Текст книги "Тайна черного кинжала. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Валерий Локоть

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Наши горно-штурмовые костюмы, именуемые «горкой», пошитые из ткани-плащёвки защитного цвета, пропитанной водоотталкивающим составом, были не рассчитаны противостоять таким нагрузкам. Хотя в целом это были неплохие комплекты, включающие в себя куртку, имеющую множество удобных карманов, с капюшоном, стягивающимся в лицевой части на шнур, брюки на подтяжках со вшитой системой стяжек – под коленями и внизу, и тёмно-коричневый свитер. В жару в них было не совсем комфортно, но зато в ночное время в горах, в холод и ветер эти костюмы обеспечивали неплохой комфорт. Ещё к ним полагались армейские горные ботинки и кепка «мабута», но в горах наши бойцы предпочитали надевать спортивные вязанные шапочки, а некоторые, это касалось старослужащих, могли носить пуштунки – традиционный афганский головной убор, называемый паколь. Обычно паколь делали из овечьей шерсти, и его можно было свернуть блином в жаркий период, а при морозе развернуть, закрыв уши.

К рассвету вышли в заданную точку.

В первый же день, когда мы сидели на днёвке в мандехе в пятнадцати километрах от ППД и примерно в двух километров от гор, на мою группу на велосипедах выехали двое бачей (бача переводится как мальчик или парень), одному на вид было лет девять, второму семь-восемь. Оба черноволосые, одетые в традиционные афганские одежды. Заметив одного из моих молодых солдат, который имел неосторожность высунуть свою бестолковую голову из оврага, мальцы начали разворачиваться, чтобы сбежать, но по моей команде из другого русла мандеха выскочила боковая тройка разведчиков и, быстро схватив мальчишек, утащила их с дороги.

Пацанам связали ноги и руки и посадили в мандехе. Было понятно, что мальчишки катались не зря. Моджахеды часто использовали детей и пастухов для того, чтобы искать и обнаруживать вышедшие на тропу войны группы спецназа, особенно перед выходом какого-либо каравана или банды из близлежащего кишлака.

Когда солнце начало заходить, духи смогли вычислить нас. Сначала мне доложил тыловой дозор, что нам перекрыли путь к отряду, а когда боковые дозоры доложили о движении, я и сам, используя свой усиленное бинокулярное зрение, увидел, как не скрываясь, от гор, развернувшись в цепь из девяти бородачей, на нас пошли душманы. Полностью одетые в чёрные одежды они были похожи на чёрных птиц, а может, это и были знаменитые чёрные аисты, элита афганских моджахедов…

Ко мне подполз ефрейтор Чёлушкин, почти дембель, которого ротный назначил в группу вместо второго офицера. Отслужив два года, из них полтора в Афгане, Чёлушкин имел большой опыт войны и засадных действий.

– Товарищ лейтенант, местность ровная, долго не продержимся, особенно если нас реактивными снарядами накроют. Надо выходить на ЦБУ.

Связь через радиостанцию Ангара-1 работала нормально. Вызвал ЦБУ, доложил обстановку. Там долго думали. За это время духи по фронту подошли к нам на двести метров. Местность пересечённая, вся в мелких мандехах, напоминающих окопы. Мы приготовились к бою. И тут с ЦБУ сообщили, что нас поддержат гаубицы Д-30. Начал корректировать огонь по «улитке». Первым залпом батарея чуть не попала в нас, накрыв участок в пятидесяти метрах правее. Мои разведчики упали на дно оврагов, а я в это время отслеживал перемещение противника, и если бы не моё пассивное умение замедлять время, меня бы нашпиговало осколками, а так, когда ударная волна пошла ко мне, время вдруг замедлило свой ход, и я рывком успел упасть вниз.

