Текст книги "Святая Русь против варварской Европы"

Автор книги: Валерий Шамбаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Возникла и «народная» партия, выражавшая интересы казачьей «голутвы» (голытьбы, низов), крестьян и горожан, не желавших возрождения прежних порядков. Ее предводителем стал полтавский полковник Мартын Пушкарь. Единство поддерживалось только именем Хмельницкого. Но его жизнь угасала… И кампания против татар скомкалась. Пожарский со своими ратниками и донскими казаками подступил к Азову, нанес противнику сокрушительное поражение, взял много пленных, в том числе крымских царевичей. А наступление с Украины Лесницкий всячески откладывал – он уже копил силы для другой борьбы, за власть. Боялся упустить момент и не хотел ссориться с ханом. В июле 1657 г. Богдан Хмельницкий преставился. И все покатилось кувырком…

У гроба гетмана противоборствующие группировки назначили созыв рады и готовились схватиться между собой. Но наложилась выходка Лесницкого. Он сразу отменил поход на Крым, ушел к себе в Миргород и объявил, что никакой рады не признает, поскольку Хмельницкий уже передал ему власть и гетманские регалии. Начал рассылать универсалы, призывая повиноваться только ему и разорвать связи с Россией – писал, что Москва хочет закрепостить казаков и лишить их «вольностей». Этот демарш помог на время примирить обе партии. «Народная» была пророссийской, а «шляхетская» не желала самозванца. А старшина ловко использовала ситуацию, подняла шум, что действовать надо быстро, и в своем кругу, без созыва «голутвы», выкрикнула гетманом Выговского. После чего он с отрядами нескольких полковников нагрянул в Миргород, отобрал у Лесницкого булаву и бунчук, а в наказание заставил кормить и поить пришедшее войско.

Но и Выговский, изменивший в свое время Польше, готовил теперь измену Москве. Полковникам он велел присягать себе лично. И разъяснял, что сам он царю не присягал – присягал-то Хмельницкий. Новый гетман даже не удосужился известить Алексея Михайловича о смерти Богдана и своем избрании – в Москве об этом узнали от находившегося в Киеве А.В. Бутурлина и белгородского воеводы Г.Г. Ромодановского. Царь воспринял подобное поведение Выговского как сигнал явной опасности. И предпринял внушительную демонстрацию. На Украину поехал один из новых приближенных Алексея, стрелецкий полковник Артамон Матвеев, с выражением неудовольствия. И с извещением, что следом едет еще более авторитетное посольство: Алексей Трубецкой, Богдан Хитрово и Ларион Лопухин. Все трое – из ближнего окружения царя. И вдобавок известные военачальники.

Цель их посольства формулировалась весьма обтекаемо – «для своих государевых дел». А по прибытии на место послы известили, что за ними идет войско Ромодановского, о чем якобы просил еще Хмельницкий для защиты от татар. Выговский заюлил, писал к царю, будто Богдан «сына своего и все Войско Запорожское ему в обереганье отдал». Но запорожцы и сторонники Пушкаря объявляли его избрание незаконным, обвиняли в измене. Ну а Ромодановский действовал оперативно, пока потенциальные противники не успели сорганизоваться. Вступил на Украину, одним полком занял Пирятин, с другим встал в Переяславле. Куда и пригласили Выговского для переговоров.

На внешних фронтах тем временем расклад опять изменился. Шведы в Польше завязли – города им теперь сдаваться отказывались, их снова клевали партизаны. И наконец-то, с запозданием, вступила в войну Дания. Ее король Фредерик III заключил с Россией союз и отправил в Москву большое посольство Ольделанда. А датский флот начал успешно оперировать на Балтике, нарушая неприятельские коммуникации. Тем не менее шведы к миру не склонялись. Делагарди начал наступление, потеснив русских в Лифляндии. Правда, атаковать крупные крепости не решался, но организовал новый поход в Россию. Сосредоточил в Нарве отборный корпус из 8 тыс. пехоты и конницы с артиллерией, в сентябре перешел границу и осадил городишко Гдов. На выручку немедленно выступили несколько полков под командованием Хованского. Противники встретились на речке Черми в 5 км от Гдова. В разыгравшемся сражении войско Хованского опрокинуло шведов, и они побежали, побросав пушки в Чудское озеро. Русская конница гнала и рубила их 15 верст, только убитыми враг потерял 2 генералов, 3 полковников, 20 младших офицеров и 3600 рядовых.

