Текст книги "Правдивый ложью"

Автор книги: Валерий Елманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Нет, он тоже не отказывал. Более того, пояснял, что хотя у него и нет светской власти, то есть закрыть «Золотое колесо» он не вправе, но и оставлять такого не намерен и завтра же приедет к его владельцу, дабы вразумить и урезонить.

Зачастую он держал слово и действительно заезжал в казино. Вот только насчет урезонить получалось плохо, а если откровенно – вообще никак.

Причин тому хватало, но основными были две. Первая – звонкая и блестящая, каковыми являлись золотые и серебряные кругляши, а вторая – округлые ягодицы пани Ядвиги и пышный бюст пани Стефании.

Эти девицы, прислуживающие в «Золотом колесе», были настолько набожными католичками, что не упускали ни одного прибытия в оное заведение краковского епископа, дабы испросить и получить у отца Бернарда отпущение грехов. Судя по времени, на которое сей достойный священнослужитель уединялся с ними, таковых насчитывалось превеликое множество.

Более того, они, по всей видимости, не только не утаивали перед святым отцом ни одного из своих грехов, но и в своем простодушии наглядно демонстрировали, чем и как они грешили.

Зато глядя на раскрасневшееся лицо епископа – очевидно, от душевного волнения и благочестивой радости по поводу наставления на путь истинный еще одной заблудшей души, – напрашивался непреложный вывод, что девица Ядвига или Стефания теперь чисты перед богом, как невинные овечки.

– Ты прямо Златоуст, – заметил я Емеле спустя два часа, – век бы тебя слушал, уж очень все интересно рассказываешь, но кое-кто уже зевает, да у меня сегодня денек был изрядно загружен делами, а ты еще не перешел к самому главному.

Емеля согласно кивнул и остальное, как и подобает ратнику полка Стражи Верных, хоть и бывшему, изложил за несколько минут:

– Ентот Бернар – родич Мнишков. Чрез него и выведали кой-что. Но сам он у нас никогда не играл, потому прижать было нечем. Ядвига, конечно, баба хитрющая и что смогла – вытянула, но… Словом, о том у нас на отдельном листе прописано.

– А договор Дмитрия с королем? – напомнил я.

Емеля усмехнулся:

– То краковский воевода подсобил – уж больно он до игры азартен, так что мы чрез него и вышли на нужных людишек. С бумаги, кою Дмитрий с королем составили, мы на всякий случай сделали три списка. Один оставили, яко ты, княже, и сказывал, у себя в тайнике, а остальные туточки, в ларце прикатили.

– Ну а насчет крещения в латинскую веру?

– И тут тож яко с Мнишками, – сокрушенно вздохнул Емеля. – Выведать выведали, а бумаг привезли токмо две. Одна со словесами служки из церкви Святой Варвары, а в другой описано, яко краковский воевода Зебжидовский похвалялся во хмелю. Мол, теперь его стараниями латин на престоле Московии усядется. – И встревоженно спросил: – А что, княже, неужто и впрямь латин православной Русью править учнет?

Я искоса бросил взгляд на охранников. Те тоже смотрели на меня с явно написанной на лицах тревогой. Чувствовалось, что этот вопрос волнует не одного Емелю. Вон как насупился Жиляка, а у Оскорда и кулаки сжались – хоть сейчас в бой за истинную веру.

Ну и как тут объяснить парням, что информация эта мне требовалась исключительно для спасения семьи Годуновых, а вероисповедание правящего монарха как-то не особо волновало? С таким настроем мой крупье, чего доброго, таких дел самовольно настряпает – только держись.

Нет, все правильно я решил. Надо отправлять ребят обратно в Речь Посполитую, и чем раньше, тем лучше. В кругу семьи они, как я уже успел узнать, побывали, а больше им тут делать нечего.

Но и совсем без ответа оставлять нельзя.

– Народ ему верит, а со всем народом, даже если он и неправ, все равно не поспоришь. Если б вы привезли эти бумаги пораньше – иное, а теперь, чтоб перетянуть людей на сторону Федора Борисовича, понадобится не один месяц.

– Так это что ж получается – из-за нас все? – растерянно спросил Емеля.

– Выходит, если б мы не припозднились, то все инако бы повернулось? – Это уже Жиляка.

