Текст книги "Искусник (СИ)"
Автор книги: Валерий Большаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Спасибо, доктор! – с чувством сказал Брежнев.
– Только пожалуйста, очень вас прошу, никому не рассказывайте о лечении! – кротко взмолился Чигден. – На меня и так косятся, «знахарем» обзывают…
– Ответная просьба, доктор, – усмехнулся генсек. – Никто не должен знать о моем визите.
Высокие договаривающиеся стороны встали и обменялись крепким рукопожатием.
Глава 5
Чистые пруды, 6 апреля 1973 года. Около часу дня
Радость от первой выставки стаяла быстро, как и оторопь от нежданной встречи, зато переменчивые ветра жизни нагнали на меня тоску. Чуть ли не каждую ночь мне снилась Светланка. Мы были вместе, и в том заключалось счастье, но всякий раз происходило глупое, хотя и логичное по законам сна расставание. Я искал Свету, бродил по незнакомым улицам невесть какого города, садился в автобусы и поезда, а оказывался все дальше и дальше от любимой.
Да, мне довелось совершить печальное открытие – я любил Свету. По-настоящему. «Как в кино», говоря словами Лизаветки. Избирательная память удерживала лишь драгоценное ощущение влюбленности, но я, по всему выходит, бессознательно принижал свои чувства. Тогда, в будущем, мне было достаточно встречаться с очаровательной любовницей, и я никогда не уповал на большее. Просто боялся разочарований и увертывался от проблем.
И вот я здесь, «в самом застое». Все у меня складывается, в принципе, неплохо, кроме одного – я навеки разлучен с единственной женщиной, которую любил. И люблю! И могу без фальши назвать родной! А толку-то?
Что стоило ее муженьку закопать меня на опушке, как он, по слухам, поступал с конкурентами? Но нет, Брут полузвериным чутьем угадал истину, которой я сам бежал. И разлучил нас со Светланой.
Что – смерть? Минутная боль – и вечная тьма. А жить как? Если умирает ваша женщина – это горе, вот только моя ситуация еще паскуднее. Ведь Светланка жива, но сорок семь лет спустя! И эту временную даль не одолеть никак. Ни за что. Никогда. Вот же ж паршивое слово! И даже Иланки нет больше – растаяла, как вещий сон, как искорки сгоревшего костра…
* * *
В моей рабочей комнате пахло, будто в столярной мастерской – свежими стружками. Пиломатериала хватало – на обоих столах, в углу, в простенке между окон. Брусочки, реечки, фанерки…
К станочку обессилено привалились легчайшие плиты пенопласта – горячей струной я вырезал из него буквы, а он до того противно шуршал, что от этой скрипучей суши горло перехватывало. На стене висели заляпанные краской трафареты, полный набор пил да лобзиков. Кисти, краски, клеи, лаки да растворители я хранил в шкафу, строго соблюдая ТБ – поближе к жестяному коробу вентиляции. Вот только стойкий коктейль из запашков бензина, ацетона, нитроэмали и прочей химии не выветривался, перебивая иногда «лесной» дух оструганного дерева.
Я коснулся пальцем залакированного стенда, и удоволенно кивнул – не липнет. Поднатужившись, уложил «наглядную агитацию» одним краем на стол, а другим – на подоконник, где чахла герань, гордо распушив над горшком красные цветы. «Засыхаю, но не сдаюсь!» Собственно цветок произрастал в банке из-под горошка с еле читаемым брендом «Globus», но поржавевший сосуд целомудренно прятался в треснувшем кашпо, обмотанном синей изолентой, местным заменителем скотча.
– Ну, и живуче ж ты, растение, – покачал я головой.
Нюхнув поллитровую склянку – не пахнет, я покаянно шагнул к эмалированной раковине и набрал воды из вечно каплющего медного краника.
Сухая растрескавшаяся земля, серая, словно табачный пепел, впитала воду без остатка.
– Пей, пей… – ворчал я. – Хоть кому-то счастье…
Достав кисти с красками, вернулся к стенду «Профсоюзная жизнь». Перебарщивать с серпами-молотами, звездами и прочей «совковой» атрибутикой я не стал, решив попросту написать портрет председателя месткома, женщины настолько активной и энергичной, что хоть заземляй ее.