С такой-то матерью до артиллеристов дошло – надо стрелять дальше, и следующим залпом, на пределе, они накрыли духов перед нами (дальность прицельного выстрела Д-30 осколочно-фугасными 15300 м, но тогда я об этом не вспоминал). Мы до последнего соблюдали режим тишины. В группе в основном были опытные бойцы, уже послужившие и побегавшие по горам, только трое молодых из весеннего призыва. Перед дембелем никто не любил ходить на «крайний» выход, но наш выход считался прогулкой (всего-то пятнадцать километров от отряда), и в группе из пятнадцати человек было четыре дембеля. Вот они-то и сдержали молодёжь от паники и раннего огня. Вторым залпом батарея удачно накрыла цепь врагов, которые в этот момент пытались прыгнуть в мандех перед собой. Минут десять гаубицы утюжили долину со всех сторон рядом с нами. Мы вжались в землю и под свистом осколков молились, чтобы не попали в нас. Было очень страшно. Периодически я высовывался из мандеха и корректировал огонь. Когда гаубицы замолчали, дозоры доложили, что противник не наблюдается.

В горах ночь наступает мгновенно. Пока мы были в мандраже боя, солнце зашло.

До трёх ночи просидели в мандехе, напрягая своё зрение и слух, чтобы не дать врагам вырезать нас под покровом темноты. Когда начало сереть, проверили местность вокруг нас. Нужно отдать должное духам, также как и мы, они своих на поле боя старались не оставлять. Тройка Чёлушкина перебежками подобралась к оврагу, возле которого я в последний раз в момент обстрела нашими артиллеристами местности видел чёрных моджахедов.

Разведчики нашли кусок приклада от автомата и окровавленную чалму, валяющиеся на дне русла мандеха. Доложил на ЦБУ. Там выслушали и приказали действовать по обстановке. Оставаться на том же месте было нельзя. Я не сомневался, что духи не оставят нас в покое и в ближайшие часы, накопив силы, совершат очередную попытку уничтожить мою группу.

Афганские мальчишки с испугом смотрели на сборы шурави, понимая, что сейчас решается их судьба. Посмотрев на них, я приказал развязать одному из бачат руки и оставить пацанов в мандехе. Я знал, что за нами они не пойдут, а пока сумеют полностью развязаться и дойти до своих, мы уже будем далеко.

Перестроившись в походный порядок, РГСпН ушла из этого района на семь километров западнее.

Ещё двое суток мы сидели под горами, откуда духи любили обстреливать наш гарнизон, но никто из них так и не появился. Скорее всего, те душманы, которых накрыла наша артиллерия, и были основой отряда, противостоявшего нам и периодически обстреливавшего наш гарнизон.

Вечером, в конце третьих суток нашего боевого выхода я попросил связистов соединиться с Центром боевого Управления и получил приказ возвращаться в отряд.

По карте и компасу определил направление. Мы пошли, как только на небе загорелись первые звёзды. Луна была в фазе новолуния, у меня и Чёлушкина были бинокли БН-2, с помощью которых мы корректировали наше движение к Тропосфере, хотя моё зрение позволяло мне видеть достаточно неплохо и без ночной оптики.

Часов через пять, по моим расчётам, группа подошла к заставе. Для опознания, чтобы по нам не открыли огонь, я запустил зелёную ракету в небо. В ответ тишина. Прошли триста метров, дал ещё одну ракету. Тишина.

Странно. Все мои расчёты говорили, что застава прямо перед нами и отклонений быть не должно. Только ответных красных ракет, которые в соответствии с договорённостями должны запустить с заставы, мы не дождались.

Ещё триста метров – ракета – тишина. В походном порядке: головной дозор, в десяти метрах ядро, боковые дозоры, в пяти метрах тыловой дозор, мы выскочили прямиком на заставу, где нас, кроме часового и начальника караула, встречал командир заставы. Я просто кипел от праведного гнева и прежде, чем они мне что-то успели сказать, высказался на красивом русском, но матерном языке.

На что получил ответ:

– Товарищ лейтенант, ваша группа по минному полю прошла, вот и побоялись ракету давать…

Глава 3

Декабрь 1987 года, Афганистан, провинция Забуль

Разрывая тишину затаившегося кишлака, по бетонке шли три бронетранспортера. На броне сидели бойцы спецназа, половина из них была перевязана окровавленными бинтами…

Час назад эти же солдаты прошли через кишлак, потом местные дехкане услышали, как в районе моста раздались выстрелы и загрохотали гранатометы, а вскоре к звукам боя добавились разрывы минометных выстрелов.