Оскорд ничего не сказал, но сокрушенно крякнул.

– Себя не вините, – строго сказал я. – Вы сделали все, что могли.

– Проку с того, – уныло откликнулся мой крупье.

– И тут неправда. Прок немалый, – заверил я. – Теперь благодаря именно вам у меня есть чем его прижать, так что он из-за этих бумаг и пальцем не пошевелит ради латин, потому что побоится. И насчет трона тоже кручиниться ни к чему – как сядет на него, так и свалится, дайте только срок.

– А до того служить ему, коли он царь? – недовольно осведомился Оскорд.

– А он тебе что-то приказывал? – лукаво поинтересовался я.

– Не-эт, – удивленно протянул тот.

– Тогда и голову нечего ломать, выполнять или нет, – посоветовал я. – Пока все остается по-прежнему, включая воевод полка, в котором вы все состоите. А вам всем день на сборы, и возвращайтесь обратно в Речь Посполитую, да глядите там в оба, кто и как умышляет супротив Руси. В следующий раз приедете через полгода, зимой. А что касается бумаг – никому ни слова. И своих предупредите по приезде, чтоб молчали.

– Даже на исповеди? – нахмурился Емеля.

– Даже на исповеди, – подтвердил я, но для успокоения души парня тут же добавил: – На ней, помнится, о грехах говорят, а в том, чтоб выполнить приказ воеводы да исполнить ратный долг, в чем бы он ни заключался, греха нет. Все ли поняли? – спросил я, вставая с лавки.

– Все, княже, – закивали они, поднимаясь следом за мной.

– Кузьмичу тоже передай насчет молчания, – напомнил я Емеле. – Грозить не надо, но намекни, что ежели что, то наши руки еще длиннее, нежели у «сурьезного народца».

– А сурьезный народец – это кто? – поинтересовался любознательный Жиляка.

– Он знает, – улыбнулся я, – так что поймет. – И спохватился: – Да, совсем забыл. Передайте своим, что каждому государь жалует по сто рублей. – Но сразу поправился – показалось мало. – Это охранникам. Всем крупье по двести. И на одежу также – вам ведь надо выглядеть понаряднее. Ну и ежемесячная деньга тоже удваивается.

– За подарок благодарствуем, токмо помни, княже, мы не за-ради них на чужбине прозябаем! – строго заметил Емеля.

– Сам нас учил: дороже всего честь, ибо, коль утратил, ни за какие рубли не купишь, – добавил насупившийся Жиляка.

– А Федор Борисыч меня как-то на землю положил. – Даже у Оскорда прорезался голос.

Ух ты! Кажется, меня отчитали, причем втроем. Вот тебе раз.

Только почему-то от этого упрека только приятно на душе – правильные парни растут.

Но и игнорировать нельзя.

– Угомонитесь, орлы, – усмехнулся я. – Все это не награда, а лишь довесок к ней, но саму ее даже мне вручать не по чину. – И многозначительно добавил: – К тому ж она от имени истинного государя должна быть, а потому придется немного обождать. И еще раз напоминаю: молчок и никому ни слова.

Все трое понимающе кивнули.

А мне почему-то, глядя на них, припомнился дружный отказ от возвращения всех тех, кого в свое время посылал на учебу за границу Борис Годунов, и я поинтересовался:

– А напоследок, только честно, скажите мне, хочется обратно к ляхам или как?

Оскорд сразу мотнул головой, Жиляка тоже присоединился к товарищу, а вот Емеля с ответом замешкался.

Его я и оставил поговорить по душам. Время, конечно, позднее, ближе к полуночи, но уж очень хотелось узнать о причинах.

Поначалу тот всей правды не рассказывал. Как он впоследствии признался, из опасения, что раз так, то я его оставлю тут и никуда не пущу. Зато чуть позже все-таки разговорился и поведал о сокровенном.

– Там как-то вольготнее себя чуешь. Словно защита незримая, – тщательно подбирал он слова, пытаясь пояснить свои ощущения там и тут, на Руси.

Я особо не перебивал, лишь изредка задавая наводящие вопросы и домысливая то, что Емеля не мог объяснить словами.

