве что социальным работникам преисподней. Доносчиков с мятыми бумажками, на которых излагались страшные истории поедания в тиши ночи соседями черной икры или растопки печей газетами с портретами государственных деятелей, принимали, но уже не с таким участием, как десять лет назад. Их хвалили за бдительность и даже выезжали по сообщениям, но теперь из десятерых брался только один. Тот, который даже после задержания кричал, что Сталин зверь и что 20 миллионов мы потеряли исключительно из-за его доверчивости Гитлеру. Брали тех, кто обвинял главнокомандующего в заключении пакта 1939 года, кто во всеуслышание подозревал, что вторая линия обороны за Брестской крепостью строилась Сталиным медленно сознательно, кто оказывал чекистам вооруженное сопротивление кочергой или просто плевал в лицо, называя опричниками. Тех, кто топил печи передовицами «Правды», больше не брали. Как и тех, кто жрал у себя в комнате коммунальной квартиры хек и икру. Если народ жрет икру и свежую рыбу, значит, народ живет не так уж плохо.

Управление военной разведки со всей его организационно-штатной структурой, документацией и техническим оснащением под землю не спрячешь. И, уместив все это в доме на Невском, за вывеской «Главпошивторг» не спрячешься. Сотрудников не заставишь врать родственникам, как не заставишь их постоянно переодеваться из штатского платья в форму и наоборот. А потому прятать ничего не нужно. Достаточно лишь нарядить всех в погоны с малиновыми просветами и обозвать учреждение «Аналитическое управление Ленинградского военного округа». Все.

Будут родственники сотрудников болтать (если найдутся таковые), рот зашить не долго. Статью 58 еще никто не отменял. А для окружающих «Аналитическое управление» не в диковинку, поскольку анализировать действительно было что. Город чуть не вымер от голодухи.

Для мнительных же граждан, подозрительных и чрезвычайно участливых, особенно тех, кто не разбирается в структуре войсковых подразделений, любой человек с погонами является… Он является легавым, как ни крути. И разницы для такого гражданина, кто придет арестовывать соседа – танкист или НКВД, – никакой. Главное – вовремя сообщить.

За текущий год, пока ленинградцы толком еще не привыкли к новому учреждению, жалобщики валили в охраняемое фойе бесконечной чередой. Специально для «работы» с такими активистами Шелестовым были даже выделены два офицера, которые время от времени отшивали стукачей, если их сведения не представляли для команды Шелестова интерес.

Что же располагалось под крышей этого здания, какие вопросы решались и какие задачи ставились, не было доступно никому. И, скорее всего, многие бы ахнули, если бы узнали, чем занимаются эти «тыловые крысы», не носившие на кителях орденских планок, а потому, видимо, не воевавшие. На самом деле невоевавших было ничтожно мало. Через горнило Великой Отечественной прошло четыре пятых штата. Пятая же часть была самой важной, самой работоспособной и представляющей для Кремля наибольший интерес, поскольку в лицо их никто не видел ни на фронте, ни в тылу, и увидеть их в ближайшее время в этом здании было вряд ли возможным, поскольку они не находились ни в здании, ни в Ленинграде, ни в стране.

В здание на Невском заходили интеллигентные на вид офицеры, странные люди в гражданском, красивые женщины, одетые по последней моде, в платьях с рюшами по подолу и вздернутыми плечами по примеру нарядов Марики Рок из «Женщины моей мечты», подъезжали машины различных марок и годов выпуска, и понять, чем все эти люди занимаются, окружающим было решительно невозможно.

Поэтому, когда в кабинет полковника сначала постучал, а после и вошел майор Гранский, один из тех, кто организовывал работу по переориентации жалобщиков, Шелестов не удивился. Не вызвало у него изумления и сообщение майора о том, что с начальником «Аналитического управления» ищет встречи «очень подозрительный на вид старик».

– Подозрительных на вид людей, майор, не существует, – бросил Шелестов, не отрываясь от бумаги, на которой что-то писал. – Есть люди с подозрительными намерениями в голове, но увидеть их невозможно, пока не пообщаешься с этими людьми. Я знаю десятки людей, увидев которых сразу хочется достать оружие. Но всю жизнь они посвятили делу служения своей стране. А есть люди с такой миловидной улыбкой и располагающей внешностью, что трудно поверить в то, что они вырезали несколько деревень… Что там, очередная дурь с выкрученной в подъезде врагами народа лампочкой?

– Это хозяин ломбарда, Козинштейн Яков Семенович. Он пришел пять минут назад и принес купюру в десять рублей. Но сначала позвонил и, убедившись в том, что «Шелестов здесь работает», явился лично.

– Пожертвование в фонд «Аналитического управления»?

– Вряд ли. Скорее, наоборот, вымогательство. – Распахнув папку с золотым тиснением «На подпись», Гранский осторожно вынул из нее банкноту и положил на стол перед Шелестовым.

Полковник некоторое время смотрел на нее, не различая текста, потом нехотя вынул из кармана замшевый чехольчик, из него – очки и только после этого подтянул купюру к себе.

Вряд ли от Гранского ускользнула та бледность, которой покрылось лицо Шелестова после прочтения текста, написанного на купюре химическим карандашом. А быть может, он и не заметил этого, или если и заметил, то не придал особого значения. В последнее время Шелестов не выходил из здания по нескольку дней, и объяснить прозрачность кожи начальника было нетрудно.

