Текст книги "Однополчане. Спасти рядового Краюхина"
Автор книги: Валерий Большаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Исаева чуть не стошнило, но страх пересилил – он присел и стал срывать с трупа автомат.
– Ты его убил! – громко прошептал Тимофеев.
Марлену в этот момент больше всего захотелось выматериться, но он сдержался. Расстегнув на немце пояс с кобурой, он выдернул его, зверея, из-под мертвого тела и сунул Виктору.
– Держи!
– Ой, спасибо…
– Ой, пожалуйста.
В это время где-то за сараем, за забором зазвучала громкая немецкая речь. Марлен вскочил и бросился бежать.
Он остановился лишь в зарослях за перекрестком, обнаружив рядом бурно дышавшего Витьку.
– А чего мы… обратно? – спросил Тимофеев, отпыхиваясь.
Исаеву стало стыдно – все его навыки и «солидный» опыт десантника смыло, как бумажку в унитаз, едва только подступила реальная война. Марлену отказал и ум, и вообще всякая сознательная деятельность, а эмоции выдали одну команду: «Бегом марш!»
Но не признаваться же в трусости?
– А ты слышишь, где бой идет? – заговорил Исаев с напором. – На западе! Наверное, там наши, в окружение попали. Пойдем к ним. Лучше всей толпой к линии фронта идти, чем в одиночку.
Выкрутился…
– Правильно! – одобрил Вика.
Тут из деревни донеслись крики, раздались выстрелы.
– Бежим!
И друзья почесали обратно, забирая в сторону. Бежали через луг, бежали лесом и со всей прыти выскочили на грунтовку, петлявшую между деревьев. Марлен так громко дышал, так бухало его сердце, что он не разобрал даже лязга гусениц и рева дизеля.
Танк «Т-34» показался сразу и весь. Качнувшись, он остановился в каких-то метрах от замеревшего Исаева. Клацнул передний люк, и из машинного нутра выглянул потный механик-водитель.
– Тебе что, повылазило? – заорал он.
Тут же открылся люк на башне, и показался офицер в фуражке.
– Красноармеец! – властно окликнул он. – Ко мне!
Исаев тут же подбежал, глянул снизу вверх – и узнал офицера. Это был тот самый мужик с фотографии. Качалов.
– Товарищ генерал-лейтенант! – крикнул Марлен. – В Старинке немцы! Вот!
В доказательство своих слов он показал «шмайссер».
Качалов усмехнулся.
– Немцы тебе сами его дали?
– Да не-е, я их офицера… того… штыком. Патроны кончились.
– Окруженец?
– Так точно… то есть да![3]
– Залезай на броню!
– А нас двое!
– Вот вдвоем и залезайте.
Марлен живо залез на танк, радуясь хоть какой-то безопасности. Танк все-таки!
Тимофеев вскарабкался следом.
– Ух, здорово!
– Ты держись.
«Тридцатьчетверка» дернулась и покатила, переваливаясь на ухабах, а Исаев ощутил вдруг чувство некоей причастности ко всему – к этому танку, к лесу, к земле вокруг, к стране, которую в его окружении стеснялись звать родиной, к тем людям, что не стыдились любви к отчизне и бились с врагом. А он – с ними! Он – один из них, и только что убил немца…
«А я его сюда не звал!»
Танк между тем, одолев лесную дорогу, выехал к командному пункту на опушке леса. Дальше стелилось поле, по нему шли танки – наши, «Т-34» и тяжелые «КВ», – а по ним вела огонь немецкая артиллерия. Взрывы так и бухали, выбрасывая тонны земли, мешая пыль с клубами дыма. Три или четыре танка горели, но и на стороне противника тоже коптило чадом.
Качалов покинул «тридцатьчетверку», и к нему тут же подскочил местный краском – красный командир. Понятие «офицер» пока что было не в ходу.
– Командир 207-го танкового полка Агафонов! – отрекомендовался он.
– Вольно, Агафонов, – отмахнулся командарм. – Что, никак?
– Бьемся, товарищ генерал-лейтенант!
– Я вижу… Бурков где?
– Здесь, товарищ генерал-лейтенант!
– Зови его.
– Есть!
Агафонов послал за командиром дивизии, и полковник Бурков не заставил себя ждать.
– Докладывай, Василий Герасимович, – устало сказал Качалов.