Получалось – прав ему тут не хватает. Да и мудрено, если б хватило – их же здесь на Руси считай вовсе нет. Зато там их в достатке у каждого города. Любого его жителя нельзя, к примеру, походя безнаказанно взять и хлестануть плетью, нельзя…

Да что там говорить – много чего нельзя.

– Я тут третьего дня по Пожару прошелся, ну и зазевался немного, не уступил дорогу какому-то боярскому сынку, так он меня плетью ожег. Для ума, как он сказывал. Веришь ли, княже, настолько я отвык от таковского, что не утерпел и его в рожу… В Кракове тож всякого хватает, но эдакого не припомню. Шляхта и кичлива, и строптива, ан и над ними есть закон. И они оное ведают, потому воли себе не дают.

– У нас тоже Судебник имеется, – возразил я.

– Так-то оно так, да по жизни взять – вроде как его из набольших людишек и не боится никто, будто он и не про них писан, – не согласился он. – А уж что до царя… – И осекся.

– У нашего шкоцкого народа есть хорошая поговорка: «Сказал аз, договаривай и про буки», – медленно произнес я и попрекнул: – Вот уж не думал, будто мой ратник трусит.

– Я не трушу! – возмутился он и почти с вызовом заметил: – Хоть проку с того ждать не приходится, но все одно поведаю, а там… – И, бесшабашно махнув рукой, горячо выпалил: – Вот хорошо ли оно, что царь у нас самодержец?! Выходит, ему и вовсе ни Судебник не писан, ни Кормчая ^[36]. А ведь в народе верно сказывают: «Рыбка с головы гниет». И прочие, близ него стоящие, глядючи на государя…

– Выходит, хочешь, чтоб наш царь правил, как король в Речи Посполитой? – перебил я.

– Да нет, – сразу потух и растерялся он. – Там тоже как-то не того. Излиха ему урезали. И опять же в пользу кого – да шляхты всякой, магнатов. Это бояр, по-нашему ежели, – пояснил он. – Такое допущать – как бы хужее не вышло, потому боярское своеволие известно. Один большой царь завсегда лучше сотни малых.

– В целом все понятно, – кивнул я и одобрительно хлопнул парня по плечу, похвалив: – Молодец ты у меня, Емеля. Не только примечаешь, но и мыслить умеешь, вот только с выводами у тебя пока не ахти, но ничего, дело наживное. Главное – думаешь. Валяй и впредь тоже. Только надуманное, кроме меня, ни одной живой душе – могут не понять.

– А-а…

– А я пойму, – понял я его вопрос. – И более того, не просто пойму. Только сразу всего не сделаешь, как ни старайся. Перемены, если их, конечно, с умом внедрять, штука долгая, а захочешь быстрее – кровь лить придется. Мно-ого крови. То я тебе точно говорю.

Емеля понимающе кивнул.

– Токмо мне мнится, что все одно – вовсе без нее, как ни тщись, не выйдет, – сумрачно заметил он.

– Верно, – согласился я. – Совсем без нее никак не получится. Но если с умом, то малой можно обойтись. Вот мы и попробуем… малой. – И подытожил, вставая из-за стола: – Значит, понравилось тебе в Речи Посполитой.

– Многое – нет, – не согласился он со столь категоричным выводом. – Храмы латинские – мрачные, суровые, девки распущенные, позволяют себе изрядно такого, что и глядеть срамно, а ежели в деревеньку ихнюю заглянуть, так там и вовсе страх господень.

– Неужто?

– Сам видал, – подтвердил Емеля. – Бывал я в них как-то пару раз. Вроде недолго, а нагляделся досыта, и такого, что… – Он сокрушенно покрутил головой. – Каждый смерд навечно за своим господином закреплен, и тот что хочет с ним сотворить, то и учиняет невозбранно, а перечить ему не смей.

– Ишь ты, – удивился я. – Хуже чем у нас?

– Какое там, – махнул рукой он. – Гораздо хуже. Иной ясновельможный пан своих холопов вовсе за людей не считает. Хочет – замордует до смерти, хочет – продаст, яко скотину какую. У нас бог миловал, до таковского не дошли…

Слышать такое было несколько чудно.

Признаться, я сразу посчитал, что все эти права, которые в городах, автоматически распространяются и на деревню, пусть хотя бы отчасти. Получается же, что у них вроде как крепостное право, которого у нас пока нет…

Выходит, если шляхтич над ними полный хозяин, то…

– Значит, и продать может… – протянул я и задумчиво прошелся по горнице.

