Текст книги "Княжич. Соправитель. Великий князь Московский"

Автор книги: Валерий Язвицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– И яз про то баю, – не выдержал Старков. – Казимир-то токмо Русь разорить хочет.

– Истинно, – подхватил лицемерно Никита Константинович, – бают, вот и князя Василья Ярославича хочет он против нас ополчить для-ради межусобий наших, а на земли тверские новгородцев в поход подбил.

Садык усмехнулся и, медленно попивая крепкий, ядреный мед, сказал спокойно:

– Вельми стары вести ваши. Воеводы наши давно уж повоевали земли новгородские, и послы от Новагорода били челом великому князю Борису Лександрычу на всей его воле, как положит ему Бог. И поруб[85]85
  Поруб – захват, грабеж. В данном случае захваченные земли, имущество и пленные.


[Закрыть] тверской новгородцы весь отдали, а что воеводы тверские воевали земли их и что иное у их поимали, и тому всему навеки крест.

Садык выпил до дна свою чарку, а сам все время из-за нее глазами по всем лицам водил и видел, что смутило всех его известие, что стрелы его хоть и без грому и шуму пущены были, но в цель попали верно. Помедлив нарочито с питьем, Садык поставил чарку на стол и добавил:

– А что до Казимира, то у нас, в Твери, нет ему веры. Князь Василий Ярославич пусть ему верит. Вести о сем истинны, токмо у вас они вельми стары.

Лицо Шемяки передернулось, а Старков и Добрынский тревожно переглянулись, но боярин Садык замолчал, принимая новую чарку меда. Молча стали пить и Шемяка, и князь можайский, и бояре их, но можайский не вытерпел. Стараясь быть равнодушным, проговорил он почти сонным голосом:

– О князе Боровском нам ведомо, что купно с Ряполовскими идет он из Мстиславля токмо к Пацыну литовскому, а пустит ли его Казимир из Литвы, кто про то знать может?

Садык усмехнулся и, переглянувшись со своим дьяком, сказал ему:

– Иван Лексеич, вишь, вести-то у них какие? Все им известно!

Дьяк ничего не сказал, а только лукаво подмигнул, но за столом все смолкли и напряженно ждали, что еще скажет боярин Садык. Тот, видимо, ясно разумел, что и оба князя и бояре боятся услышать неприятные им вести, перевел разговор совсем на другое.

– Когда же, государь, – спросил он, обращаясь к Шемяке, – изволишь ответ дать моему государю?

Шемяка досадливо скривил губы и тихо, но злобно ответил:

– Государь твой срок положил седьмицу, а посему жди, когда позовут тя ко мне. Боярин Никита Костянтиныч отведет тобе горницу и клети для стражи твоей.

Шемяка резко встал, показывая, что прием кончен. Все следом за ним встали из-за стола. Опять помолились на образа оба гостя и, кланяясь Шемяке, сказали:

– Будь здрав, государь!

Поклонившись потом всем прочим, послы Бориса Александровича готовы были уже двинуться вслед за Никитой Константиновичем, как неожиданно остановил их Шемяка. Он прекрасно понимал, что в Твери знают больше о русских князьях в Литве, чем знает он. Пересилив гнев свой и желая знать истину, он прямо и твердо спросил:

– Где теперь князь Василий Ярославич с Ряполовскими?

Боярин Садык повернулся к Шемяке лицом и, слегка поклонясь, сухо, но вежливо ответил:

– Русские князья с полками своими давно вышли из Пацына литовского, а около Ельни сошлися нечаянно с царевичами Касимом и Якубом. Ныне же идут с татарами к Угличу. – Садык опять слегка поклонился Шемяке и прибавил: – А боле мне о них ништо не ведомо…

Шемяка побледнел, но, взглянув на растерянные лица своих единомышленников, сдвинул сурово брови.

– Спаси Бог тя, Лександр Андреич, за новые вести, коли они истинны. Иди отдохни с пути, а через дни три ответ дам…

Глава 5
Взятие Москвы

День и ночь скачет сотня конников под началом воевод Льва Измайлова и Андрея Плещеева. Только небольшие привалы делают конники, чтобы лошадей кормить да часа два самим поспать, а больше в пути, в седлах сидя, дремлют, досыпают невыспанное. Врассыпную скачут человек по десять полсотни тверичей с Измайловым да полсотни москвичей с Плещеевым. Меж собой оба воеводы ежечасно сносятся, и привалы в одно время делают, и во все стороны, хотя и недалеко, посылают по два воина в разведку.