Местные жители недоуменно переглядывались, неужели шурави* попали в засаду?

Справка: «Шурави» – в переводе с персидского значит советский(-е).

И вот теперь бронегруппа возвращалась.

Шахджой. Местные почему-то называют его городом, хотя это традиционное афганское селение ничем не отличалось от других подобных деревень, разбросанных по всему Афганистану. Может, потому, что он являлся центром одного из девяти районов провинции Забуль? Проживало в нём несколько тысяч афганцев. В основном они все были родственниками и принадлежали к племени пуштунов хотак (хатак).

Удивительно, но родоплеменные отношения в народе пуштунов сохранились до наших времён. Племена делятся на ветви, которые подразделяются на кланы (хели), а кланы – на роды, отношения между которыми часто носят характер отчужденности или даже враждебности, и живут они по основополагающему кодексу чести Пуштунвали (Пуштунвалай), который включает в себя правила поведения и моральный кодекс, основывающийся на древних традициях пуштунов, их понятиям справедливости, гостеприимства, независимости, мести, прощения, терпимости, самоуважения и любви. Каждый пуштун может толковать его по своему разумению, но оценку его действиям дают только спингери (белобородые), т.е. старейшины племени, а если необходимо разрешить конфликт внутри племени или между племенами, то собираются «Джиргамары» («джирга» – собрание, совет племени), особые люди, которые наизусть знают Пуштунвалай. И хотя пуштуны почитают ислам, иногда законы шариата и Пуштунвали серьёзно разнятся, и в этом случае они опираются на свой кодекс. Согласно Пуштунвали, воином является не тот, кто говорит на языке пушту, а тот, кто соблюдает правила кодекса, кто делами и своей жизнью подтверждает принципы Пуштунвали, и только тогда он считается истинным пуштуном.

Селение вытянулось вдоль дороги Кандагар – Кабул, выложенной бетонными плитами, но кое-где укатанной асфальтом. Эта дорога и была его центральной улицей. На ней располагались местные дуканы (магазины), торгующие самыми разными товарами, в основном доставленными из Пакистана, но также в них можно было найти китайские, иранские, индийские и даже американские вещи. Кроме промышленных товаров, прямо на земле стояли ящики с овощами и фруктами. Сейчас похолодало, сезон дождей прошёл и ночью подмораживало, но на прилавках можно было увидеть мандарины, апельсины, лимоны, гранаты, яблоки, груши, виноград, бананы, дыни и даже экзотические ананасы.

Левая сторона кишлака была более обжитой, с неё на главную дорогу выходило пять больших улиц, застроенных вплотную друг к другу глинобитными домами. Именно в середине левой стороны селения располагался настоящий центр города-деревни с мечетью, с которой пять раз в день мулла призывал правоверных на молитву.

По правой стороне тоже тянулись дувалы, заборы, сделанные из глины с соломой или булыжников, которые афганцы возвели вокруг своих домов и дворов, но в ту сторону шли всего две улицы.

Машины проехали весь кишлак и притормозили возле небольшой крепости Царандоя, по-нашему отделения Министерства внутренних дел ДРА, в которой жил местный секретарь партийной организации Хальк (Народ), а по совместительству и глава поселения. С первого БТРа спрыгнул коренастый военный с автоматом в руках:

– Тарджуман, пойдем поговорим с властью!

«Тарджуман»– это я, переводчик с афганского языка пушту.

Спрыгнув с брони, я подошел к капитану Горошко, и мы зашли на территорию крепости. На входе в ворота нас встречал товарищ Хафизулла, секретарь местной партийной ячейки, седой афганец среднего роста с роскошной бородой и тёмно-карими глазами, утопленными в его лице.

– Что случилось, кумандан сайб (господин командир)? – взволнованный услышанной стрельбой, Хафизулла выскочил на встречу с автоматом в руках. Он проучился в Москве три года и не плохо говорил на русском языке.