– Немцы подогнали крупные силы, Владимир Яковлевич, – нахмурился комдив. – Наши танки идут одни, без пехоты, поэтому в восточном направлении не прорвались. Маневрируем, но против нас ведется очень сильный артиллерийский и минометный огонь, нам не дают продвинуться вперед…
Словно подтверждая его слова, просвистела мина, рванув очень близко от КП. Когда звон в ушах утих, Марлен расслышал крик:
– Агафонова убило!
Выругавшись, генерал-лейтенант сказал:
– Значит, так. Стодолище переполнено подразделениями 145-й и 149-й стрелковых дивизий. Будем их выводить колонной, ее поведет мой начштаба[4]. А ты, Василий Герасимович, отводи танки.
– Слушаюсь.
– Будем прорываться южнее, пойдем вдоль шоссе Рославль – Москва.
– Понял, Владимир Яковлевич. Сделаем!
– Давай…
Оглянувшись, Качалов заметил Исаева с другом.
– Ну, что, герой? – усмехнулся он. – Садись, подвезу. Из пехоты же?
– Да!
– Залезайте…
Вскоре танк заревел и покатил по знакомой дороге, свернул и двинулся к Стодолищу.
Никто не готовил «тридцатьчетверки» к тому, чтобы на танковой броне разъезжала пехота, поэтому никаких скоб и прочих приспособ не было. За что ухватился, за то и держись.
Марлен пристроился за башней, примерно посередке, опираясь на три точки. Не слетит.
Танк шел лесом, и пули с передовой почти не долетали. Так только, посвистывали в вышине, сбивая шишки и хвою.
А Исаев подумал, что самый подготовленный десантник – это тот, который получил «обкатку» в бою. В Афгане или в Чечне.
Впрочем, нынче он – «царица полей», пехота. Та самая, что месила грязь от Сталинграда до Берлина. А дал бы приказ товарищ Сталин, и до Ла-Манша дошла бы, чтобы воспитать в «союзничках» скромность и смирение.
– Как ты? – громко спросил Исаев.
– Во! – показал большой палец Тимофеев.
Глава 6
Боевое крещение
В то время Стодолище числилось райцентром. Наполовину разрушенный поселок был почти покинут мирными жителями, зато переполнен военными. Впрочем, и «вежливых людей» осталось мало – 145-я стрелковая дивизия сильно поредела.
С июля 145-я вела тяжелые наступательные бои. Сначала выполняя задачу овладеть Малыми Хисловичами, потом прорываясь западнее Старинки.
Ныне остатками дивизии командовал генерал-майор Вольхин.
Качалов окликнул его, как только вылез из танка.
– Александр Алексеевич! Пополнение тебе привез!
Измученный недосыпом Вольхин скупо улыбнулся при виде двух заробевших рядовых. Усталый, но держится – гладко выбрит, на груди – орден Красного Знамени.
– Ну, хоть что-то… – хмыкнул он невесело. – Дрёмов!
Подбежал молодой подполковник без фуражки – его голова была обмотана окровавленным бинтом.
– Командир 729-го стрелкового полка Дрёмов! – отчеканил он, завидев командующего армией.
– Не тянись, – махнул рукой Качалов. – Забирай этих и готовься. Вот что, Александр Алексеевич, попробуем-ка мы объегорить немцев – перейдем Остёр у шоссе. Знаю, что у тебя мало людей, да что ж делать-то… Война! Сделаем так – пускай 149-я выступает потихоньку, а твои прикроют отход. Гаубичный полк тоже отведем, и артиллеристы прикроют вас.
– Все понял, Владимир Яковлевич, – серьезно сказал Вольхин. – Сделаем.
– Ну, давай…
Дрёмов поманил Марлена к себе, замечая у того «шмайссер».
– Трофей?
– Ага! Добыли в Старинке.
– Молодцы. Звать как?
– Марлен Исаев!
– Виктор Тимофеев!
Комполка кивнул. Похоже, что он просто отдыхал, пока вел беседу с бойцами.
– Служить будете в 1-м батальоне старшего лейтенанта Агафонова, во взводе младшего лейтенанта Лапина. Якушев! Ты к своим?
– Да, товарищ командир! – откликнулся кряжистый красноармеец. – Приказано патроны доставить.
– Вот тебе в подмогу, будут в вашем взводе.
Якушев глянул на «мажоров» и махнул рукой.
– Пошли!
Подхватив два ящика патронов, трое рядовых направились к окопам. Под защитой холма они поспешали в полный рост, затем, сильно пригнувшись, а потом и вовсе ползком, не поднимая головы – пули так и свистели.