От Твери по Волге до устья реки Сестры верст сто сорок и от устья Сестры до владенья в нее Яхромы еще верст тридцать впереди ехал отряд Льва Измайлова, а дальше, по Московской земле, впереди отряд Андрея Плещеева поскакал. Тут москвичи уже дома и дорогу лучше тверичей знают.

– Ухо востро доржать надобно, – говорит Плещеев Измайлову, – тут ведь по Яхроме-то дорога идет из Димитрова на Клин…

Щурясь от заходящего солнца, оба воеводы в сопровождении стремянных едут рядом между своих отрядов. Конники впереди и позади них вытянулись по одному в длинную цепочку. Едут воеводы с опаской, хоть и по льду, но у самого края пологого берега Сестры, чтобы в случае надобности легче было скрыться в бору.

– Твой отряд весь прошел, – говорит Измайлов, усмехаясь и разглядывая конские следы на узенькой дорожке, – а будто тропинка тут малая, и не знаешь, полсотни ли по ней, аль десяток проехал.

– От дедов так научены, – засмеялся Плещеев, – а деды бают, что их деды еще от половцев в Киевском княжестве тому учились.

– Гуськом-то ехать, – продолжал Измайлов, – и тот расчет, что тревогу враз один от одного узнает, и все в лес за един дух.

– Истинно, – отозвался Плещеев. – Нам бы токмо к устью Лутошни пригнать, а как свернем, не хоронясь уж полетим по самой середине реки!

– А много до устья-то? – спросил Измайлов.

– Верст пятнадцать, а дозоры наши, мыслю, еще верст за десять дальше. Лесом едут. Выслал я старика Ивана Семеныча Лыко с подручным Степкой Вихром… Оба из Загорья, от Сенежского озера. Тутошни места добре ведают…

Вздрогнул, не договорив, Плещеев. Впереди один за другим конники в бор через опушку метнулись. Помчались в лес и воеводы, а за ними и дальше вся длинная цепочка конников. В бору опять гуськом выстроились; поехали, извиваясь меж огромных стволов сосен и елей, словно ввинчиваясь в лесную глушь. В хвосте этой цепочки всадников остались только оба воеводы со своими стремянными. Приказав скрывшимся в бору воинам ехать шагом вдоль берега, сами воеводы поехали ближе к опушке, но старательно прячась в гущине ветвей высоких кустов. Вскоре подъехал к воеводам на сухопарой киргизской лошадке седобородый конник Лыко, Иван Семеныч.

– Не нужно съезжать на лед, – сказал он вполголоса Плещееву. – Шемякины конники там полон гонят по Лутошне. Пропустить их на Сестру надобно. В Клин, чаю, полон гонят…

– Много их?

– Душ двадцать, – ответил Лыко и, вдруг сверкнув глазами, добавил: – Может, отбить нам полон-то?

Воеводы переглянулись, и глаза их тоже загорелись, но сразу потухли.

– Про Москву ты, Семеныч, забыл, – сурово молвил Плещеев. – Возьмем Москву и все полоны сразу отымем. Как нам к Лутошне ехать?

– Токмо берегом, Андрей Михайлыч, – ответил Семеныч, – налево свернем, потом по правому берегу Лутошни поедем. Дале-то где можно берегом, где по льду. Ведомы тут мне все пути и перепутья. А Клин-то объедем, тогда можно и все время до самого верховья по Лутошне гнать, а там просекой.

– Ну а теперь ехать нам шагом аль рысью? – спросил Измайлов.

– Можно и рысью малой, господине, – ответил старик. – Тропку тут знаю, гуськом можно. Гоните за мной, к голове сотни подгоним да за собой ее и поведем.

Когда воеводы на рысях подъехали к устью Лутошни, увидели сквозь сучья: тянется по льду обоз, окруженный конниками Шемяки. Медленно ползут деревенские дровни, груженные мерзлыми тушами, мешками с зерном и мукой, а возле дровней парни и девки, душ пятнадцать, да за обозом баранов с десяток.

– Ишь, окаянные! – злобно крикнул Семеныч. – Чаю, Соглево разорили, ироды! Верст двенадцать от устья Соглево-то будет. Богатое село!