– Душманы, – Горошко снял спецназовскую кепку и вытер бегущий по лицу пот, – Возле моста засаду устроили. Ты чего же нас, сучара, не предупредил, а⁉

– Я ничего не знаю, кумандан сайб! Это, наверное, чужие пришли, наших сейчас здесь нет!

– Ваших?– оскалился офицер.

– Нет, нет, не наших! Я говорю про местных муджахедов!– испугался афганец.

– Повезло тебе. Ранено у нас пятеро. Были бы убитые, я бы твой сраный кишлак в блин раскатал! Узнаешь, кто нападал – сообщишь, понял?

– Да, кумандан сайб, понял, понял я, – трясся от страха Хафизулла.

А мне было смешно, но я старался этого не показывать, иначе весь наш спектакль мог провалиться.

Жалко, одну из отрядных собак пришлось убить, а что сделаешь? Где взять столько крови, чтобы пропитать ею бинты для «раненных»?..

Весь этот маскарад был придуман нашими офицерами для того, чтобы отвлечь внимание духов и выбросить за кишлаком разведгруппу старшего лейтенанта Болотникова.

Разведгруппа под шум устроенного боя высадилась с бронетранспортеров и ушла мандехами…

Отправив «раненных» в отряд, Горошко отдал приказ расположиться в крепости и, чтобы это не показалось местным подозрительным, объяснил Хафизулле, что нам нужно наладить взаимодействие с «зелёными» военнослужащими афганских правительственных войск.

«Зелёные» недавно пришли в кишлак и расположились в ещё одной крепости, которая находилась с другой стороны поселения и до недавнего времени стоявшей безлюдной, так как её владелец, местный саиб (богач), заподозренный в связях с душманами, сбежал со всем семейством в горы.

Пообщавшись с Хафизуллой, а затем с сотрудниками местной службы безопасности ХАД, мы с Горошко, посадив ещё пять бойцов на броню, поехали налаживать контакты с правительственной армией.

Батальон афганцев, обосновавшийся в крепости, входил в седьмую пехотную дивизию со штабом в кишлаке Мукур, которая, в свою очередь, относилась к второму армейскому корпусу с управлением в Кандагаре.

Командир батальона, улыбчивый джагран (майор) Бехруз Хотак, оказался высоким мужчиной с чёрными будённовскими усами и гладко выбритым подбородком. Он был родом из этих мест и относился к пуштунскому племени Хотак (Хаттак), известному тем, что именно их племя в семнадцатом веке объединило пуштунов для борьбы с империей Великих Моголов.

Своё военное образование Бехруз получил в Москве и неплохо говорил на русском языке, поэтому моя роль как тарджумана сводилась к переводу тостов, провозглашаемых его заместителями в честь советско-афганской дружбы, когда мы сели за стол, накрытый хлебосольными хозяевами. Кроме традиционных афганских блюд: кофта мелу блюдо, состоящее из фрикаделек и белого риса; борани банджан из кусочков жареных баклажанов, тушенных в ароматном томатном соусе и поданных с густым йогуртом, сильно приправленным чесноком и мятой; наан, лепешек, приготовленных в основном из пшеничной муки и воды; чопан кебаб, шашлык из мяса ягненка, обжаренного на традиционной афганской жаровне на углях; болани, обжаренных на сковороде лепешек с начинкой из картофельного пюре и различных ингредиентов, на столе стояла советская водка и даже коньяк.

После нескольких рюмок, когда уже хорошо познакомились и перешли на ты, не сдержавшись, Горошко усмехнулся и спросил:

– Бехруз, а как же аллах и запрет на алкоголь?

– Понимаешь, дорогой Слава, Аллах высоко на небе, а мы под крышей, – рассмеявшись, пошутил Бехруз.

Налаживание боевого взаимодействия прошло в очень дружественной атмосфере, и только глубоко ночью гости поднялись из-за стола.