Марлен полз по траве, присматривая за Витькой, и мало о чем думал. Трудное это дело – думать, когда пластаешься по горячей земле, в тебя стреляют, а ты еще тяжелый ящик пихаешь перед собой.
Неожиданно оказавшись рядом с залегшим Якушевым, Исаев спросил:
– Слушай, а какое сегодня число?
– Забыл, что ли? – хмыкнул визави.
– Запутался! – честно признался Марлен. – Пока от Смоленска шли, все в голове перемешалось.
– А, ну да. За неделю-то! Четвертое с утра.
Марлен обернулся, ловя взгляд расширенных глаз Тимофеева. Опять время шутить вздумало? Нет, это, конечно, хорошо, что август на дворе, а не октябрь. Тепло по крайней мере. Жарко даже.
И ничего непонятно…
– За мной! – скомандовал Якушев.
Согнувшись в три погибели, все трое кинулись по промоине, обегая позицию 45-миллиметровых пушек, и спустились в траншею.
Навстречу им, пригибая голову и придерживая рукой пилотку, двигался младлей, о чем свидетельствовал один «кубарь» в петлицах.
– Притащили? Норма-ально! А это кто?
– Товарищ подполковник к нам направил.
– Норма-ально! «МП-40»? Ладно, держи при себе. Марьин! Выдашь новеньким по карабину!
– Есть!
– И лопатки! Углубляться надо. Закапываемся, мужики, закапываемся!
– Во-оздух!
– А-а, едрить твою налево! «Лаптежники»!
В небе нарисовались немецкие самолеты с какими-то кривыми крыльями, не доломленными будто, а шасси у них не убиралось вовсе, зато на колесах висели смешные обтекатели, и впрямь чем-то на лапти похожие. Или на галоши.
«Юнкерсы-87» стали по очереди заваливаться на крыло и понеслись к земле, пикируя. Чем ниже они спускались, тем пронзительней, надрывней звучали сирены, выматывая душу.
Лишь бы задавить панику, Марлен крикнул:
– А зенитки где?
– А нету! – ответил младший лейтенант. – Ложись!
«Юнкерсы» сбросили бомбы и вывернули обратно, набирая высоту. Земля тяжко подпрыгнула под Исаевым, и тут же дошел тугой удар взрыва. Сверху посыпались катышки земли.
И еще раз, и еще, и еще… Дым, пыль и вонь взрывчатки повисли, почти не сгоняемые слабым ветерком.
А если бомба угодит прямо в окоп?..
– Копаем, копаем!
Марлен ухватился за протянутую лопатку и стал копать. Грунт был песчаным, брался легко, но непривычная работа быстро утомила – руки отнимались, спину ломило. А ты копай да отбрасывай на бруствер.
– Не могу больше… – выдохнул Тимофеев.
– Не можешь – заставим… – прокряхтел Исаев. – Копай, копай! Ты не на дядю работаешь. Чем глубже уйдем, тем целее будем!
Словно иллюстрируя его слова, прилетела короткая очередь из пулемета, выбившая пыльные фонтанчики из бруствера.
– Приключение зато, – кряхтел Марлен, поддевая пласт сухой глины. – Настоящее…
– Да пошел ты…
– Куда? – невесело усмехнулся Исаев. – Если в задницу, то мы уже там. В самом анусе!
Прибежал Марьин и протянул каждому по карабину и подсумку.
– Держите!
Исаев с удовольствием отложил лопатку и принял оружие – 7,62-мм карабин образца 38-го года. В принципе та же трехлинейка Мосина, только укороченная.
– Сейчас пойдут!
– Кто? – не понял Виктор.
– Немцы, кто ж еще…
Марлен проделал выемку на бруствере, и впервые в жизни глянул в сторону противника вот так, совмещая прицел с мушкой.
Вдали появились серые коробочки танков. Между бронемашинами шагала пехота.
Забухали сорокапятки, заухали мины и снаряды, загоготали пулеметы. Немцы падали, но продолжали переть. Танки то и дело напускали дыму, открывая пальбу, но целились не по окопам, а по орудиям.
– «Т-II», – со знанием дела сказал Лапин, выглядывая в сторону немцев. – Мужики, готовимся!
– Всегда готовы, товарищ командир!
А Исаев сглотнул всухую, когда увидел немецкий танк прямо перед собою – стальная махина катилась на него. Сейчас раздавит, сомнет…
Марлен бросился на землю, и танк с грохотом и лязгом переехал траншею. Исаев приподнял голову и увидел Якушева, губы которого кривила злорадная усмешка.