Стиснув зубы, воеводы молчали. Когда же обоз с шемякинцами свернул налево, на реку Сестру, и скрылся за поворотом, Плещеев крикнул:

– Семеныч! Веди всех на лед! На Москву, на Москву скорей!

Звонко застучали по льду копыта коней, выезжая на середину реки. Верст двадцать скакали воеводы без отдыха. Морды и бока коней покрылись на морозе пушистым инеем, а у людей усы и бороды превратились в ледяные сосульки. Злоба и досада кипели в сердцах воинов, видевших, как разоряют и полонят слуги удельных князей их родную землю, но они знали, зачем ведут их к Москве, и ничто, казалось, не могло остановить их. К воеводам подскакал Семеныч и крикнул, еле выговаривая замерзшими губами:

– Клин объехали! Можно и на роздых… Дале-то верст сорок никакого жилья нетути. Не поедут сюда Шемякины вои.

Воеводы дали знак остановиться.

– Стой!.. Стой!.. – понеслись крики от конника к коннику.

– Истинно, – сказал Лев Измайлов, – роздых надобен. Ознобило всего, руки, ноги с морозу околели совсем – согнуть не могу…

– В лес греться! – крикнул Плещеев. – Костры разводи, кашицу вари!..

С радостными криками конники въехали в бор напрямик, без опаски, с треском ломая обмерзшие сучья кустарника. Нашли в полверсте от берега просторную полянку, поросшую с краев мелкой ольхой и березняком, обтоптали снег, и сразу кругом застучали топоры, наваливая груды хвои, сосновых и еловых сучьев. Когда же, дымясь, запылали костры, стало на полянке мирно и весело. Котелки над кострами со снегом висят, воды для кашицы натаивают. Тут же, близ огня, и кони стоят, жуют и фыркают в торбы с овсом, что к мордам их подвешены.

– Степка! – кричит старик Семеныч. – Проворь мне каши скорей, пока греюсь! Я сей часец в дозор один стану, а там другие сменят. Спать будем!

Степка Вихор весело скалит зубы и тоже кричит ему в ответ:

– Накось вот лепешку, дядя Иван! На костре тобе разогрел, каменной с морозу была!

– Добре, сынок, – жует и ласково бормочет голодный Семеныч. – Мне без зубов мерзлой-то ее и не угрызть бы…

На третий день, проскакав от верховьев Лутошни через просеку к верховьям Клязьмы, погнали воеводы прямо к Москве. Скачут опять день и ночь по Клязьме-реке, чтобы к рождеству у Москвы быть.

– В Христов-то день у нас, – говорит Плещеев Измайлову, – ворота в Кремль затемно еще отворяют, дабы некоих бояр и князей к заутрени в собор Пречистой пропущать.

– Токмо доспеть бы, – весело смеется Измайлов, – а там такой всполох содеем, что боле чем татары устрашим. Наместники-то их не чают того!

– А голова у вас боярин Садык, – засмеялся и сказал Плещеев, – хитер он и скорометлив. Мы ведь у Шемяки-то землю из-под ног вырвем! Токмо конников твоих с моими перемешать надобно, дабы агрешек не натворили. Москвы они не ведают, а мои-то у собя дома…

Смеются и шутят воеводы и с шутками весело дела решают. Веселятся и конники, в удачу все верят.

– Попирую я в Москве-то, – радуется Юшка Каравай, рослый и дородный детина – У меня там дядя плотник, в посаде срубы рубит. В достатке живет – медком напоит, а наперед в мыльне попарит.

– Что твой дядя! – крикнул смеясь Плещеев. – В княжих медушах на всю сотню питья хватит! И мы и тверичи с нами знатно поедим, и попьем, и в тепле поспим, ехать по Клязьме до села Спасского десять верст остается, а там лесами верст пятнадцать до верховья Яузы, близ деревни Лупихи, да по Яузе верст двадцать. Хотя и притомились кони, но выдержат, на овсе едут, да и привыкли к походам: татарские все, что ордынцы каждый год на базары из степей пригоняют.

Все же, не доезжая немного до Спасского и свернув на полдень в просеку, решили воеводы в лесу ночлег устроить, коней и людей подкормить, отдохнуть перед последним перегоном.