По оргалиту я работал красками редко, но дело пошло. Широковатое, скуластое лицо Людмилы Прокофьевны протаивало, проступало на глазах, обретая и цвет, и плоть, и даже страсть. В синем комбинезончике на лямках, в мужской рубашке с закатанными рукавами, с «пергидрольными» кучерями после химзавивки, председательница, мерещилось, уже проявляла норов и хватку, словно двухмерный кадавр.
Дверь отворилась, издавая дребезг отставшим листом алюминия, и меня пробрало – будто ледышку за шиворот скинули. Судя по шарканью, шороху, шмыганью и насвистыванию, ко мне заглянул сам «пан директор» – только он обладал талантом производить много звуков из ничего. Но лучше не поворачиваться к двери спиной…
– Салфет вашей милости, Андрей свет Михалыч… – напевно выговорил я, водя нулевой белкой.
– Красота вашей чести! – басисто хохотнуло начальство. – Премного вам благодарны! Слушай, Антон Палыч, День космонавтики скоро. Чуешь?
– Нарисовать чего?
– Да там киповцы стенгазету затеяли – фотки, подписи юморные… Но место посередке оставили. Изобразишь чего-нибудь этакое… праздничное?
– Изображу, – кивнул я, разгибаясь. – Как вам?
Косолапый директор приблизился бочком, вразвалочку, сопя и покашливая.
– Ух, ты! – восхитился он. – Как живая! Ну, ладно, мне еще в институт… Твори!
Начальство прикрыло за собою дверь, но вскоре снова задребезжал металл. Я вздрогнул, ругая себя за беспечность.
– Забыли чего, Андрей Михалыч?
– Михалыч, – хихикнули за спиной, – но не Андрей.
Узнав голос Кербеля, я развернулся, удивленный и встревоженный.
– Случилось чего? – спросил я по инерции чувства, но быстро успокоился. Старый художник выглядел очень довольным, полным радостного возбуждения. Его, как мальчишку, так и подмывало выложить некую важную весть, но он крепился изо всех сил.
– Случилось! – просиял Юрий Михайлович, и жестом фокусника вытащил журнал «Творчество». – Не знаю уж, чем ты пленил Жанну Францевну…
– Пригласил ее попозировать, – ухмыльнулся я.
– Нагле-ец! – закудахтал Кербель от восторга. – Читай! Нет-нет, в разделе «Выставки». Любуйся! Проникайся!
Мельком оглядев довольно приличные фото с портретами бабы Фени и «дяди Степы», я распробовал глазами заголовок: «Соцреализм: новая волна», и вчитался.
Критикесса не баловала особым аханьем и не хвалила, писала очень сдержанно, даже перечислила недочеты. Да, глаз у нее точен и зорок. Минц без напора, без восторга и упрека выдала сухой остаток: «Пухначёв не просто владеет палитрой, он умеет игрою красок, тончайшей прорисью, светом и тенью передавать эмоции, создавать настроение. И есть у картин молодого художника еще одно удивительное свойство. Перефразируя известное присловье, его зритель может как бы читать между мазков, искать и находить скрытый смысл на полотнах, подписанных кратким „Пух“».
– Проникся? – заулыбался Юрий Михайлович.
– Да-а… Так вот я какой…
– Теперь все в твоих руках, Антон, – сказал Кербель, посерьезнев. – Работай, работай и работай. И действуй!
– Вас понял, – улыбнулся я, откладывая журнал, – прочел между мазков.
– А у меня еще одна радость, – оживился мэтр. – Скоро Лидочка должна приехать!
– Дочка?
– Внучка! – захихикал Юрий Михайлович. – Она с мужем по заграницам всё. Лондон… Цюрих… А сейчас к родным осинам возвертаются, в Ленинград! Ах, Антон! Вот чей портрет ты должен написать! Лидочка у меня красавица, вся в мать. Да-а…
Кербель загрустил, и я решил его приободрить.
– Обязательно напишу. Даже если станет отбрыкиваться!
– Напиши… Антон, – в голосе старого художника зазвучали просительные нотки, – а ты мне с машиной не поможешь?
– А что с ней не так? – я слегка встревожился.
– Масло надо заменить! А то уже черное, как смоль!
– А, это я умею! – мне стало поспокойней.
– Держи тогда! – засуетился Юрий Михайлович. – Вот ключи от машины, а вот от гаража. Масло прямо на верстаке, в алюминиевой канистре, а промывка – в пластмассовой.
– А вы как, без машины?
– Гулять полезно, хе-хе…
Проводив Кербеля, я покрутился по мастерской, взбудораженный, мысли всклокочены… И, как заезженная пластинка, идут на ум названия фильмов про Джеймса Бонда.