– Из кассы возьмешь сто рублей, отдашь старику, и пусть он обязательно напишет расписку: «Принято от Шелестова, замначальника ГВРУ по СЗО». Конфидента не выпускать, отработать на все контакты за последний год, особенно на предмет обстоятельств, при которых он получил эту купюру, – сказал Шелестов, сняв очки и прикусив их дужку. – На желание граждан контактировать мы должны отзываться решительной теплотой. Лампочки, они, знаешь, с разными целями выкручиваются. Может, банальная кража, а быть может, действия резидента вражеской разведки по организации тайника. Я прав, Гранский?

Приняв вопрос за риторический, майор промолчал.

– Я же вопрос задал, майор…

– Так точно, товарищ полковник! – словно отходя ото сна, переполошился майор. – Тут нужно все предусмотреть, если вы это имеете в виду…

– Я только это и имею в виду. Кстати, ты не знаешь, кто такой Стерх?

– Впервые слышу. Был у нас на границе с Румынией один лейтенант… но у того фамилия вроде Стерхов была.

– Покопайся-ка ты в своих архивах, Гранский. Сегодня он Стерхов, завтра Стерх, а послезавтра Стерханидзе…

Оставшись один, Шелестов некоторое время бродил по кабинету, и заметь его сейчас кто-либо из подчиненных, то непременно решил бы, что начальник умирает от скуки.

Вот так и происходит вербовка на первый взгляд ненужных, а на самом деле весьма информированных людей. Старичок сейчас черкнет от радости, получив сотню «от замначальника ГВРУ по СЗО» (херь какая-то по типу «Ленинградвторчерметсбыт»), и забудет. А через месяц-другой ему напомнят о давнем знакомстве. Человек, поняв, с кем связался, конечно, отказывается, о знакомстве не помнит, юлит и всячески изображает то болезнь печени, то слабоумие, то признаки оспы. Ходить под разведкой охотников среди хозяев ломбардов обычно не находится, но, когда тебе показывают расписку, в которой ты собственноручно подтверждаешь факт не только давнишнего знакомства с заместителем начальника главного военного разведывательного управления по странам Западной Европы, но и факт товарно-денежных отношений с ним, оспа обычно излечивается быстро. Стоит только сбытчикам краденого узнать, кто управляет ломбардом, куда те сносят «свак», ломбард хиреет и, как правило, самоуничтожается. Хозяин же сразу после этого как-то глупо попадается на скупке «свака» у посторонних лиц, оказывается в НКВД и на старости лет едет дробить гравий под Салехард на полный пансион.

Но старик сейчас – дело шестнадцатое.

Первый же вопрос на повестке дня – что это было?

Слава Корсак? Это первое, что приходит в голову, ибо трость-то дарил ему Шелестов, и знать о ней еще вряд ли кто может. Капитан Корнеев не относится к тем, кто, оглушив кувшин браги, выбегают на улицу и начинают махать шашкой, то бишь обнаженным лезвием трости. Лезвие из ножен у таких людей, как Корнеев, вынимается, как правило, раз в год, по великой надобности и без свидетелей, а если свидетели и есть, то таковые свидетелями являться уже не могут, поскольку трость вынималась из ножен и по их душу.

Окажись Шелестов просто полковником, он уже сейчас вскочил бы в машину и дал приказ трогать. До Лебяжьей канавки, если разобраться, не так уж далеко. Но Шелестов был полковником военной разведки, и то, как сворачивали себе шею многие, садясь вот так в машину и прося водителя трогать, ему было известно не понаслышке.

Тридцатые минули, но у старца в Кремле подозрительности меньше не стало. Наоборот, ее прибавилась. Победа дала ему исполинские полномочия и веру в него народа, а потому любые кривотолки в свой адрес стареющий демон воспринимал как оскорбление в адрес бога. Харчующиеся из его кормушки Лаврентий Павлович и иже с ним, ощутив в конце сорок пятого невероятный приток сил, изощрялись в способах изобличения врагов народа, то есть врагов старца, этих сил не жалея. Головы продолжали лететь направо и налево, преимущественно головы думающие, рассуждающие конструктивно, страна снова беднела мозгами и наживала себе врага в лице Кремля.

Не исключается, что в период расслабления, наступившего после войны, кое-кому пришло в голову почистить и военное управление разведки СССР. Возможностей у крысоловов Берии для этого хватает – любой архив мог оказаться на столе параноика в считаные часы.

А если вычислили прошлое Ярослава? Сделать это, между прочим, не так уж трудно. Это тогда, в начале сороковых, не было времени листать архивы и оголять корни. Сейчас же этого времени хоть завались. Выкопали дело Корсака, которых, может быть, на самом деле было два, и сгорел в печке начальника НКВД Ленинграда тогда только второй экземпляр. Почитали… Сверились… Точно – Шелестов! Это наш бравый замначальника военной разведки покрывал долгие годы убийцу и разбойника, сына врага народа, и это он представлял его к званию Героя! А может быть, ошибка?.. Это не тот Шелестов? Или клевета в адрес героя войны?

Как же проверить? Проверка займет ровно час времени. Старого еврея, погоревшего на продаже часов старшины милиции, застреленного вчера в перестрелке с бандитами, направляют искупать вину в дом на Невском. Наружное наблюдение в доме напротив засекает время – приезжает Шелестов к шестому дому, значит, это тот Шелестов, не приезжает, значит, голову нужно рвать тому, кто подсунул липовый экземпляр дела в архив, дабы опорочить боевого офицера Шелестова.