Перед самой Лупихой въехала сотня в дремучую глушь лесную, верст на пять от дороги. Опять все за топоры взялись, только не для костров, а шалаши из сучьев по краям небольшой полянки кольцом поставили, а сверху снегом завалили поплотней, а плетень меж ними снегом же, как стеной, опоясали, чтобы ветром не продувало. Человек по пять в каждый шалаш набилось, лежат бок о бок, друг друга греют. Перед шалашами же, внутри кольца их, коней поставили, тоже бок о бок, навесили им торбы с овсом, дозоры, где нужно, выставили, да и спать.

У воевод отдельный шалаш, и хоть теплей, может быть, и удобней других, да не спалось в нем ни Измайлову, ни Плещееву. Ворочаются оба с боку на бок.

– Не спишь, Лев Иваныч? – спрашивает Плещеев.

– Гребта одолела, как к Москве подступим, – отвечает Измайлов.

– О том же и мне гребтится. Мыслю, утре и полдничать тут, дабы к Москве подойти уж затемно. Солнышко-то ныне в четвертом часу садится, а мы, не торопясь да крадучись, в пятом аль шестом часу под Москвой будем.

– Добре, добре, – соглашается Измайлов, – а идти нам врассыпную, не дозрил бы кто из Шемякиной стражи…

– Юшку Каравая в посад наперед пошлю с Кузькой Волковым. У Юшки там дядя, а у Кузьмы родители со всем семейством живут.

– А надежные ребята? – заметил Измайлов. – Ты, Андрей Михайлыч, с ними лучше и старика Семеныча пошли, строг старик-то и разумен вельми.

– Истинно! – воскликнул Плещеев. – Истинно! А Юшка-то хошь и добрый конник, а хмельное любит.

Замолчали воеводы, а не спят всё, дремлют только чутко, будто сами в дозоре стоят. Вот и месяц уж янтарным серпиком узким над бором поднялся и в шалаш к ним заглянул в щель лазейки, что хвоей прикрыта. Недалеко совсем взвыл вдруг волк, другой ему вскоре ответил. Ткнул в бок Измайлов своего стремянного, вскочил тот, враз проснулся.

– Что, – говорит, – Лев Иваныч? Как прикажешь?

– Слышь, волки. Коней чуют. Вели дозорным борзо костры круг полянки зажечь. Вон и кони похрапывать стали, вблизи уже крадутся, окаянные.

– Вот втайне и прошли мы мимо всей Шемякиной рати, – весело говорил Плещеев, прохаживаясь с Измайловым вдоль опушки леса, – вот она, Москва-то.

В лесном островке, что возле устья Яузы вдоль Москвы-реки тянется, сокрылась сотня тверских и московских конников. Видно отсюда всю гору, на которой Кремль стоит, – вон стены его да башни белеют при свете молодого месяца.

– Гляди, – показывает Плещеев Измайлову, – видишь, прямо-то, против нас, многие золотые маковки да кресты на месяце играют? То Чудов монастырь, а подле него кресты опять – Успенье Пресвятые Богородицы, а еще левей главы видать Михаила-архангела…

– А где же князи, бояре и прочие рождественскую литургию слушают? – спросил Измайлов.

– Которые в Чудовом, которые у Пречистая Богородицы, – ответил Плещеев и, указывая рукой, продолжал: – Вправо же от Чудова видишь угловую башню, на берегу Неглинной? Там, возле нее, Никольские ворота. Через них на праздники токмо и пущает стража.

– И нам в сии ворота? – засмеялся Измайлов.

– Бог вынесет, – весело отозвался Плещеев. – Час придет и пору приведет.

Воеводы смолкли и насторожились – возле опушки слышно, как мелкой рысью едут. Ближе вот, и сразу на свет месяца три конника выехали.

– Семеныч вернулся! – взволнованно крикнул Плещеев.

– Я, господине, – отозвался старый конник, тоже волнуясь. – Час Божий настал. Ехать надоть к Никольским воротам! Скоро к заутрене ударят.

Отворены ворота. Ждут княгиню Ульяну – к празднику. Поспешать надоть. Живо собралась сотня и на рысях двинулась по льду Москвы-реки вдоль левого берега, мимо посадов, к Неглинной, к Никольским воротам. Только стали они там, от Кремля немного поодаль, как ударили к заутрене на всех звонницах, а из Заречья показался возок княгини Ульяны с малой стражей.