«Жизнь дается лишь дважды»… «Никогда не говори никогда»…
Кремль, 13 апреля 1973 года. Позднее утро
– Хватит тебе мусолить! Как дерьма в рот набрал! – прикрикнул Подгорный на благообразного помощника. – Даже бабка моя умела, чтобы с чувством, с толком, с расстановкой! – остывая, он развернулся в сторону Врублевского, скромно притулившегося в уголку: – Как-то деятель из сельсовета к ней заявился – подписывать пришел на госзайм. Он и так, он и сяк, он и жо… задом об косяк! Талдычит всё, чего бабке от советской власти перепало, а та ему: «Ты не агитировай, а формулировай, скильки трэба!», – хохотнув, Председатель Президиума Верховного Совета жестко добавил: – Так что кончай меня агитировать! Формулируй, давай!
Трепещущий помощник пролепетал:
– Николай Викторович, я звонил товарищу Зимянину[5]5
Главный редактор газеты «Правда». Речь идет о реальном случае.
[Закрыть] и в вежливой форме потребовал, чтобы в отчете о вашей встрече с избирателями написали: «Президент СССР Подгорный»…
– И что? – зло выцедил Председатель Президиума. – Послал?
Помпред замешкался, но затем, испугавшись начальственного ора, вытолкнул упадающим голосом:
– Сказал, что по Конституции СССР такой должности нет…
Подгорный витиевато выматерился, и резко махнул рукой помощнику: сгинь!
Врублевский моргнуть не успел, а дверь в приемную уже тихонечко прикрывалась за благообразным. Ишь, как вышколили…
Николай Викторович раздраженно вскрыл пачку сигарет. Сломал одну цигарку, прикурил другую и, выпустив дым, забурчал, глядя исподлобья:
– Видал, с кем приходится работать? Не передумал еще в помощники идти?
– Нет, – последовал хладнокровный ответ.
Успокаиваясь, Подгорный присел к длинному столу, застеленному зеленой скатертью, поближе к тяжеленной хрустальной пепельнице, полной окурков. Лицо у Председателя Президиума умиротворенно разгладилось, принимая обычный, хотя и нездоровый цвет, близкий к свекольному. Его седые, приглаженные назад волосы открывали высокий залысый лоб, рисуя ауру большого ученого, а очки придавали надуманному образу строгую законченность. Небрежно пролистав бумаги, хозяин кабинета затянулся, втягивая щеки и щуря глаза – кончик сигареты накалился красным.
– Виталий Константинович… – протянул он с приветливым равнодушием, выпуская дым, чем напомнил Врублевскому усохшего огнедышащего дракончика, мелкого и пакостливого. – А что ж так-то? Со Щербицким, что ли, не сработался?[6]6
В.К.Врублевский с 1972 года работал помощником Первого секретаря ЦК КПУ В.В.Щербицкого.
[Закрыть]
– Нет, – мотнул головой Виталий, – тут другое. Вэ-Вэ[7]7
Так по-свойски Врублевский называл Щербицкого.
[Закрыть] слишком завязан на Украине. В Киеве он на своем месте, а вот мне охота быть в центре событий. Вот и всё.
– Где-где? – визави собрал на лбу недоуменные морщины.
– В Москве, – без улыбки ответил Врублевский, непринужденно закидывая ногу на ногу. – Решил пойти на повышение. Всю жизнь вертеться по Крещатику? Благодарю покорно. А вот должность помощника президента СССР – это, на мой взгляд, серьезный карьерный рост.
Его слова польстили Николаю Викторовичу, хотя уязвленные амбиции и саднили порядком.
– Ну, не все так думают, – пробурчал он довольно добродушно. – Сам ведь слышал.
– Думают не все, это верно, – усмехнулся Врублевский. – А если рассудить по-хорошему? – вытянув руку, он стал загибать пальцы: – По той самой Конституции, на которую ссылается товарищ Зимянин, вся власть в СССР принадлежит Советам, а Верховный Совет признается высшим органом государственной власти. Это раз. Следовательно, именно вы, Николай Викторович, являетесь главой СССР, то есть президентом. Это два. Остается данную схему закрепить – сначала в головах, а потом и на бумаге. Это три. Вот и всё.
Подгорный поперхнулся дымом и закашлялся, рукой разгоняя сизые клубы.