А что, если купить?..

Борис Федорович такую идею непременно бы одобрил. Жаль только со временем у меня пока завал, так что сейчас об этом думать рановато. Разве что на перспективу…

Я остановился, сурово посмотрел на орла, словно представлявшего сейчас собой особу усопшего царя, и твердо пообещал ему:

– Потом – обязательно, но не теперь. – И, повернувшись к Емеле, заверил своего крупье: – Не сразу, но обещаю, что и до этого руки у царевича дойдут. Пока же, увы, не до того. А ты, кстати, мне в том тоже поможешь. Прикупи там и пришли сюда все своды законов по городскому праву. Глядишь, кое-что со временем и применим на Руси…

Но том и разбрелись спать-почивать.

Глава 11

Алеха, гитара и… сэр Бэкон

Первым делом поутру, проводив представителей «Золотого колеса» и напоив их напоследок чаем – понравилось только Емеле, который заметил, что он «изрядно бодрит», я засобирался в Посольский приказ.

Коли Дорофей стал у царевича печатником – пусть организует прием английского посла, о котором сообщил Барух, как должно.

Но сразу не получилось – Яхонтов уже сидел внизу, близ небольшого флигелька с дровяным запасом, и терпеливо ожидал на лавке моего пробуждения, скромненько поджав ноги так, что сапоги вообще скрылись под травяной порослью.

Пришлось послать гонца с весточкой – бумага бывшего подьячего была куда важнее.

После беглого просмотра, исходя из фамилий, число потенциальных отравителей сократилось всего до пяти человек, включая «смотревших в стол» стольников.

Вот бы узнать, как пропал первоначальный экземпляр, который Витовтов подклеивал. Сдается мне, связано его исчезновение с отравлением – уж очень логично все. Кто-то явно заметал следы. И если я узнаю, куда делся лист со сказкой, то…

Кажется, последнюю фразу я произнес вслух, потому что Еловик встрепенулся и неосторожно ляпнул:

– Да ты о нем не думай, княже. Что сгорело – того не вернуть.

Даже так. Любопытно.

– И ты сам видел, что лист сгорел? – осведомился я.

Тот вздохнул:

– А ты, Федор Константиныч, Витовтову не обскажешь?

Я молча кивнул.

Яхонтов почесал в затылке и выпалил:

– Случайно оно вышло, потому на худой умысел не помышляй… – И принялся рассказывать.

Оказывается, не далее как три дня назад подьячему Казаринову старший брат прислал изрядное количество гостинцев, часть которых тот приволок в приказ. Витовтова нет, остальные дьяки тоже кто где, вот они и гульнули.

Тот же Казаринов и запалил болтавшийся кусок катушки. Произошло это совершенно случайно – отходил он куда-то со свечой горящей, а потом, когда его позвали за стол, поставил ее поблизости от бумаг, а она возьми да упади.

Хорошо хоть тот не растерялся – скинул с себя кафтан и принялся немедленно тушить, так что до самой катушки огонь не дошел, а вот последние из подклеенных документов сгорели напрочь, пока Казаринов раздевался.

– Нечаянно, говоришь. – Я почесал в затылке. – А это какой из тех, что я видел, – черноволосый или…

– Не-э, его ты видать не мог, – перебил меня Еловик. – Он опосля того приболел малость – перепужался, поди, что пожар мог учинить, потому в приказе его ни позавчера, ни вчера не было вовсе.

Во как. Запалил и сразу приболел. Совсем интересно. Нет, скорее всего, и впрямь перепужался, а если нет? Если тут что-то иное?

– Значит, так. Сейчас ты отправишься к Казаринову и, если он только не при смерти, приведешь его ко мне. Все понял? Сам не пойдет – силком приволоки. – И предложил: – Если надо, могу дать двух ратников.

– Да я управлюсь, – кивнул Яхонтов, но выполнять не кинулся, переступая с ноги на ногу и комкая в руках свою шапчонку.

– Ну? Давай, что там еще у тебя? – поторопил я его.

– Нешто я не понимаю, что службу так начинать негоже, – уныло произнес Еловик.