Перекрестились оба воеводы – и Плещеев и Измайлов – и приказали, как только в ворота будет въезжать возок, ворваться всем в град, потом у ворот десятку остаться, а стражу Шемякину всю хватать и вязать. Прочим же за воеводами скакать, куда укажут. Перекрестились наскоро и все конники; и только в град княгиня через ворота въезжать стала, как с криком и шумом великим ворвались они в Кремль. Окружили, похватали стражу, всего-то душ пять было, связали и в угловую башню загнали, где еще десятерых захватили.

Дальше помчались воеводы к хоромам великого князя, застали еще шемякиного воеводу там Семена Ивановича. Не ждал тот гостей нечаянных, врасплох попался со стражей своей. Конники Плещеева и Измайлова многих из них просто голыми руками брали, вязали и в клеть затворяли. А тех, кто биться хотели, саблями посекли и средь них и Семена Ивановича убили. Тут все, что оставались из дворских Василия Васильевича, поднялись на бояр Шемякиных, хватали, грабили и вели к воеводам, а те их в железы заковывали.

Истопник же великой княгини Марьи Ярославны, Ростопча, муж Дуняхи, людей набрав, по храмам ловить шемякинцев бросился, где к нему еще много народу пристало. Метнулись они к Успенью Пречистой, знали, что там наместник Шемяки – дьяк Федор Дубенский, да опоздали. Тот, как услышал шум, из храма ушел да бегом к воротам Чушковым, что к Москве-реке ведут, а из ворот вместе со стражей в посад к себе убежал. Шум, крики по всему городу пошли, поднялись все кругом, кричат:

– Государь наш Василь Василич вернулся!

Пока шум тот до Чудова дошел, где был наместник, Василий Чешиха, туда уж Ростопча поспел. Все же Чешиха, из храма выбежав, на коня вскочить успел и погнал было к воротам, да Ростопча коня за узду схватил и на морде у него повис.

– Доржи! – кричал он. – Доржи! Наместника поймал! Доржи, волоки его!

Налетел народ со всех сторон, стащили за ноги Чешиху с коня, повели в княжии хоромы. Из посадов же черные люди толпами уж шли в открытые ворота града – нигде Шемякиной стражи не было. Всех бояр галицких и можайских пограбили и заковали. Своих переметчиков тоже разграбили, а хоромы Старкова – прежде других. Многих заковали, а иных и убили: грабежа и неправды раньше от них много видели.

– Волки лютые были все сии слуги да судьи шемякины, – говорил народ, – для-ради лихоимства шкуру сдирали с виноватого и с правого…

Шумел, галдел народ, расправы чиня по всему Кремлю, а в церквах богослужение совершалось, и в колокола звонили по-праздничному – Рождество Христово встречали, хотя среди молящихся только старики, женщины да дети остались.

Давно уж заутреня кончилась, и к обедне звонить начали, а воеводы сидели еще в княжой передней. Некогда им и в храм пойти – ведут непрестанно к ним шемякинцев, связанных, избитых, раздетых. Вот, крича во всю мочь, ввалился Ростопча, держа Чешиху за крепко стянутые кушаком и веревками локти.

– Вот он, наместник-то! Бежать замыслил, да мной на коне пойман! Я живота ради князя не жалел, я…

Ростопча вдруг остановился, бросил веревку, двинулся, кланяясь Плещееву.

– Господине Андрей Михайлыч! – радостно возопил он. – Не чаял тя видеть! Как государь и государыня со чадами, да хранит их Господь?

– Слава богу, живы, здравы, а ныне вборзе и на Москве будут.

– Дай Бог, дай Бог государю нашему!.. – закричали все кругом. – Истерзал нас Шемяка и слуги его окаянные!..

– Вот он, наместник-то! – снова закричал злобно Ростопча. – Василий Чешиха! Здесь, в княжих покоях, жил, пес поганый! Другой-то, наместник, Федор Дубенской, бают, от Успенья к Чушковым воротам бежал, а тамо через Москву-реку в посад!

– А из посада, бают, – вмешался один из посадских, – с конниками своими погнал невесть куды…

– Ладно! – крикнул Плещеев и, обратясь к Ростопче, добавил: – Ковать Чешиху в железы! Веди его на двор, где кузнецы.

Ростопча двинулся было, схватив за веревки Чешиху, но затоптался нерешительно на месте.

– Ты что же? – сердито спросил его Плещеев.

– Не гневись, Андрей Михайлович, на докуку мою, – робко начал Ростопча, – токмо молви словечко, как тамо Дуняха-то моя…

Засмеялся Плещеев:

– Дуняха-то? У княгини живет, а Никишка твой растет, брат!