Командир афганцев предлагал остаться заночевать у них в крепости, но Горошко неожиданно заупрямился, видимо, алкоголь серьёзно ударил ему по мозгам, и не стал вызывать боевую машину, приказав следовать в расположение остальной группы пешком. Для этого нам предстояло пройти ночью через весь Шахджой, который вытянулся вдоль дороги из бетонных плит почти на два километра.

– Юра, – обратился ко мне по имени Горошко, что говорило о его хорошем настроении, – идёшь справа от меня, пасёшь всю правую сторону.

– Витя, – это уже к сержанту Селиванову, крепкому парню среднего роста, родом из Рязани, – Бери Кочергу и Ахметова. Идёшь в голове, дистанция пятнадцать метров, мы с тарджуманом в центре.

– Саидов!

– Я товарищ капитан! – невысокий, но плотный, широкоплечий чернявый солдат с РПК в руках шагнул к Горошко.

– На тебе с Кочетовым тыловой дозор, идёте в десяти метрах сзади нас, если что, падайте на землю и огонь по своему усмотрению.

Сняв оружие с предохранителей, мы не торопясь двинули к нашей крепости.

Ночной кишлак жил своей жизнью. Тёмные стены дувалов лишь в некоторых местах вплотную подступали к дороге, а в основном шли метрах в пяти-семи от неё. И хотя разведчики шли, не издавая каких-либо звуков, собаки во дворах начинали лаять, загодя передавая эстафету друг другу.

По мере удаления от крепости «зелёных» спиртное из моей головы выветривалось, зато адреналин пошёл в кровь, отчего каждый посторонний шорох вызывал естественную реакцию, и моя голова разворачивалась в его сторону. На секунду отрешившись, я снял установленные мною же шоры, приглушающие шумы окружающего меня мира. Сначала обрушившийся шквал всевозможных ночных звуков человеческого жилья оглушил меня. Какие-то хлопки, шуршание, стуки, шипение, отдалённый вой шакалов и даже свист закипающего чайника постепенно упорядочились и отражались в моём сознании как естественные и не несущие угрозы. Может, именно поэтому, когда я услышал щелчок взводимого затвора в тёмном проходе между дувалами, то мгновенно среагировал, нажав на спусковой крючок своего автомата.

– Ту-ду-ду-ду-ду. Ту-ду-ду. – ожил автомат в моих руках, а сам я ушёл в перекат и замер на обочине дороге.

При первых выстрелах все наши бойцы упали и залегли в круговую оборону.

Ответного огня не было, и Горошко, не поворачивая голову в мою сторону, кинул мне:

– Лейтенант, что там?

– Справа на два часа. Слышал звук затвора автомата.

– Понял. Ждём три минуты и проверяешь, что там.

В населённых пунктах душманы обочины не минировали, и поэтому первые три метра я прополз по-пластунски, а потом приподнялся и сделал рывок к стене дома. Прижавшись к ней, я присел, выставил ствол перед собой и осторожными шажками подобрался к проёму.

Аккуратно вытащил из трофейного китайского «лифчика» фальшфейер, про себя пообещав проставиться старшине роты, который перед самым выездом на боевые на мою просьбу дать мне пиротехнические сигнальные средства, кроме наземного патрона, дымов и сигнальных ракет, дал мне этот морской сигнальный факел.

Отвернув крышку, извлёк шнур с кольцом, зажмурил глаза и резким рывком дёрнув шнур от себя, швырнул загоревшуюся свечу в проход. Заглянув туда через пару секунд, я увидел завалившегося на бок бородатого афганца в чалме и чёрной одежде. Его руки сжимали АК-47, а открытые глаза, уже затуманенные смертью, глядели на меня с непередаваемой злобой. Издав звук, похожий на зубной скрежет, душман последний раз дёрнул головой, из открытого рта пошла кровь, и он умер.

Дальнейший осмотр ничего не дал. Моя автоматная очередь перечеркнула его грудную клетку, и когда я бросил фальшфейер, он уже был почти мёртв. Враг был один. И это вызывало недоумение. Оставив его на месте, мы продолжили наш путь.