– Ка-ак? – просипел он. – Снова Зимний брать?
– А вы не спешите с выводами, Николай Викторович, – вкрадчиво заговорил Врублевский. – Разве я зову к госперевороту? Нет же! Все останутся на своих местах. Косыгин как рулил Советом Министров, так пусть и дальше рулит, он в Политбюро единственный, кто в экономике смыслит. Брежнев – генеральный секретарь партии? О`кей! Пускай себе генералит на здоровье. А править должен Подгорный! Это, знаете, как в кино: генсек – композитор, предсовмина – сценарист, а вы – режиссер. Вот и всё.
Виталий Константинович легко поднялся и подошел к окну. Островерхие ели Тайницкого сада спорили со шпилями кремлевских башен, что крепко сидели ниже по склону. На аллеях копошились курсанты, лопатами сгребая снег, а вот смести осадки с памятника Ленину никому в голову не пришло – и каменный вождь мирового пролетариата обиженно поник, нахохлился под белой холодной шубой.
Мужицкий гогот «режиссера» ударил по слуху и нюху – запахло чесноком, потянуло салом и почему-то одеколоном. Верхняя губа Виталия брезгливо дернулась.
– Браво! – воскликнул Подгорный. – Фильм выйдет, что надо, зрители оценят. – Взгляд его стал колюч: – А сам-то как? А, Константиныч? Небось, тоже фамилиё свое в титрах видишь?
– А как же! – усмехнулся Врублевский, оборачиваясь.
– В актеры метишь? – прищурился Николай Викторович. – Или в операторы?
– В помощники режиссера, – спокойно ответил Виталий.
Председатель Президиума Верховного Совета рывком встал, и медленно прошел к окну. Оглядев, будто впервые, пустынную Ивановскую площадь, он протянул Врублевскому руку.
– Утверждаю, помреж!
Виталий крепко пожал мягкую, вялую ладошку Подгорного, и будто подгадал – за окном ударили куранты, отбивая полдень.
Арбат, 15 апреля 1973 года. После трех
– Все, можно смотреть, – я отошел от мольберта, обтирая руки ветошью. Мавр сделал свое дело.
Жанна Францевна продефилировала и обогнула готовый портрет.
– Это я? – произнесла она после долгого молчания.
– Это вы, – бегло улыбнулся я. Смотреть на картину глазами ее героини, угадывая мысли и чувства – занятие увлекательное и захватывающее.
– Хм… Я мнила себя сильной… Гляньте! Она слабая… Какая-то нежная… В ее-то годы!
– Ваш возраст, Жанна Францевна, называют элегантным, вот только редко кому дано сберечь эту элегантность, – мой голос зазвучал мягче, почти доходя до бархатных тонов. – Вам это удалось. А что до силы… Не стоит мериться с мужчинами, мы – разные.
Я не стал выглаживать лицо на портрете, замазывать морщины и прочие шрамы времени. Просто уловил скрытое обаяние и ту самую опасную женскую силу – эти врожденные или благоприобретенные свойства воспринимались глазом в первую очередь, отвлекая внимание от возрастных примет. Грубоватое присловье «Сзади пионерка, спереди пенсионерка» полностью относилось к Минц. Лицо ее увяло, но в движениях ладного стана все еще сквозила музыкальность и утомленная грация.
– Спасибо, Антон, – губ критикессы коснулась тень улыбки. – Отвыкла быть женщиной. Спасибо, напомнили. Да! – встрепенулась она, словно застеснявшись откровенности. – Работаете на заводе? Художником-оформителем? Тратите время!
– Да я пробовал устроиться в комбинат живописного искусства – бесполезно, – моя рука сама потянулась в затылке почесать. – Я же не член Союза художников! Главное, чтобы работать в комбинате графики, необязательно состоять, но вот КЖИ… Да вы и сами в курсе! А чтобы приняли в МОСХ, надо выставляться и выставляться. Так что… Работаю!
– Правильно делаете! – отрывисто бросила Минц. – А Выставком… – на ее тонких губах заплясала лукавая усмешечка. – Есть у меня знакомцы в комитете!
* * *
В мастерской я провозился дотемна, наводя орднунг. Потихоньку-помаленьку наживалось художническое добро. Вон, на низком подоконнике «нормального» окна скатан тот самый рулон холста «Караваджо». Спасибо «крестному отцу Пахому», было чем заплатить барыге. А вот великолепные наборы красок «Виндзор энд Ньютон». А кисточки – одна другой краше! Колонковые, беличьи, козьи, из ворса мангуста и медведя, из барсучьего волоса, лайнеры из соболя и флейцы из щетины!