Боец качал в руке бутылку с КС[5]. Привстав, он как следует размахнулся и швырнул «зажигалку» – та разбилась там, где надо. Чадное пламя фухнуло, растекаясь по броне «двойки», стекая к мотору.
– Макеев!
– Щас…
Широкоплечий Макеев подхватил противотанковую гранату и швырнул ее под гусеницу соседнему танку. Грохнуло.
Перебитая «гусянка» размоталась, и «двойка» замерла, погружаясь катками в землю. Башня стала разворачиваться, но сразу две бутылки с зажигательной смесью разбились о броню.
Немецкие танкисты полезли из танка, и тут уж Исаев не сплоховал – срезал двоих из «шмайссера». Остальных добили Иванов с Макеевым.
Марлен с удивлением прислушался к себе.
Не тошнит? Ни капельки. Наоборот, где-то в глубинах души копилась, набухала тяжкая злоба. Раздавить гадину! Убить немца! Они – враги.
– Отходят! – раздался крик.
Исаев выглянул на секундочку – и впрямь, немецкие танки пятились. Не разворачивались кормой, где броня была похлипче, а давали задний ход и отходили, продолжая постреливать.
Но лучше не стало – зачастила немецкая артиллерия. Пушки били по площадям, но иногда снаряды разрывались прямо в окопах.
Однако больше всего доставала авиация – над позициями красноармейцев постоянно кружили тридцать – тридцать пять самолетов. И ни одной зенитки!
Бойцы выходили из себя, палили по «мессерам» из винтовок и «дегтяревых». Немецких пилотов это пугало, они уворачивались, но ни одного самолета пули не сбили.
Минул и обед, и ужин. Хорошо хоть вода была – едва прохладная, она показалась Марлену ледяной.
Он изнемогал, от жары все плыло, пыль скрипела на зубах, ствол карабина раскалился от солнца и порохового огня. Поэтому далеко не сразу Исаев заметил, что бой начал стихать.
Немцы все еще постреливали из минометов, но вот они и эту затею оставили – солнце село, опустилась темнота.
Марлен возмечтал о пище телесной, о любой, об отдыхе – хотелось очень малого, просто сесть на землю и прислониться спиной к сыпучей стенке траншеи.
Как бы не так!
Едва за лесом заговорили советские гаубицы и на стороне немцев стали рваться снаряды, младший лейтенант поднял весь свой взвод, построил и погнал строевым шагом. На восток.
Исаев поднялся с трудом, делая невероятное усилие. Повесил автомат на шею, карабин закинул на плечо и вперед.
Надо же… Всего один день он провел на войне, а уже столько впечатлений. Столько смертей…
И твоя собственная погибель рядышком ходила, но миновала. Пока.
Медленно, но верно «попаданцы» познавали суть большой войны. Это не подвиги, не смелые атаки и не победы.
Это постоянный труд – тяжелый, опасный, грязный.
Без сна и отдыха, без выходных и праздников.
Исаев поправил карабин на плече. Тяжелый, зараза…
Тимофеев шкандыбал рядом.
– По-моему, я ногу натер, – пожаловался он. – Это все из-за твоих дурацких портянок! Кто бы нас проверял? Взял бы нормальные носки…
– Портянки – лучше, – убежденно сказал Марлен. – Ты свои носки протер бы давно.
– А так – натер!
– Заматывать надо было не как попало! Я ж тебе показывал.
Из потемок неожиданно показался Якушев.
– Городской? – спросил он снисходительно.
– Москвич, – буркнул Виктор.
– Оно и видно. Снимай!
Радуясь, что можно присесть хоть на минутку, Тимофеев сел в траву и быстро стащил сапоги.
– Ничего страшного, – поставил диагноз Якушев и быстро, ловко намотал портянки. – Понял?
– Если я скажу, что да, – вздохнул Тимофеев, – ты поверишь?
Красноармеец рассмеялся и встал.
– Пошли, а то отстанем от своих! А ты ноги береги. Меня батя всегда учил, когда на охоту ходили, чтоб не шлялся, как попало. Это ж сколько верст отмотать надобно, чтобы зверя добыть! А ежели охромеешь, можешь и сам не вернуться.
Взошла луна, в ее сиянии сыпались отблески, бликовали штыки и стволы. Умноженный топот тысяч ног разносился далеко, но враг остался позади.