На следующий день, уже под вечер, сотрудники ХАДа выяснили, что убитый мной оказался местным бандитом, который возвращался домой погостить и случайно нарвался на нас.

Прошло три дня, разведчики ждали караван, который должен был пройти со стороны Пакистана возле кишлака Гилан. Информаторы сообщили, что в идущих машинах находится оружие и медикаменты, предназначенные для крупного укрепрайона душманов, в котором даже был французский госпиталь.

Каждую ночь, ожидая караван, минировалась колея проселочной дороги, частенько используемой оппозицией для доставки боеприпасов, вооружения и снаряжения.

Когда РГСпН (разведывательная группа специального назначения) выходила к дороге крайний раз, было темно, как в заднице у негра, и головной дозор лицом к лицу столкнулся с разведкой духов.

– Мужики, меня не зацепите! – открыл стрельбу из автомата, отпрыгивая в сторону, сержант Серебряков.

Не выдержав шквального огня, духи отошли назад и метров с восьмисот попробовали достать шурави из минометов.

Группа петляла по мандехам, стараясь выйти из сектора обстрела. Наконец между холмами удалось установить связь и вызвать ЦБУ (Центр Боевого Управления).

Доложив обстановку, Болотников в связи с засветкой перед духами запросил эвакуацию группы.

Уже через пять минут три бронетранспортера дежурной бронегруппы вышли из ППД.

Моросил мелкий дождик. Я сидел на крайнем БТРе, свесив ноги в командирский люк, нарушая негласное правило не делать этого. Бывали случаи, при подрыве от удара взрывной волны ломались ноги. Ноги мне жалко, но сидеть на броне боком мне было очень неудобно. Да и шанс нарваться на духов возле расположения отряда был минимальный, а в такую погодку и вовсе невозможный. Какой идиот будет устраивать засаду на шурави в час ночи? Только тот, кто точно знает, что бронегруппа выйдет в ночь, а это вряд ли.

Я пытался убедить себя в безопасности нашей поездки, но холодок страха периодически сбрасывал с меня накатывавший сон, а руки сильнее сжимали холодную оружейную сталь.

В километре от места забора группы Болотникова я все же полностью вылез на броню. Береженного бог бережет! А здесь уже можно было нарваться на врагов…

Забрав разведгруппу, мы в темпе рванули обратно. Была вероятность, что душманы успеют подтянуть свои резервы и попробуют не дать нам спокойно уйти. Повезло. Не успели они.

А нам повезло, не только группу вытащили, но и языка, которого в скоротечном бое захватили бойцы Болотникова. Дух был контужен разрывом гранаты, поэтому и побежал не в ту сторону, не к своим, а прямо на сержанта Свиридова, который и оприходовал его прикладом автомата.

На ПДСП* было тесно от желающих поучаствовать в допросе.

Справка: ПДСП – пункт допроса и содержания пленных. Создавались в отдельных подразделениях специального назначения по приказу с грифом сов. секретно.

Враг оказался не простой, целый заместитель командира бандформирования. И как его угораздило оказаться в головном дозоре духов? Оказалось, домой торопился, в тепло родного очага. А тут русские на встречу. Не ожидал.

В ходе допроса и милой беседы под жужжание полевого телефона наш новый друг Шерали выдал информацию о том, что их банда готовила проход из Пакистана каравана с оружием, боеприпасами и большого количества медицинских препаратов. Пойдёт караван в начале февраля, но это мы уже и так знали от сотрудников ХАДа (служба безопасности Афганистана). А вот самого главного нам информаторы не сказали, зато Шерали выложил: с этим караваном должны идти немецкие военные и медицинские советники. Ничего себе! Советник нынче стоит дорого! Показать всему миру злобный оскал империализма – это на орден Ленина тянет или на Красное Знамя минимум.

Наш комбат или командир отряда (кому как нравится) долго не думал, а приказал провести операцию по захвату каравана силами двух рот. Нашей третьей и выделенной группы из первой роты.

Глава 4

Декабрь 1987 год. Сквозной досмотр на Кандагар.