Говорят, ковбои на Диком Западе первым делом заботились о своих «кольтах». Вот и я теперь «вооружен и очень опасен» – для всей живой и преходящей красоты, которую еще не перенесли на плоское полотно.
Одевшись, я вышел за дверь и закрыл ее на вычурный ключ с затейливой узорной бородкой. Старинный замок успокоительно щелкнул: но пасаран!
Расслабленный, освобожденный от забот и хлопот, я спускался по «своей» узкой лестнице, откованной из черного, потертого железа, когда вдруг увидел девушку. Высокая и стройная, в накинутой на плечи дубленке, она поднималась на четвертый этаж, глядя под ноги. Грива каштановых волос нагоняла тень на склоненное лицо, но вот незнакомка вздернула голову.
– Илана? – охнул я, чувствуя, как явь резво замещается сновидением. Этот чарующий разрез синих глаз, союзные бровки вразлет, пухлые губы, словно надутые в милом капризе…
Девушка замерла, глядя на меня с настороженным недоумением.
– Вообще-то, я – Лида, – опасливо сказала она, тая смятение во взгляде.
– Антон, – ляпнул я.
Лида засмеялась, будто скидывая напряг. В это вялотекущее мгновение она настолько походила на Илану, что душа будто ледком подернулась. Я не расчислял, чудесный ли случай выпал мне или драгоценное совпадение, а просто любовался девушкой, впитывая зрением великолепные красы, отточенные Творцом или Природой.
Беспардонный лязг защелки оборвал сладкий морок – за дверь выглянул раскрасневшийся Юрий Михайлович, оживленный и не унявший праздничного задора.
– Лидочка! – радостно воскликнул он. – Потеряшечка моя!
– Грушин не придет, – мимолетно улыбнулась девушка. – Он весь в мрачных раздумьях.
– Да и ладно, нам больше достанется! О, Антоша! – приметил Кербель слона. – Знакомься, моя внучечка!
– Да мы уже, – покрутила кистью девушка, шагая в прихожую.
– Заходи, Антон! – лучился дед. – Давай, давай!
– Да мне… – промямлил я. – Как-то…
– Заходи, заходи! – старый художник вцепился в меня и затащил на свою жилплощадь. Я не оказал сопротивления, будучи растревожен неожиданной встречей с «девочкой из телефона».
– Гости у меня редко бывают, – не отпускал Юрий Михайлович. – Сам понимаешь, угостить нечем! Хозяйки нет, а я только яичницу умею. Зато найдется, чего выпить! Посидим, погутарим…
В гостиной я застал всего двоих – добродушного, румяного толстяка Жагрина, ваятеля, прописанного этажом ниже, и жеманную, слегка мужиковатую особу бальзаковского возраста, проигравшую битву со временем, но еще не сдавшуюся. Кричаще-яркая помада, длинные волосы, крашенные в радикальную черноту, батник той же кромешной расцветки и алые брюки лишь подчеркивали прожитые годы, зато подходили к имени – особу звали Ада. Занимая незаметную должность, Ада вращалась где-то в высших сферах – то ли на Старой площади, то ли на Смоленской.
– Антон! – тонко вскричал скульптор. – Как жизнь молодая?
– Проходит, Иван Иваныч, – улыбнулся я.
– Непорядок! – Жагрин перевалился через пухлый подлокотник, и спросил придушенно: – Познакомить с хорошей дивчиной?
Я фыркнул, Ада поджала губы, а Кербель всплеснул руками:
– Ваня в своем репертуаре! Антоша, Адочка, не обращайте внимания на этого престарелого сатира!
Скульптор кис от смеха и вяло отмахивался.
– А мы с ним похожи, – низковатым голосом вывела инфернальная особа, закуривая длинную и тонкую сигаретку «Пэлл-Мэлл». – Оба бесимся, не желая признавать очевидное. Врем себе, будто лето продолжается, хотя уже и дожди прошли, и листва долой… Снег скоро, – ее лицо искривилось на миг, выдавая морщинки. – Старость… Мерзость…
– Ах, Адочка… – затряс головой хозяин квартиры. – Сам такой! Всё, знаете, подсчитываю, сколько еще протяну. Десять лет? А вдруг и двадцать не предел? Доживают же люди!