– Растет? – улыбаясь широкой, счастливой улыбкой, повторил Ростопча. – Здоров, значит, Никишка-то?

Он смахнул слезу и, обратясь к Чешихе, заорал грубо, словно стыдясь своей слабости:

– Чего стал? Бают тобе, на двор выходи? Ковать тя, ирода, будут!..

Глава 6
К Волоку Ламскому

Еще не было никаких вестей от воевод Измайлова и Плещеева и не возвращался еще от Шемяки боярин Садык, когда оба великих князя выступили в поход к Волоку Ламскому. Ехали они среди полков своих в большой теплой кибитке со слюдяными окнами, вставленными по обеим сторонам в толстые стенки из кошмы. Княжич Иван сидел около отца, задумчиво глядел в окошечко кибитки и, не вникая в суть их речей, слушал, что говорят между собой отец и «батюшка», как теперь, после обрученья, велели ему звать князя Бориса Александровича. Перед глазами же его, отодвигаясь куда-то вдаль, вставало прощанье с матерью, Юрием и Андрейкой, оставшимися в Твери, с «матушкой», княгиней Настасьей Андреевной. Как ни печально было все это, но разлука со старым Илейкой была ему особенно тяжела. Вот и теперь у Ивана щиплет в глазах, когда вспоминает он, как старик дрожащими руками обнимал его, а из глаз его текли слезы, капая с лохматых сивых усов. Губы Илейки кривились в курчавой бороде, с трудом выговаривая слова:

– Отныне, Иване, мы… мы с тоб-бой и р-рыбки не пол-ловим вместе. С Данилкой токмо да с Юрьем…

Илейка громко всхлипнул и смолк. У Данилки и у Дарьюшки тоже глаза были в слезах.

Тоска от этих воспоминаний сжимала сердце Ивану, и казалось ему, что никогда уж он не будет больше ловить рыбу с Данилкой, держать в клетках чижей и щеглят, слушать сказки и разговоры Илейки, что все это тонет где-то навсегда, тонет в неясном золотом тумане, как тонет радостное солнце за краем земли. Но все это длилось недолго – растаял, разлетелся, как пух, неясный туман, и тоска оставила сердце Ивана.

– На войну еду! – чуть слышно прошептал он с гордостью и так же тихо добавил: – Васюк – стремянной мой…

Досадно было лишь, что ни кольчуги у него нет, ни шишака, ни оружия. Не похож он на воина. Захотелось ему об этом сказать отцу, да не смеет: говорит он о чем-то важном с «батюшкой». Тверской князь оживлен и весел.

– Добре мы с тобой содеяли! – восклицает он. – Что не стали ждать, когда Шемяка ударит на нас. Теперь же, ежели будет удача Плещееву да Измайлову, мы сами враз ударим супротивника и в лоб и в тыл!

– Право ты мыслишь, – согласился Василий Васильевич и, помолчав, добавил: – Ежели и воеводы наши у Шемяки отнять Москву не смогут, и тогда право слово твое. Все едино ни Шемяке, ни толстопузому Ивану можайскому на Москве не быти! Не впервой галицкие из Москвы сами выбегают, жмет их народ-то.

– Народ-то, – живо отозвался князь Борис Александрович, – он не любит удельных. Он любит сильных князей, а какая ему защита от удельных-то? Токмо рати, да разоренья, да полоны…

– Слушай, Иване, – весело сказал Василий Васильевич, – слушай сии золотые слова!

– А сильные-то князья ныне – токмо мы с тобой – Москва да Тверь, а Новгород и Псков хошь и сильны тоже, да не под версту нам!

– Рязанский же князь великой и тех слабей.

Княжич Иван радостно слушает обоих великих князей, чувствуя, как страх перед Шемякой совсем пропадает у него. Ивану все более и более нравится князь Борис: чем-то походит он на бабку Софью Витовтовну, но не суровый, как та, а веселый, как отец, и строительство любит, и пение, и всякое искусное ремесло, а пушки у него лучше московских, и льют пушки эти у него в Твери и свои тверские пушкари-литейщики, а не только чужие, немецкие.