Преследуя неприятеля, русские переправились через р. Нарова, ворвались на окраины Нарвы, захватили и сожгли посады. К Нарвской крепости приступать не стали, но прошлись рейдом по неприятельской территории, опустошив Нарвский, Ивангородский и Ямские уезды. Особенно отличился в боях драгунский полковник Венедикт Змеев, произведенный за это в генералы. Ограниченными силами наносились удары и на других направлениях. Отряд солдат из Олонца вторично осадил Корелу. На помощь ей из Або был выслан полк из 700 человек, но наши воины его разгромили. В декабре, с установлением зимнего пути, русские части предприняли вторжение в Финляндию, прогулялись по Выборгскому уезду, ходили «изгоном» под крепость Канцы. Карл Х призадумался… и отправил шведскому послу Бьелке, которого война застала в Москве, предписание начинать предварительные переговоры о перемирии.

Казалось, что стабилизировалась ситуация и на Украине. Правда, Выговский под разными предлогами 2 месяца тянул, не являлся на переговоры. Ну что ж – не приезжает так не приезжает, полки Ромодановского тоже стояли на Украине и не уходили. Наконец, Выговский не выдержал, прибыл в Переяславль к царским послам. И теперь уже соглашался на все условия, которые выдвигала Москва. Хотя среди них был и пункт о введении воеводств в ряде украинских городов. Либеральные и «жовто-блакитные» историки выплеснули по данному поводу немало помоев – вот, мол, московские бояре вознамерились превратить Украину в свои вотчины. Что выдает лишь некомпетентность авторов подобных утверждений. В отличие от Польши, воевода в России являлся только представителем центральной власти. Урвать себе в воеводстве земли он не мог. Воеводой запрещалось назначать даже человека, уже имеющего вотчины или поместья в данном уезде. А «кормление» воеводы означало лишь дополнительный заработок за счет судебных пошлин. Если же он пытался хапнуть больше, чем положено, население могло выставить ему иск, и царь в таких случаях принимал сторону жителей.

Совершенно ясно, что пункт о воеводствах имел политическую подоплеку. После всего, что случилось, царь не доверял Выговскому и хотел держать Украину под контролем. Да и местное простонародье получало возможность обращаться к воеводам в случае злоупотреблений своей старшины. Но Выговскому так хотелось побыстрее выпроводить русскую делегацию и войско, что он и с назначением воевод согласился. И была созвана рада. Пушкарь повел себя не слишком умно. В Переяславль не приехал и писал царским послам, чтобы назначили другую раду, в Лубнах. С одной стороны, он был прав, рада получилась подтасованной. Выговский собрал полковников, верных ему, а они для массовки привели казаков своих полков. Но с другой стороны, неявка Пушкаря и его сторонников позволила Выговскому оклеветать его перед русскими, выставить мятежником и самостийником. Хитрово от имени царя подтвердил права Украины на самоуправление. Объявил духовенству, что Киевского митрополита оно может избрать само, кого угодно – царь позволяет, а Никон заранее благословляет их на это. А казакам – что царь не стесняет их в выборе гетмана. 1 февраля 1658 г. рада утвердила Выговского, и он принес присягу Алексею Михайловичу. А духовенство в Киеве избрало митрополитом архимандрита Киево-Печерского монастыря Дионисия Балобана. Полки Ромодановского получили приказ возвращаться в Россию…

Шведам же пришлось опять оставить Польшу. Но они наверстали свое в Дании. Зима выдалась холодная, морские проливы замерзли, и Карл Х бросил армию по льду на острова Фюненд и Зеландию. Датчане запаниковали – и, несмотря на договоренности о незаключении сепаратного мира, принятые по их же настоянию, мгновенно согласились на сепаратный мир. Причем по Роскильдскому договору с перепугу отдали все, что потребовал Карл – южную оконечность Скандинавского полуострова (провинции Сконе, Блекинг, Халланд), округ Тронхейм в Норвегии, о. Борнхольм. Но с русскими возобновлять драку Стокгольм не хотел. В Москву приехал посол фон Барнер, и в переговорах с Алмазом Ивановым было достигнуто соглашение о мирной конференции. Впрочем, в Лифляндии боевые действия и без того прекратились – в Риге вспыхнула чума. Унесла десятки тысяч жизней, в том числе командующего Делагарди, и стала распространяться по Прибалтике. И управляющему Восточной Лифляндией Ордину-Нащокину тоже пришлось заниматься не военными вопросами, а санитарными и карантинными мероприятиями.