– Какое гнусное слово – дожитие… – Ада нервно втянула дым и резко выдохнула его.
– Закрыли тему! – решительно заявила Лида, появляясь с подносом в руках. – Кыш, негатив!
Она выкладывала на стол нарезку, хлебцы, еще что-то, такое же немудреное, а я пристально вглядывался в черты милого лица, в дразнящие изгибы фигуры, пытаясь понять – и принять.
Изящное платье до середины бедра молодило Лиду еще больше – она походила на старшеклассницу-выпускницу. И блеском глаз, и гладкостью щек, и узостью талии. Девушка двигалась точно и стремительно. Взмах руки – поворот головы – улыбка – взгляд – шаг – наклон… И всё сливалось в очень естественный быстрый танец, завораживавший неслышным напевом.
– А Эдика когда ждать? – осведомился Кербель, неуклюже пытаясь помочь. – Я его с самой свадьбы не видел, год уже, или больше…
– И не увидишь! – сообщила Лида с коротким смешком. – Ты был прав, дед, мы с ним не пара.
– Разве? – промямлил старый художник. – Я, вроде, ничего такого не говорил…
– Ну, значит, думал! – отмахнулась девушка. – Слишком разные мы. Мне хочется к морю, в горы, да просто прогуляться, с друзьями посидеть, а Эдька с дивана бы не слезал! Придет на работу – плюх в кресло. Возвращается домой – плюх на диван! И за газету – нырь! Всё в своей «реал политик» ковыряется. Дед! – она мимолетно прижалась к Кербелю. – Ты только не переживай, ладно? Детей у нас, слава богу, нет, а любви и не было. Вон, я еще когда Адочке говорила, что не замуж хочу, а за границу! Всё, хватит с меня, насмотрелась на загнивающий империализм… Так, дед, наливай!
Малость подвисший Юрий Михайлович засуетился, выставляя на стол бутылки с яркими и блёклыми наклейками.
– «Дви-ин»… – заворковал Жагрин, живо подставляя рюмку.
Струя цвета крепкого чая плеснула на донышко, улеглась, качаясь на два пальца.
– Адочка, тебе чего-нибудь послабже?
– И послаще! – томно отозвалась гостья.
– «Бастардо»!
Костлявая лапка Ады приняла полбокала красного.
– Антон?
– Я не пью.
– Ну уж, нет уж! Пьют все! – энергично выразилась Лида. – Иначе я с тобой не танцую!
Угроза возымела действие – у меня в руке очутилась рюмка с коньяком.
– За встречу! – воскликнула девушка.
Поплыл хрустальный звон. Кербель живой и его портрет подмигнули мне разом, и я обжег горло первым глотком, с удовольствием ощущая, как греет «Двин» и горячит. Наспех соорудив бутербродик, закусил и отдышался. Хорошо пошло.
Жагрин от коньяка спикировал в минор, стал ныть Юрию Михайловичу, хлюпать и ябедничать на «проклятых интриганов, оккупировавших Дома творчества», не пускающих «истинные таланты» не то, что в Хосту, но даже в Сенеж. Кербель рассеянно кивал ему, благодушествуя, а я всё поглядывал на его внучку.
Лида подсела к Аде, щебеча про брючный костюм «оттуда», про платьица из кримплена да трикотина, и вдруг всплеснула руками.
– Дед! – гибко поднялась она. – Совсем забыла… Я ж тебе костюмчик привезла! С Олд-Бонд-стрит!
Сбегав в соседнюю комнату, Лида вернулась с большой яркой коробкой.
– Примерь! – приказала она. – Должен подойти.
– Лидочка, – зажурчал Кербель, – ну зачем? Это же дорогая вещь!
– Я, конечно, тряпичница еще та, но помню, какое ты мне платье на выпускной подарил. Меряй, кому сказала!
Юрий Михайлович не задержался с примеркой, вышел к гостям в новой тройке, спокоен и важен.
– Ну, ло-орд! – развел руками Иван Иванович. – Ну, стиляга!
– Ай донт андестенд, – надменно выговорил Кербель, крутясь у зеркала.
– Надо обмыть! – внес предложение Жагрин.
– Наполняем, наполняем!
Плеснув себе чуток, я выпить не успел – Лида, громко скандируя: «Му-зы-ку! Му-зы-ку!», раскочегарила проигрыватель и достала нездешнюю пластинку Шер. Придерживая «винил» кончиками пальцев за края, она опустила его на диск. Пластинка плавно завертелась, мягко опустился тонарм…
Я узнал «The Way ofLove», и шаркнул ножкой, припоминая любимых Стругацких.