Утро ещё только окрасилось багрянцем встающего из-за гор солнца, а на взлётной полосе уже прогревались двигатели двух вертолётов Ми-24 и двух Ми-8. Сегодня был запланирован сквозной досмотр на Кандагар.

У каждого отдельного отряда спецназа, а всего их в две Отдельные Бригады специального назначения (ОБрСпН) входило восемь, были свои чётко очерченные границы ведения боевых действий.

С первых дней войны, каждой ОБрСпН были нарезаны зоны ответственности для ведения боевых действий против моджахедов, а уже командиры бригад определяли зону ответственности каждого отдельного отряда исходя из расположения ППД (пункта постоянной дислокации) в провинциях.

Сами же ППД размещали таким образом, чтобы максимально охватывать территории, в укрепрайонах которых сидели душманы, а реальные границы зон ответственности определялись возможностью достижения крайних точек на вертолетах и работы в этих местах РГСпН (разведгрупп спецназначения) с учётом поддержки боевых действий с воздуха и возможностью их своевременной эвакуации в случае необходимости.

Главными задачами стояли уничтожение бандформирований и ведение антикараванной борьбы. Для их решения спецназ применял такие тактические приемы, как наблюдение, поиск, засада, налет, захват.

И, конечно, одним из таких приёмов считался облёт (досмотр).

Обычно для облета выделялось четыре вертолета: два МИ-8 для размещения досмотровой группы и два МИ-24 для огневой поддержки, которые в спецназе называли «крокодилами».

Именно благодаря проведению досмотровых операций, в дневное время мы вычисляли и контролировали караванные тропы моджахедов, и поэтому почти все караваны с оружием, боеприпасами, снаряжением и медикаментами проводились душманами ночью, когда советские вертолёты летали редко и только на большой высоте.

Как правило, за световой день совершалось три-четыре облёта. Запас хода с основными топливными баками у Ми-8 около шестисот километров, но в условиях гор и влияния таких факторов, как высота взлетно-посадочной площадки над уровнем моря, температура наружного воздуха и его загрузка, полётное время составляло обычно полтора-два часа, а потом возврат на базу для дозаправки.

Во время облетов уничтожались одиночные машины, всадники, мотоциклисты и крупные караваны моджахедов.

Все афганцы знали, что если над караваном или одиночной целью зависал вертолёт шурави, то нужно остановиться и приготовиться к досмотру.

В случае неподчинения с вертолета давали предупредительную очередь из пулемета ПКТ перед движущимся объектом. Обычно на месте борттехника, перед которым был установлен ПКТ, сидел кто-то из спецназовцев. После этой очереди даже самый туго соображающий кочевник понимал, что от него хотят и останавливался.

Однако были случаи, когда в ответ на полученное предупреждение с земли шёл ответный вражеский огонь, и тогда вертолеты открывали огонь на поражение из всего бортового оружия, подавляя любое сопротивление.

После этого ведущий и ведомый борты Ми-8 садились так, чтобы не накрыть друг друга дружеским огнём. Затем высаживались досмотровые группы, чтобы произвести проверку объекта и его зачистку от возможного врага.

На площадке возле вертушек построились две досмотровые группы.

– Бойцы, оружие и снаряжение к осмотру! – капитан Ярослав Павлович Горошко повернул голову в мою сторону, – Товарищ младший лейтенант, проверь своих и доложи!

У ротного, второй день болели зубы, поэтому и настроение у него было, мягко говоря, плохое. Он и на облёт согласился, чтобы попасть к стоматологу в Кандагарский госпиталь. У нас в отряде был один врач и один фельдшер. Оказать первую врачебную помощь они могли, даже какие-то простые операции проводили: осколки и пули поверхностные вытаскивали, могли и раны зашить, только зубопротезного кабинета не было. Предлагали удалить зуб Горошко, но он вдруг заупрямился и, обозвав наших Айболитов коновалами, категорически отказался от их услуг.

– Оружие и снаряжение к осмотру! – продублировал я команду и начал проверять готовность каждого солдата к боевому вылету.

Две группы. Одна на ведущий борт вместе с капитаном. Вторая на ведомый, со мной. Ведущий это тот вертолёт, который летит первым.