Намаявшись за день, остатки 145-й дивизии, влившиеся в 149-ю, шагали без особой бодрости, но споро – они шли к своим, выходили из окружения, а это подталкивало – скорей, скорей!
Чем быстрее они одолеют пространство лесов и полей, тем вернее опередят немцев. И вырвутся из сжимавшегося кольца!
Не волки, чай, прорвут флажки, не испужаются.
В темноте вышли к броду на реке Остёр.
Марлен решительно стащил с себя и сапоги, и штаны вместе с исподним. Сверкая голой задницей (луна была яркая), он прошлепал по топкому берегу и ступил в удивительно теплую воду.
Это было неописуемое блаженство – ступать натруженными ногами по илистому дну, чувствовать, как ил продавливается между пальцев, а вода омывает ногу, словно снимая усталость и боль.
На другом берегу Исаев заметил, что Вика поступил так же. Теперь, по крайней мере, в сапогах не будет хлюпать. Топаешь себе в сухом – и ноги помыл!
– Перед сном я всегда ванну принимал, – вздохнул Тимофеев. – Ну, не всегда, конечно, но чаще всего…
– Считай, что это были водные процедуры! – хмыкнул Исаев, поправляя ремень. – Ну, как? Стрелял из «ППШ»?
– Стрелял… Думал еще, за что там держаться? Ничего, приспособился – за диск хватался. А если лежа, то за цевье…
Тут из темноты вынырнул Якушев, неся в тряпице полбуханки хлеба и большую банку тушенки.
– Раздали по банке на троих, – сказал он, присаживаясь, – больше нету!
– Ну, вот! – Марлен хлопнул Виктора по плечу. – Вот и ужин. Живем!
Устроившись на поваленном дереве, Исаев с удовольствием жевал вкуснейшее мясо с вкуснейшим хлебом, познавая простые радости военной жизни. Они такие же, какие и в пещерах были, – поесть да поспать.
Дождь идет, а ты сухой, в укрытии? Радость.
«На улице» метет, а ты в землянке у печки? Радость.
В атаку ходил, пули свистели, но даже не царапнули? Радость.
А потом – Победа! И будет всем счастье…
Глава 7
Два плюс один
Шли всю короткую августовскую ночь. Перед самым рассветом сделали привал минут на десять – попить да отлить.
Исаев побоялся ложиться в траву – уснет сразу. Присел только на поваленное дерево, стащил сапоги. Касаться росистой травы босыми ступнями было приятно – и полезно, снимало усталость.
Тимофеев рухнул рядом, ссутулился.
– Никогда… так много… – хрипло выговорил он. – Не ходил.
Марлен хмыкнул только, изображая сочувствие. Говорить ему не хотелось – тут каждая минута дорога, надо успеть дать отдых натруженным мышцам.
– И долго нам еще топать? – поинтересовался Виктор.
Исаев правильно понял его вопрос и то, недосказанное, что не прозвучало, но подразумевалось, однако решил отделаться шуткой.
– Годика четыре еще – и домой!
Однако Тимофеев не принял его тон, разозлился даже.
– Ты что, реально собираешься тут воевать? Всю Вторую мировую?
– Ну, во-первых, не Вторую мировую, а Великую Отечественную, – сдержанно ответил Исаев, – а во-вторых, никто тебя сюда насильно не тащил, сам вызвался.
– Да, сам! Мы для чего сюда полезли? Чтобы найти этого чертова Михаила и вместе вернуться! А мы то куда-то наступаем, то отступаем…
– А как ты представляешь себе поиск Краюхина? Скорее всего, он где-то здесь, марширует вместе с нами. И что? Ты знаешь, сколько человек вывел Качалов? Тринадцать тысяч! Легко это, по-твоему, отыскать одного в такой толпе? Вот выйдем к своим, тогда посмотрим. 28-ю армию должны отправить в резерв Ставки Верховного главнокомандования, тогда будет полегче. Порасспрашиваем, кого надо, тех же штабных писарей. Найдем…
– А обратно как? – сумрачно спросил Тимофеев.
– Не знаю, – честно признался Исаев. – Портал-то в немецком тылу! Нам просто повезло, что мы на фрицев не наткнулись, а теперь аж два армейских корпуса вермахта пошли на соединение. Наши-то из кольца вырвались… Наши! – хмыкнул он. – Мы и вырвались…
Виктор вздохнул и понурился. И тут началось движение, долетели команды. Марлен тоже вздохнул и обулся.