– Так это как? – не понял я.

Тот в ответ принялся интенсивно лепить из своей шапки какую-то замысловатую фигуру. Я молчал, ожидая.

– Нипочем бы просить не стал, – выдавил он наконец, – да у меня тут обувка вовсе худая. С дядькой Кондратом думал урядить, а он ныне поутру на них токмо глянул, да рукой махнул. Мол, выкидывай их, не годятся они уже для починки.

Ах вот оно в чем дело. Теперь все ясно.

Я еще раз критически оглядел его щуплую фигурку.

Впечатление не ахти.

Кафтан с заплатами, штаны тоже, а про сапоги, которые он маскировал в траве, и вовсе доброго слова не скажешь – только по относительно целым голенищам и можно определить, как их некогда именовали…

Словом, сбегал я к себе наверх, взломал тяжелые печати – Баруха и Емели – на одном из сундуков, открыл его, быстренько прикинул на вес зачерпнутое серебро – двадцать рублей это примерно килограмм и триста граммов – и вручил донельзя сконфуженному Еловику.

– Брал наспех, – пояснил я, высыпая в его шапку принесенное, – так что сам посчитай, но, думается, что двадцать рублей тут должно быть.

– А ежели поболе? – удивился он.

– Если недочет – я добавлю, а перебор – ты лишнее вернешь, – пожал плечами я.

– Как же можно без счету-то?

– Потому и сказал – посчитай. Я тебе верю. – И, хлопнув его по плечу, заметил: – Ладно уж, подождет часок этот Казаринов. Вначале прикупи сапоги, а то и впрямь смотреть не хочется. Что ж ты так, целых одиннадцать рублев получал в приказе, а сапог себе не справил?

– Батюшка помер о позапрошлое лето, – глухо произнес он. – Матушка хворает часто, а еще мальцов трое, мал мала меньше – поди накорми. Опять же и в приказе токмо сказывали про деньгу, а ее еще дождаться надобно, ежели вообче теперь дадут.

– То есть как? – удивился я. – Могут не дать?

– Витовтов осерчал больно на мой уход. Сказывал, что раз так, то за полгода ентих вовсе ничего не уплатят. А каких полгода, когда до конца два месяца с половинкой осталось. Вот и не ведаю, можа, опосля сменит гнев на милость, а можа… – И он шмыгнул носом.

– Вот оно как… – несколько сконфуженно – парень жилы рвет, а я тут с подколками – протянул я. – Ну ладно, там поглядим. Но к Витовтову ходить и просить не смей – у меня на службе попрошаек нет! Говоришь, два месяца до конца года осталось… Ладно, считай, что я весь его долг взял на себя.

Одиннадцать рублей на двенадцать месяцев упорно не делилось, и я отмахнулся, округлив сумму и объявив, что ему причитается еще десять рублей, которые на днях непременно выдам, а если забуду, то приказываю напомнить самому, не чинясь и не стесняясь, ибо мне оборванцы не нужны и голодные тоже.

А напоследок посоветовал:

– Да и кафтаном новым со штанами тоже обзаведись. Считай, что и это мое повеление.

Тот благодарно поклонился и… кинулся целовать руку.

– И этого я тоже не люблю, – наставительно заметил я, смущенно выдергивая ее. – Ишь чего удумал. Поклона вполне хватит. Да и вообще, ты почему до сих пор здесь?! А ну, бегом… за сапогами!

Со двора Еловик припустился со всех ног, аж пятки засверкали, хотя…

Я пригляделся повнимательнее. А ведь и впрямь левая пятка видна – никак совсем на заднике подошва прохудилась. Вовремя я ему деньжат подкинул.

А мне теперь сразу к престолоблюстителю – предупредить и…

Я схватился за голову. Ведь сегодня же перезахоронение. Помимо того что весь день, считай, прахом, так ведь еще и неудобно-то как – давно должен быть близ Федора, чтоб поддержать, успокоить, да мало ли что понадобится.

В такой день и с более крепкими нервами люди иной раз с катушек съезжают, а тут…

Хорошо хоть, что это не настоящие похороны. Все-таки человек умер аж два месяца назад, так что скорбь скорбью, но есть надежда, что время немного припорошило рану пеплом…

Впрочем, перезахоронение все равно если и отличалось от настоящих похорон, то немного. И был плач, и была скорбь, и заливались слезами вдова и дочь.