Сегодня в каждой группе по десять человек: шесть разведчиков с автоматами, два с пулемётами Калашникова 7,62-мм ПКМ, один снайпер с СВД (7,62-мм снайперская винтовка Драгунова) плюс командир.

У каждого бойца разгрузка или как мы её называли «лифчик». На автомате один рожок и в «лифчике» шесть магазинов по тридцать патронов в каждом, в пришитых карманах дымы и сигнальные ракеты, в боковых карманах четыре гранаты. Гранаты каждый подбирал себе сам. У кого-то это только Ф-1, в простонародье «лимонка», а кто-то выбирал себе РГО (ручная граната оборонительная) и РГН (наступательная), потому что в отличии от Ф-1 эти гранаты взрываются мгновенно после попадания в твёрдую цель. Почти у каждого автоматчика подствольный гранатомёт ГП-25 с десятью ВОГами на поясе. У каждого штык-нож, у старших троек дополнительно пистолеты. У меня кроме АКС-74Н ещё был АПСБ (автоматический пистолет Стечкина бесшумный). На группу три РПГ-18 «Муха». В основном все налегке, но я распорядился, чтобы в каждой тройке один солдат нёс РД (ранец десантника) с дополнительным БК (девять магазинов и 270 патронов калибра 5,45 мм россыпью для АКС-74) и двумя полутора литровыми флягами с водой. Тяжелее всех было пулемётчикам, у них по сто патронов в ленте плюс ещё шестьсот в лентах в РД.

Нелёгкий труд у разведчиков. И это всего лишь облёт. На боевой выход в засаду или налёт брали всего гораздо больше.

Попрыгали на месте. На облёте не особо важно, звенит у тебя что-то или нет, главное, чтобы не мешало, ну и конечно, отдаём дань традициям.

Докладываю капитану Горошко об окончании осмотра и готовности группы.

– Хорошо. А теперь о главном…– Горошко тянет паузу и смотрит на бойцов. – Даю три минуты всем, чтобы поссали. Бегом марш!

Народ быстро облегчается возле взлётки и по команде ротного мы запрыгиваем на борт вертушек.

Вертолёты поднялись метра на три над землёй и, проверив работу двигателей, стартовали в воздух.

Днём мы летали низко над землёй, внезапно выскакивая на ошалевшего от неожиданности противника.

Вот и сейчас вертолёты барражировали в сторону Кандагара.

Не успели покинуть свою зону ответственности, как практически на стыке провинций Кандагар и Забуль сначала услышали звуки ведущегося боя, а затем и увидели вертолёты кандагарского вертолётного полка, пытающиеся замкнуть круг.

Связавшись с ними, узнали, что спецназ 173-го ООСпН схлестнулся с местными дорожными бандитами.

Это были не какие-то оппозиционеры, идейные моджахеды, а самые настоящие бандиты, занимавшиеся грабежом на дорогах, не делая различий между шурави и афганцами.

Кандагарцы тоже вылетели на облёт, и выйдя на бреющем полёте на предельно малой высоте, выскочили из-за холмов прямо на разбойников, грабящих мирный автобус.

Увидев шурави, бандиты кинулись в рассыпную, но не сбежали, а, засев в мандехах и кяризах, открыли кинжальный огонь по русским.

Небольшое отступление

Засушливый климат Афганистана ещё в древности заставил местных жителей искать возможности для развития земледелия. И они нашли решение за счёт возведения мощных ирригационных систем, строительства подземных водоводов для сбора и распределения грунтовых вод, которые располагались на глубине от 5–8 и до 50 метров. Разветвлённая сеть водосборных туннелей служила не только для орошения полей, но и для водоснабжения кишлаков. Сотни километров протянувшихся подземных галерей через каждые 30–50 метров имели специальные очистительные колодцы, называемые кяризами, спустившись в которые можно было спрятаться от врагов или внезапно напасть на них. Именно это подтолкнуло моджахедов к использованию кяризов для ведения своей партизанской войны против советских войск.