Находясь почти неотлучно при отце, много слышит Иван нового и многое старое теперь по-иному понимает. Одного только понять он не может, и больно и обидно ему от этого. Отца спросить не решается, зря накричать может, а бабки нет. Мучает его, почему это князю Борису удача во всем, и живет он в Твери, как царь, и венец золотой носит. Они же вот с отцом мечутся, бегают, а отец то у татар в плену, то у Шемяки! Из Москвы вот их выгнали, и отца ослепили, бабку куда-то заслали, и он сам с Юрием все время бегал с места на место, пока их не заточили с родителями вместе в Угличе. Потом поехали в Вологду, потом в Белозерский монастырь, потом в Тверь, а теперь вот к Волоку. Неожиданно кибитка поехала совсем медленно, а к правой дверке подошел Васюк и, отворив ее, сказал:

– Государи, горка малая на пути нам, но вельми крута. Поедем нога за ногу. Княжич-то засиделся. Пройти бы ему малость да калик послушать.

– Иди, иди, Иване, – весело молвил Василий Васильевич, – а ты Васюк, дверку-то не затворяй, и мы с братом моим калик послушаем.

Могучие голоса густой волной покатились по снегам, и слова гудели внятно и отчетливо:

 
Ходили калики перехожие из орды в орду,
Сорок калик со каликою.
Лапотки на ноженьках у них были шелковые,
Подсумочки сшиты черна бархата,
Во руках были клюки кости рыбьея,
На головушках были шляпки земли греческой.
Приходили они в хоробру Литву…
 

Княжич Иван перестал слушать, увидев вдруг знакомого человека среди калик – то был Федорец Клин. И вот сразу все вспомнилось Ивану: передняя в московских хоромах великого князя, бабка в дверях с посохом, и вот этот калика с отсеченной правой рукой рядом с Яшкой Ростопчей.

– Васюк, Васюк! – вскрикнул Иван. – Гляди, Федорец Клин!

– Ишь ты, – подтвердил Васюк, – истинно Федька Клин. От Суждаля тогда вместе с Ростопчой пригнал.

Федорец Клин тоже признал Васюка и подбежал к кибитке.

– Скажи, Васюк, – громко, пересиливая пение, спросил он, – где государь-то наш?

– Кто меня спрашивает? – отозвался князь Василий. – Ведом мне голос твой.

– Я, я, государь мой! – радостно воскликнул безрукий калика. – Стремянной твой, Федорец! Калика я ныне, государь. Правую руку тогды под Суждалем отсекли поганые напрочь, вместе с саблей отсекли. Хожу ныне с нищей братией, без руки-то некуда мне боле.

Кибитка уж проехала мимо калик перехожих, и пение их уже глуше доносится, а Федорец все еще идет рядом с Васюком перед отворенной дверкой кибитки.

– Свет Божий не мил мне, государь, – горестно бормочет Федорец, – что я без руки-то.

– Свет божий, баишь, не мил, – с печалью и стоном вдруг громко сказал Василий Васильевич. – А яз вот вовсе света белого не вижу, и во тьме буду до конца живота своего!

Заплакал Федорец и крикнул:

– Тобе сие горше, государь мой! Помогни Бог в делах твоих… Прощай!..

– Стой, стой! – окликнул его князь Василий. – Возьми вот полтину…

– И от меня тоже, – добавил князь Борис, подавая деньги.

Замолчали оба государя, а Ивану опять стало грустно, и не захотел он выходить из кибитки. Вот уж и с горки спускаться стали, и Васюка нет, и дверка давно затворена. Вспоминаются Ивану снова скитания по чужим местам, страхи и неудобства всякие.

– Так и мы с татой из орды в орду, – невольно произнес он вслух свои мысли и испуганно взглянул на отца.

Усмехнулся горько Василий Васильевич и, вздохнув, сказал:

– Погоди, сынок, сядем и мы на Москве, Бог даст, крепко…

Когда князья с полками своими отошли от Твери верст на двенадцать и городок Реден видать им стало, прискакали конники из передового полка, а с ними и боярин Садык пригнал со стражей своей.

Борис Александрович весьма обрадован был приездом посла своего и позвал его в кибитку к себе для немедленного тайного доклада обоим государям. Но Садык почтительно доложил сначала, что и начальник их отряда слово имеет к великим князьям.

– Слово сие не тайны требует, – молвил он, усмехаясь, – а кликов великих. Пусть слышат его все вои твои, государь!

– Что скажешь, Тимофей Никифорыч? – весело спросил князь Борис, оборачиваясь к начальнику отряда и догадываясь по лицу его, что вести добрые.