– Пермете ву, мадам…
– Битте, мой мальчик, – мурлыкнула Лида, кладя ладони мне на плечи и приятно удивляя: неужто читывала братьев?
Но еще приятней было тискать упругое и налито́е. Я чувствовал удивительную легкость рядом с Лидой – меня не сковывало обычное стеснение, не забивали голову комплексы. Мы плавно кружили, покачиваясь в наплывах мелодии. Вскинув синие глаза с загадочным восточным разрезом, Лида сказала негромко:
– Я заметила, как ты на меня смотрел. Не то, чтобы с осуждением, но… Я кажусь тебе мещаночкой? Вертихвосткой, взыскующей матблаг? Да?
– Оценки будут потом, пока я тебя изучаю.
– Ну-ну, – усмехнулась дедова внучка. – Исследуй, исследуй. Только учти: я ужасная стерва! Не веришь?
– Почему же? – улыбнулся я. – Верю. Но, знаешь, мне нравятся стервозины. У них, по крайней мере, есть характер. Они знают, чего хотят. Что ж тут плохого? Правда, нравятся они мне на удалении, ближе подойти страшновато…
Лида тихонько захихикала.
– Дед меня зовет ласково – стервочкой… – она прижалась ко мне теснее, и давняя, оставленная в будущем услада холодком скользнула по спине, от чакры к чакре. – Я забыла спросить о самом главном. Ты женат?
– Нет.
– А девушка у тебя есть?
Помолчав, я честно сказал:
– Не знаю.
– К-как это? – партнерша изумленно отстранила лицо.
– У меня была девушка, – неохотно признался я. – Правда, чужая жена… Я любил ее, а сейчас… Сейчас еще сильнее люблю. Но мы не можем быть вместе.
– Ревнивый муж не дает? – синие очи напротив взмахнули ресницами.
– Силы природы, – усмехнулся я кривовато.
Тут композиция закончилась, и мне не пришлось вдаваться в подробности. По всему видать, я разжег девичье любопытство, но Ада утащила Лиду по каким-то таинственным женским делам. Меня тут же перехватил Кербель – баюкая рюмашку, он стал с жаром громить «совриск». Его оттеснил Жагрин – сперва лепила плаксиво жаловался, а потом с агрессией, с напором стал доказывать превосходство авангарда, даже призывал в свидетели дух Кандинского. И тут откуда-то возник Жора, деятельно подливая всем, не забывая о себе…
Так и не выпив по второй, но подъев закуску, я вознамерился уйти по-английски.
– Куда-а? – перехватила меня Лида. – Ну уж, нет уж! Проводишь… нет, довезешь меня до дому!
– Да-да-да! – засуетился ее дед. – Сделай доброе дело, Антоша! А то поздно уже, на улице темно… Ключи на полочке!
– Бу-сде, Юрий Михалыч.
Я подал «внучечке» дубленку, и мы покинули спонтанное празднество. После бестолкового шума вечеринки подъезд оглушил тишиной. Только Лидины каблучки цокали по мрамору, гоняя скачущее эхо.
«Внучечка» держала меня под руку, близость ее волновала, но Светлана не выходила у меня из головы. Если любовь – болезнь, то я не мог подхватить ее, будучи «привит» нежным чувством к той девушке, что расцветет сорок лет спустя.
Лида была чудо, как хороша, однако никаких хотений во мне не возникало. Мало ли кто красив! Лоллобриджида мне тоже нравится, и что с того?
Все эти мысли крутились в моей голове, пока мы спускались по лестнице.
– С тобой можно и поговорить, и помолчать, – доверчиво сказала девушка. – Ада намного старше, деду не обо всем расскажешь, да он и… тихушник еще тот! Я же видела, как дед обрадовался, стоило мне заговорить о разводе! Он не одобрял моего выбора… Но свекровь… Она меня просто взбесила! Говорит этим своим противным сюсюкающим голосочком: «Не разводись пока, милочка, не порть Эдичке карьеру!» О, как же мне хотелось ее посла-ать… Слушай, а ничего, что я на «ты»?
– В самый раз, – улыбнулся я.
Во дворе было тихо и холодно. «Волга» тускло поблескивала округлыми боками, отражая свет из окон – опять забыл укрыть брезентом. Отперев дверцу, я галантно придержал ее для пассажирки.