В подробностях описывать не стану – процедура неприятная, да и ничем особым она не отличалась от обычных похорон двадцать первого века. Разве что народу было куда больше – собралась чуть ли не вся Москва, да вместо моцартовского «Реквиема» погребальный звон колоколов.

На удивление, Федор почти не плакал. Имеется в виду, что слезы лились, но парень не рыдал – лицо суровое, с окаменевшими скулами и почерневшими от гнева глазами.

По времени, кстати, процедура длилась тоже не столь долго – как раз до обедни, а если бы перед тем, как положить Бориса Федоровича обратно на свое «законное» место в Архангельском соборе, не стали служить молебен или как он там называется, уложились бы и еще быстрее.

За трапезой я, улучив момент, еще раз напомнил Федору о предстоящем визите английского посла, который, впрочем, уже прислал человека в Посольский приказ, чтобы согласовать время.

Единственное, что я посоветовал царевичу, – ни в чем впрямую не отказывать, тем более что при нынешних обстоятельствах он не вправе ничего предпринимать самостоятельно.

Так что вполне можно пообещать, что он будет ходатайствовать перед государем о предоставлении всего, что просит посол, а уж там как решит Дмитрий Иоаннович.

Далее вновь по прежнему маршруту, то есть на старое подворье Годуновых, в хату Малюты, как я про себя ее называл. Предстояло узнать, как сегодня обстоят дела у Квентина, и отдать кое-какие распоряжения Зомме.

Ехал я в задумчивости, прикидывая, что еще надлежит сделать, так что конем не правил – умный Гнедко, которого я первым делом разыскал на царских конюшнях, и сам прекрасно знал дорогу.

Однако сегодня он сплоховал и вывернул направо чуть пораньше, то есть не на ту улицу – не иначе как смутила едущая впереди подвода с душистым сеном.

Спохватился я, когда уже ехал вдоль строений Чудова монастыря, и оглянулся – вернуться или ехать дальше, аж до Фроловских ворот, а там налево.

Получалось, вернуться получится куда быстрее, но хоть я и не верю в приметы, однако… К тому же ехал я навестить Квентина, так что лучше в объезд.

И не пожалел.

Все-таки причудлива человеческая мысль – начинает с одного, а там пошло-поехало и уцепилось совсем за иное.

А началось все с того, что я приметил паренька из тройки Догляда, который быстрым шагом направлялся в сторону Фроловских ворот, а за ним на расстоянии полусотни метров даже не шел, а меленько трусил, чтоб не отстать, и сам старшой.

Куда это они?

А потом посмотрел вперед и понял куда. Там вдалеке, уже почти миновав Вознесенский монастырь, сосредоточенно топал в сторону Фроловских ворот здоровенный мужик в рясе.

По всему выходило, что отец Никодим вознамерился осуществить дальнюю прогулку. Весьма дальнюю…

Это хорошо. Давно пора.

Я легонько тронул коня в бока каблуками. Тот понял все правильно и пошел медленным шагом, еле-еле.

Пока ехал, минуя в свою очередь Вознесенский монастырь – самую богатую обитель Христовых невест, подумалось, что вообще-то даже обращение к этому монаху, которое традиционно надлежит начинать со слова «отче», само по себе кощунство, ибо деяния его, мягко говоря, не совсем соответствуют.

А вот интересно, как обращаться к той монашке, что сейчас вышла из Вознесенского? Если монах – «отче», то она, получается, «мать» или как?

И сразу попрекнул себя за то, что для меня столь простой вопрос представляется загадкой, хотя на Руси живу уже почти полтора года.

Вроде бы я слышал, что они «сестры», но, возможно, это обращение принято только между собой, а для посторонних, наверное, все-таки «мать» или еще мягче – «матушка».

Матушка…

И вновь остановился.

Так-так… А вот про матушку мы и забыли. Ай-ай-ай. Как же это я? Нехорошо.

Где там у нас проживает бывшая царица Мария Нагая – законная вдова государя Иоанна Васильевича Грозного и мать угличского царевича Дмитрия?