– С сеунчем тобя, государь! Побежал Шемяка от Волока к Галичу, а с ним и князь можайский.

– К Галичу? – не веря радостной вести, вскричал князь Василий. – Не к Москве ли?

– Нет, государь, к Галичу.

Обнялись князья и облобызались.

– Щадит нас Господь Бог, Иване, и милует! – радостно восклицает князь Василий. – Послал нам братнюю помощь князя Бориса.

– И умереть с тобой обещаю любви моей братней ради, – громко клянется тверской князь, обратясь к начальнику передового отряда, говорит: – Ты же, Тимофей Никифорыч, доложи вести сии воеводам нашим. Пусть обсудят и прикажут тобе, что дозорам нашим деять ныне и прочая, что сами ведают. Да скажи им становиться полкам в Редене. Станом стоять нам там два дни.

– Будьте здравы, государи! – крикнул, кланяясь, Тимофей Никифорович и поскакал прочь.

Иван, взволнованный и радостный, следил нетерпеливо, как боярин Садык лезет в княжую кибитку и садится на скамью против обоих государей. Не спуская глаз, смотрит он на боярина и ждет, что тот скажет.

– У меня тоже сеунч есть, – говорит тот, когда Васюк затворил за ним дверку кибитки, – да токмо сеунч-то мой от разума. Мыслю, не днесь, то утре и от Москвы вестник пригонит.

Рассказал боярин, как его приняли у Шемяки, как хотели выведать от него о замыслах тверских.

– Но так сие неискусно творили, – смеясь, воскликнул Садык, – что яз все их замыслы враз уразумел. Совестник-то у Шемяки, его боярин Добрынский, ядовит и хитер, да не разумен, а князь можайский и того простей. Тотчас учуял яз, что о многом они ничего не ведают. Шемяка-то, пожалуй, далее их видит. Разумеет, что ему петля и западня, да со зла упрям, злобы в нем много.

– Разумно баишь, боярин, – согласился князь Василий, – и яз о них так мыслю. А все же – пошто они все побегли? Может, Плещееву Бог помог?

– Ты спрашиваешь, княже Василий, пошто они побегли? – ответил Садык. – Как же не бежать-то им? Ведь о приходе полков из Литвы яз им сказал – они о том не ведали. О вашем походе на Волок яз известил Шемяку в слове государя моего. А когда весть к ним пришла о взятии Москвы, то и стало все, как нами тогда решено было в хоромах князя тверского, в опочивальне государевой.

– А что войско-то шемякино? – спросил князь Борис.

– Много у него людей не по вольной воле, – молвил боярин Садык, – одни – из-за целованья креста; другие – надеяние на тобя, князь Василий Василич, потеряв; третьи – силой взяты, страх обуял их. Сами же князи и бояре – людям своим не верят, вести худые от них таят, но от меня утаить ничего не могли. Очи у меня пока еще зрячие, а уши чуткие.

– Ну а разум у тобя, боярин, зорче глаз твоих и более чуток, чем уши! – засмеялся князь Борис. Заметив, что кибитка остановилась, добавил: – Вот, Бог дал, и приехали в Реден. Пообедаю здесь у попа, да потом о делах подумаем с воеводами вместе.

В горнице отца Рафаила после обеда князья сидели у стола под образами, в красном углу, а возле них – бояре и воеводы. Пили брагу, которой угощал их настоятель единственной в Редене маленькой деревянной церковки. Иван, как всегда, сидел рядом с отцом, а Васюк стоял около них поблизости. Тут, на походе, все просто, и сам даже князь Борис прост и ласков, но бояре и воеводы на походе не меньше чтут и боятся своего государя, чем в Тверском кремле. Княжич Иван, попивая сладкий, но слабый сыченый мед, жадно слушает речи воевод, вникает, поскольку может, в их военные замыслы. Особенно занимают его знаменитые воеводы тверские, братья Бороздины – Борис и Семен Захарьевичи. Они оба слушают со вниманием боярина Садыка, который докладывает о положении дел в шемякином войске, объясняя бегство их взятием Москвы.

Когда Садык кончил доклад, Иван впился глазами в суровые лица воевод. Они были неподвижны и непроницаемы. Но вот старший из них откинул рукой прядь густых волос со лба и медленно стал гладить густую, но уже седеющую бороду.