– Вперед, и с песней, однополчанин!
* * *
Пятого августа было ясно и тепло. Окруженцы шагали в тени – деревья защищали и от солнца, и от глазастых пилотов люфтваффе.
Утром танки вышли к переправе через Десну, с ходу захватив мост. Уставшая пехота смяла немцев в охранении, ринулась на восточный берег реки да так и пошла вдоль шоссе Рославль – Москва.
Исаев уже не шагал, а механически переставлял ноги, тупо придерживаясь общего направления, как птица в стае. Тимофеев плелся сзади.
Когда солнце стало припекать, мимо на «тридцатьчетверке» проехал генерал Качалов. Марлен проводил его безразличным взглядом и остановился. Ему в спину уткнулся Виктор.
– Ты чего? – буркнул тот.
– Ты видел?
– Кого?
– Качалова!
– Ну.
– Что – ну? Он же вчера должен был погибнуть! Сегодня же пятое!
– А-а… – равнодушно протянул Тимофеев.
– Не отставать! – прикрикнул на них Лапин. – Скоро привал.
«Мажоры» поплелись дальше.
– Это что же получается? – бормотал Исаев. – Мы его спасли, что ли?
– Не придумывай, – буркнул Виктор.
– Да я не придумываю! Помнишь, когда он нас подобрал?
– Ну, помню…
– Ну, вот! Он тогда поехал сначала к мотострелкам, а потом к танкистам – точь-в-точь, как было бы без нас. Только мы его задержали на пять минут – и все! Тот снаряд, который должен был генерала убить, ему не достался!
– Здорово… – уныло сказал Тимофеев.
Впрочем, когда скомандовали привал, Витька сразу подобрел и перестал изображать страдальца и великомученика.
А потом и обед поспел. Тушенки мало осталось, и повара ее всю добавили в кашу. Вкусно получилось.
Быстро слопав свои порции, «мажоры» завалились спать…
* * *
… – Подъем, бойцы!
Исаев не то чтобы проснулся, а начал медленно выплывать изо сна, постепенно приноравливаться к яви. Еще не открывая глаз, он вспомнил, где находится, ощущая холодок – и какой-то намек на привыкание.
Проспали они часа два, вряд ли больше, но долго валяться нельзя было – по их следам наступали немецкие танки. Но все равно сон здорово освежил молодые организмы, хоть и шатались они, эти организмы, не принимая такой мучительно краткий отдых.
Пошлепав босиком по воде близкого ручейка, Марлен вытер ноги запасными портянками, обулся, затянул расслабленный ремень и нахлобучил на голову пилотку. А когда омыл лицо холодной водой, то почти что пришел в себя. Проснулся, по крайней мере.
– Возду-ух!
Исаев мигом сориентировался, толкнув Тимофеева в сторону глубокой борозды – хоть какое-то укрытие. Оба бросились в борозду, а сверху уже накатывал гул авиамоторов. «Ю-88».
Шли они низко, метрах в четырехстах от земли.
Гулкие взрывы бомб больно били по ушам – сверкнет огненный столб, вздыбится сноп земли, а осколки во все стороны брызжут раскаленным исковерканным металлом, срезая ветки, впиваясь в деревья или в человеческие тела.
И вдруг между Марленом и Викой с каким-то воющим свистом врезалась, вспучив песок, бомба. И не разорвалась!
Переглянувшись, Исаев с Тимофеевым вскочили, будто кто их пружиной подбросил, и скатились в дымившуюся воронку.
– Она не взорвалась… – бормотал Виктор.
Он выглядел бледным, руки тряслись. У Марлена у самого руки дрожали, а веко дергало тиком.
На краю воронки, стоя на карачках, замер Марьин.
– Фартовые вы! – выдохнул он, круглыми глазами поглядывая на лоснившийся бок бомбы.
Неподалеку из кустов выполз пожилой грузин, все его звали Вано, а он почти не говорил по-русски.
Поглядев на Марлена, он поцокал языком, поднялся на колени и стал повествовать:
– Лэйтенант, вперед! Нэту. Лэйтенант, вперед! Вашу мать… Нэту…
Рядом оказался хмурый Якушев.
– Убило ихнего лейтенанта.
– Лебедева? – вскинул голову Марьин.
– Его. Сперва осколком ногу оторвало, все быстренько за санитаром, и тут – ба-бах! Голову – вжик! – и нету…
– Нэту… – завздыхал Вано. – Нэту…
– Если б она рванула, – пробормотал Тимофеев, – от нас вообще бы ничего не осталось…
– Да уж… Пошли, Витька, пора.