Помнится, Борис Федорович как-то обмолвился мне, что ныне инокиня Марфа в Воскресенском Горицком монастыре, каковой, судя по рассказам дядьки, в свое время сопровождавшего туда Анну Колтовскую, стоит на Шексне, которая приток Волги.

Более того, чтоб не вышло накладок, придется послать сразу по нескольким маршрутам – и водой, и по суше, чтоб, даже если сам Дмитрий уже послал за нею людей, перехватить ее по пути.

А Федор накатает нашему новому царю грамотку, в которой простодушно похвалится, что он, как престолоблюститель, уже позаботился и об этом, отправив за ней две сотни верных людей.

Пусть Дмитрий гадает – кому верных, а впрочем, тут и гадать не надо, раз они привезут ее в Москву.

Кем она может стать в моем раскладе – заложницей или свидетельницей, и с чьей стороны, – неизвестно. Тут все подскажет обстановка, но то, что сгодится нам эта дамочка, железно.

Однако когда я доехал до «хаты Малюты», там меня встретила новость, от которой я тут же забыл про все на свете.

Сообщила мне ее Марья Петровна.

Оказывается, пока я прощался с царем, провожая его в последний или с учетом «переездов» правильнее сказать в самый последний путь, приехал Алеха.

На Никитской было столпотворение – иного слова не подберешь. Тюки, кули, ящики, бочки…

Все это, по большей части уже снятое с подвод, но еще не разнесенное по подклетям, хаотично громоздилось посреди двора – попробуй обойди. Да и как обойти – остальное пространство тоже тесно-тесно заставлено телегами с сидящими на них людьми.

Еле-еле удалось пробраться к крыльцу, на котором стоял властелин хаоса, то бишь Алеха, громогласно распоряжавшийся, чего куда тащить.

– Да не так, с той стороны зайдите! – орал он на двух мужиков, пытающихся занести здоровенный сундук в подклеть. – И не оба сразу – ты оттуда, а ты…

Увлеченный этим, он даже не заметил, как я подобрался к нему, легонько похлопал его по плечу, и, едва он обернулся, я заграбастал детдомовца в объятия.

– Задушишь! – вопил он, а я все никак не мог остановиться, радуясь долгожданной встрече.

– Заждался тебя, – ликовал я. – Ты где так долго пропадал-то?

– Ничего себе! – возмутился он. – Сам надавал поручений, а теперь еще и с претензиями. Мне одни подзорные трубы полгода делали. Хорошо, что я их еще на пути в Италию заказал, а то бы вообще не привез.

– А поворотись-ка, старина! Экий ты смешной стал! – получилось у меня почти по Гоголю ^[37]. – А это что же, чулки такие? А это как обзывается? А тут ты чего напялил?

Одежда на Алехе на самом деле была обычная… для европейца. Просто видеть короткие, до колен, штаны, туфли с причудливыми пряжками, камзол и прочее на бывшем детдомовце было все-таки непривычно.

– Да ладно тебе, – смущенно отбивался он и предложил: – Лучше пошли глядеть на гостинцы. – И заговорщически подмигнул: – Там я и для тебя привез кое-что. Давай к себе наверх, а я пока…

«Кое-что» оказалось небольшим симпатичным ящичком. Несмотря на то что длина его была изрядная, не меньше метра, Алеха держал его на вытянутых руках без труда – подарок явно был легким.

Торжественно водрузив ящичек на стол, он извлек из кармана миниатюрный ключик, неторопливо вставил в отверстие, повернул и, чуть помедлив, широким жестом фокусника откинул крышку.

Я обомлел.

Оказывается, маг и волшебник Алексей Софронов привез мне… гитару.

Я держал ее в руках и не мог наглядеться. Вид у нее, правда, был не совсем привычным – и гриф в середине сужался слишком слабо, и колки необычно устроены, но это все так, мелочи.

– Как же ты додумался-то? – умиленно спросил я.

– Да вспомнил, как ты мне пару раз говорил, что, мол, была бы у меня гитара, я б тебе сбацал, а тут она и попалась на глаза. Или нет, вначале попалась, а потом я тебя вспомнил, – засмущался он, сам донельзя довольный тем впечатлением, которое она на меня произвела, и горделиво добавил: – Хотел самую-самую купить, но там либо на пять струн все время попадались, либо вообще какие-то чудные, со сдвоенными, а шестиструнок ни одной. Потом тамошние мужики подсказали, что коль уж приспичило на шесть, то лучше всего заказать, и адресок подкинули. Так что ее делал сам Кристофо Коко – лучший мастер не только во всей Венеции, но и в Италии.