– Мерси! – Лида не сумела соблюсти утонченность – бухнулась на переднее сиденье, подбирая полу дубленки.
Погоняв мотор «Волги», я выехал со двора, поглядывая, не отсвечивает ли где бледно-оранжевым.
– А ты где живешь?
– В «красном доме» на Строителей. Это с Ленинского направо! Или налево? Я покажу!
Стрелка спидометра не дотягивала даже до разрешенных шестидесяти – мне не хотелось спешить, не хотелось обрывать нечаянное знакомство с прелестной девушкой.
Видеть напротив тонкий живой профиль, угадывать улыбку в полутьме салона, слышать нежный голос – от всего этого прибавлялось желания жить и подольше оставаться молодым.
– Дед у тебя получился просто здоровски, – оценила пассажирка, – прямо как у Рафаэля или Леонардо! Только без театральных поз, всё естественно, как остановленное мгновенье!
– Осторожнее, Лидочка! – из меня вылетел смешок. – Я же за рулем, а глаза зажмуриваются, как у довольного кота!
Девушка рассмеялась, и я тут же воспользовался моментом.
– Юрий Михайлович как-то предлагал мне написать твой портрет. И сейчас я понимаю, до чего же он был прав…
– Комплимент весьма замысловат! – смешливо фыркнула Лида.
– Попозируешь мне? – задал я прямой вопрос.
– По-по-зирую… – пропела девушка.
– В субботу? В обед, пока солнце?
– Ладно, ладно!
Проехав Крымский мост, я выбрался на Ленинский проспект, хотя в Замоскворечье почти не бывал. Прямая и широкая трасса будто взывала: «Гони!». Машина чуток ускорилась.
Фонари, витрины, фары рвали полутьму в салоне, свет и тени каждую секунду складывались иным узором, как в калейдоскопе. Вот качавшиеся лучи выбелили девичье лицо бледным сиянием, вот ударили сбоку, засвечивая няшный силуэт, вот скользнули по пышной волне каштановых волос, и пряди заиграли медью.
– Вон там я живу!
Я свернул направо, выезжая к «красному дому». Собравшись выходить, девушка задержалась и сказала неуверенно:
– Я собиралась к деду во вторник зайти… Может, тогда и попозирую?
– Было бы просто замечательно! – с жаром подхватил я. – Попробую тогда отпроситься с работы, чтобы солнце захватить.
– Договорились! – энергично кивнула Лида. – Сиди, сиди! Я сама.
Выйдя, она склонилась и помахала мне пальчиками. Я подождал, пока она не обернется у подъезда. Дождался – девушка взмахнула рукой, скрываясь за дверью. Всё, можно ехать. Я неторопливо разогнал «Волгу», полный драгоценных ожиданий – и тихой печали. Проводив Лиду, я еще горше прочувствовал одиночество.
Разделенные лесами, горами, морями… Какие, право, пустяки! Подумаешь, океан переплыть, хребет перевалить… А вы попробуйте одолеть полвека!
И тут зеркальце уловило тусклый свет фар «Москвича». Бледно-оранжевой масти. Я даже привычного холодка не ощутил, лишь сердце толкнулось сильнее, отвечая на каплю адреналина.
– Ла-адно… – протянул я в манере Бонда. – В догонялки, так в догонялки…
Страх во мне ожил, но какой-то несерьезный. Словно все происходило понарошку, на грани смешного недоразумения.
Самую малость добавив газу, я вырвался на Кропоткинскую. «Москвич» не отставал. «Волга» свернула в переулок и юркнула под арку, выкатываясь на просторный двор, взятый в скобку массивным трехэтажным домом. Дом-кронверк сквозил темным проездом.
Я резко взял влево, заезжая за трансформаторную будку, и заглушил мотор. Три удара сердца – по стальным воротам подстанции замели фары.
Оранжевый «Москвич» притормозил. Водителя я разглядеть не смог, но представил, как он сейчас вертит головой, высматривая преследуемый автомобиль. Не обнаружил – и ударил по газам, бросая малолитражку под своды второй арки. Мрачно разгорелись красные стопы – в пустой след.
«Все страньше и страньше… – повторил я Алисины мысли. – Чего он за мной катается? Чего для? Будь я шпионом – понятно. Вычислял бы явки, контакты… Но я-то не шпиён! Если за рулем тот самый тип, то кто он? И я ему зачем?»