И снова в поход, и снова – «шагом марш!»
Долго ли, коротко ли, но дошли до сборного пункта. Тимофеев сразу спать завалился, а Исаев выдержал характер, сходил-таки в палаточную баню, отмылся, натянул новое исподнее и гимнастерку. Шаровар новых не нашлось, как и сапог, но это было не критично.
И Марлен составил компанию Виктору.
* * *
Опергруппа генерала Качалова расположилась и в самой деревне Амур, и за околицей, в палатках и землянках. Вот в такую-то землянку, с нарами в два яруса, и заселились «мажоры».
Первые два дня все только отсыпались да отъедались, хотя особых разносолов на фронте не предлагали. Но когда Марлен выхлебал миску борща, то сразу понял – ничего вкуснее он в жизни не едал.
Исаев, знакомясь с историей 28-й армии, помнил, что ее начали расформировывать 10 августа. Однако уже и 15-е минуло, и 16-е.
Не стали армию расформировывать – видимо, геройский рейд опергруппы и тот факт, что командующий армией остался жив-здоров, изменили планы Ставки.
28-я вошла в состав Резервного фронта и стала готовиться к Ельнинской операции. Части армии были сильно потрепаны, поэтому ее усилили 316-й стрелковой дивизией под командованием генерал-майора Панфилова[6].
Якушева, Марьина, Макеева, Тимофеева и Исаева приписали к этой самой дивизии, к 9-й роте 3-го батальона 1073-го стрелкового полка.
Полк набирали в основном во Фрунзе и Алма-Ате, но среди казахов и киргизов было много русских – интернационал.
Взводом, куда попали Марлен с Викой, командовал лейтенант Абанин – небольшого роста, но кряжистый, он казался квадратным.
Туда же, под командование Абанина, явился нести службу красноармеец Краюхин.
Глава 8
Три минус один
Тимофеев с Исаевым переглянулись: нашли!
Минут двадцать они изнывали, терпя построение, но вот лейтенант махнул рукой – «Вольно! Разойдись!» – и Марлен с Виктором приблизились к Краюхину.
– Здоров, пропажа! – ухмыльнулся Исаев.
Михаил подозрительно нахмурился.
– Не понял… – затянул он.
– Всё ты понял! Я деду твоему обещал помочь, потому и сунулся за тобой в прошлое.
– Так вы… – Михаил побледнел.
– Из будущего! – кивнул Виктор, сияя.
Наконец-то! Наконец-то кончается его затянувшееся приключение! Слишком грязно оказалось на войне, слишком страшно. Когда рядом с ним хлопнулась эта дурацкая бомба, Вика заледенел.
Говорят, в такие моменты вся жизнь проносится перед тобой, но только не перед ним. Он вообще ни о чем не думал, пустота была в голове и звон. И холод взаправду могильный.
Даже будто бы запахом сырой земли повеяло. Ну, это-то понятно – чугунная тушка авиабомбы здорово почву взрыхлила. Но ему тогда иные ассоциации приходили – гробные.
– Как дед? – вымученно улыбнулся Краюхин.
– А ты как думаешь? – сердито спросил Марлен. – Переживает старый, все себя винит, родителям твоим не звонит даже. Помрет если, это будет на твоей совести!
Михаил сморщился.
– Да понимаю я все! – сказал он страдальческим голосом. – Просто тут так закрутилось все, запуталось…
– Подожди… А ты когда сюда вышел? Двадцать седьмого июля?
– Да какое там… Пятого августа!
– Пятого?! – поразился Исаев. – Подожди… Как – пятого? Мы же вон с Витькой четвертого здесь оказались! А вышли через две недели позже твоего!
– Ну, не знаю… – развел руками Михаил.
– Время! – со вкусом произнес Тимофеев, жмурясь. – Вот тебе и весь сказ…
– Да уж… – с долей растерянности протянул Марлен. – Так чего ж ты сразу обратно не ушел? Раз деда не застал?