Имя мне ничего не говорило, зато сама гитара наглядно подтверждала – да, самый лучший, и сделал на совесть.

– Может, врали, конечно, но сработал он действительно хорошо, – добавил Алеха и тоже в свою очередь гордо провел пальцами по грифу, степенно заметив: – Я побренчал – ничего, слушать можно.

– Прекрасно сработано, – заверил я.

– А вот тут, – Алеха легонько провел пальцем по желтым пластинкам на верхней деке корпуса, – настоящая слоновая кость. – И фыркнул: – Только там ее почему-то чаще называют гитерной и еще как-то, совсем уж чудно, даже не выговорю сейчас, но меня-то не проведешь. Какая там гитерна, если это гитара?! Так чего, когда сбацаешь-то?

– Сегодня! – твердо заверил я его, но, покосившись на неумолимо тикающие часы, тут же добавил: – Вечером. Раньше никак – куча дел. – А сам продолжал нежно оглаживать непривычно узкий гриф, маленький, полудетский корпус и, наконец решившись, тряхнул головой. – Да гори оно все синим пламенем! До прибытия посла время еще есть, так что успею, если только… – И принялся настраивать.

С непривычки дело шло плохо, третья струна почему-то упрямилась, но все можно наладить, если вертеть в руках достаточно долго.

– А теперь слушай. – И я исполнил первое, что пришло на ум.

Замок временем срыт и укутан, укрыт

В нежный плед из зеленых побегов…

Признаться, не ожидал, что слова песни возымеют такой эффект на моего единственного слушателя – просто пел от души, и все. Но Алеха – я глазам своим не поверил, когда увидел, – даже прослезился.

Причем предательская влага не просто выступила у него на глазах. Когда я дошел до строк:

Ныне, присно, во веки веков, старина,—

И цена есть цена, и вина есть вина,

И всегда хорошо, если честь спасена,

Если другом надежно прикрыта спина…

^[38]

–

они уже потекли по щекам, и он, спохватившись и смущенно отвернувшись, быстро смахнул их рукавом.

– Здорово, – тихо произнес он, после того как я в последний раз ласково провел по струнам. – Знаешь, раньше как-то не задумывался, а сейчас впервые по-настоящему вслушался в слова, и аж продрало всего. – Он усмехнулся. – А я еще, дурак, колебался, заказывать или нет – дорого этот Коко заломил. Да и дьяки заупрямились. Пришлось сказать, что это для обучения царевича танцам. – И попросил: – А еще одну какую-нибудь.

– Потом, – отказался я, пояснив: – Посол ждет.

Алеха, скорчив умоляющую рожу, молчал, но продолжал неотступно глядеть на меня, да и самому не хотелось отрываться от нее так скоро, и я сдался.

Легонько проведя по струнам, я взял первый аккорд:

Жил я славно в первой трети

Двадцать лет на белом свете —

по учению,

Жил безбедно и при деле,

Плыл куда глаза глядели —

по течению…

Тут уж Алеха вообще перестал сдерживать эмоции, особенно когда речь дошла до третьего куплета:

И пока я наслаждался,

Пал туман, и оказался

в гиблом месте я,—

И огромная старуха

Хохотнула прямо в ухо,

злая бестия

^[39]

.

– Так это же о нас с тобой! – завопил он. – Только не старуха, а старик, а так все точь-в-точь, даже туман треклятый! – А когда песня закончилась, грустно произнес: – Он выплыл, а мы? – И вопросительно уставился на меня.

– А чем тебе здесь плохо? – коварно поинтересовался я.

– Здесь?! – возмутился Алеха. – Да тут… – Но осекся, некоторое время растерянно глядел на меня, после чего удивленно протянул: – А знаешь, если всякую ерунду вроде телевизоров с интернетами откинуть, так оно вовсе даже ничего. Аж чудно. Ну неудобно, конечно, без телефона, а с другой стороны, и звонить некому. Транспорт… Да черт с ним, с транспортом.