– А-а… – скривился Краюхин. – Сначала из-за Игоря. Я ж не один сюда попал, а с другом. Игорь Судат его зовут. Звали… В первый же день Игорька – наповал. Вот как тут быть? Он же друг! И погиб. Как я, думаю, матери его в глаза посмотрю? Скажу ей что? Ну, не правду же! А как тогда? Вернуться, чтобы тут же уехать подальше и никого долго не видеть? Так полиция найдет и ласково так спросит: «А где друг твой?» И что мне, как Каину – «Я не сторож другу своему»? Паршивые были дни, ох, паршивые… Я и подумал, когда Игоря схоронил: а чего уезжать? Я и так уехал, дальше некуда! Не то чтобы я боялся, просто стыдно было. Да и кого мне бояться? Полиции? А что она мне сделает? Я-то ни при чем, и доказать обратное невозможно. Нет, тут самое поганое было в том вранье, к которому мне все равно пришлось бы прибегать. Скажу: не знаю, мол, где Игорь. Пошел он домой, и больше я его не видел. Звонил – не отвечает. Все! Записали мои показания, я расписался и пошел. Но мне-то известно, где Игорь! А родители его даже на могилку не сходят… Вот же ж, бли-ин! До сих пор тошно!
– Да уж… Ты поэтому и не вернулся?
– Ну, да… Поначалу-то. А потом догнал наших. Мы отступали не целыми батальонами, а отдельными группками, по десять-двадцать человек. Да что говорить – наши до сих пор еще возвращаются! И тут, понимаешь… Не знаю даже, что сказать! Понимаешь, мы шли вместе, вместе отстреливались, делили хлеб и патроны. Ромка с Урала… Мы с ним как-то сразу подружились. Он погиб, случайно прикрыв меня – сделал шаг вперед, оступился, качнулся, а тут пуля… Если бы Ромка не опередил меня, продолжал бы идти рядом, я бы там лег. А так пришлось мне копать вторую могилу. И теперь… Господи, да что тут понимать? Я не могу их бросить, не могу вот так вот взять и уйти! Они – мои однополчане, и уйти – это значит дезертировать. Мне не страшно будет идти назад, и линию фронта я одолею легко – лес укроет, а в лесу я как дома. Доберусь до туннеля, перейду в свое время… Вот только я не знаю уже, где оно – мое время, там или тут. Понимаешь?
– Понимаю, – серьезно кивнул Марлен. – У самого та же фигня. Знаешь, на что я надеюсь? Время и в 2016-м, и в 1941-м течет в одну сторону, к будущему, но не одинаково – здесь оно проходит быстрее, чем там, я измерял. Так что, вполне вероятно, что, пробыв здесь четыре года, мы вернемся туда и очутимся… ну, скажем, осенью 2017-го. Когда я дойду до Берлина и вернусь, то мой уход уже не будет дезертирством. Это будет дембель!
– Здорово! – залучился Краюхин. – Так и надо!
Тимофеев не сразу понял, о чем они толкуют, а когда до него дошло, Вика ошарашенно посмотрел на обоих.
– Вы чего? Вы чё, чокнулись, что ли? Какой Берлин? Какой дембель? Мы зачем сюда пришли, а? Спасти рядового Краюхина! Вот он, рядовой! А вот там, – Виктор указал в сторону запада, – портал! Ноги в руки, и ходу! Какое, на фиг, дезертирство? Вы не тут родились, это не ваша война, и страна тоже не ваша! Однополчане? Какие однополчане? Да никого из тех, кто вон там ходит, нету в живых, за редчайшим исключением! Все уже было, и война, и победа. Семьдесят лет прошло с сорок пятого! Что вам тут делать, скажите мне? Священный долг отдавать? Кому?! Мертвецам? Советскому Союзу, который развалился ровно двадцать пять лет назад? Вы что такие долбанутые?
Марлен не разозлился. Он молча выслушал друга и негромко сказал:
– Эти люди, которые вон там ходят, живые. И если мы тут задержимся, то хоть кого-то из них прикроем, поможем уберечься от смерти. Вспомни: с нашей подачи остался в живых Качалов. А ты знаешь, что в декабре этого года должен был погибнуть Панфилов? Его-то направляли на Северо-Западный фронт, а тут вдруг Качалов вернулся! И панфиловскую дивизию сняли с поезда, чтобы передать 28-й армии. Так что у командира нашей дивизии есть все шансы пережить этот год. Ты вдумайся только – мы уже, одним лишь фактом своего пребывания здесь, поспособствовали тому, что в живых остались командарм и комдив. А мы тут всего две недели! Я не могу покинуть этих людей, не могу и не хочу. Ну, как я буду чувствовать себя там, где безопасно и полно бабла? Последней сволочью? Полным чмошником? А я не хочу!
– Ты рассуждаешь, как… как совок!
Исаев улыбнулся.