А вот на Украине, едва ушли русские полки, заварились дела темные и нехорошие. Выговский начал войну против Пушкаря. Полтавский полковник обратился в Москву, умолял царя и патриарха лично приехать и разобраться в здешней обстановке. Но Выговского поддержало киевское духовенство во главе с Балобаном, предало Пушкаря анафеме и сбило с толку как украинское простонародье, так и русское правительство. А гетман действовал быстро. Оказалось, что он уже наладил связи с Крымом, позвал татар, и это сразу обеспечило ему перевес. Он осадил Полтаву. Встревоженный царский посол Кикин, приехавший в это время к Выговскому, заставил его поклясться, что он не позволит татарам бесчинствовать в городе. Но Полтаву захватили, Пушкарь был убит, начался повальный грабеж и резня. Кикин возмущенно кричал: «Где же твоя клятва?» Гетман то ли устыдился, а скорее, испугался доноса и велел казакам отогнать крымцев. Но и по другим городам покатились расправы над предводителями «народной» партии.

Правительство забило тревогу. И приказало Ромодановскому снова вести войска из Белгорода на Украину. Вроде бы под благовидным предлогом «защиты от татар» – но татары-то были союзниками Выговского. Гетман обеспокоился и рассыпался в верноподданнических заверениях. Доказывал царю, что обстановка у него нормальная, мятеж подавлен, угрозы со стороны хана нет, а от мелких крымских отрядов казаки и сами могут отбиться. Поэтому просил отозвать войска. Что ж, Алексей Михайлович строго придерживался обязательств, взятых на себя по Переяславскому договору: внутренние дела казаков – дело самих казаков, Россия в них не вмешивается. Ромодановский получил приказ возвращаться на места постоянного расквартирования, что явилось серьезнейшей ошибкой царя…

В России в этот период хватало и других проблем. Разногласия внутри Церкви не преодолевались, а нарастали. Реформы Никона и новопечатные книги отказались принимать Соловецкий, Макарьевско-Унженский монастыри. В ответ патриарх созвал еще один собор, проклявший и отлучивший от церкви всех сторонников старого обряда. Все более ненормальным выглядело и «двоевластие» двух Великих Государей. Патриарх, по свидетельствам современников, вел себя «царственнее, чем сам царь» – «сановники не испытывают особого страха перед царем, скорее они боятся патриарха, и во много раз сильнее». Бояр и вельмож он заставлял подолгу выстаивать у себя под дверью в ожидании выхода. По любому вопросу, хоть серьезному, хоть мелочному, непременно навязывал свое мнение, чем достал в правительстве буквально всех. При Никоне возник собственный многолюдный двор с чиновниками и советниками, которые быстро наглели и избаловались. Духовенству и светской знати приходилось на каждый праздник одаривать более 40 патриарших приближенных, иначе по их наветам можно было попасть в немилость. Для решения каких либо дел тоже требовалось подъезжать к ним с «подарками».

Напряжения между государственной и патриаршей властью накапливались. Еще в 1649 г. по Соборному Уложению было введено налогообложение церковных земель и учрежден Монастырский приказ. Никон смирялся с этим, пока сам распоряжался казной. Но теперь негодовал, добивался отмены закона, а главу Монастырского приказа Одоевского называл не иначе как «новым Лютером». Окружение Алексея Михайловича отвечало аналогичной неприязнью. И Семен Стрешнев, дядя царского приближенного, пируя однажды с гостями, пошутил – сравнил поведение своей собаки с манерами Никона. Патриарху донесли. И на службе в Успенском соборе, в присутствии царя, он неожиданно предал Стрешнева проклятию, приказав служителям вывести его из храма. Столь неадекватное возмездие возмутило Алексея Михайловича, стало новым толчком к отчуждению.

Конфликт прорвался наружу в июле 1658 г. В Москву приехал кахетинский царь Теймураз с просьбой о поддержке против иранского шаха. Значит, как обычно, требовалось его пышно принять, обласкать, дать денег, а от серьезных обещаний вежливо уклониться, чтобы не нажить войну с Турцией и Персией. В России было принято, что любая иностранная миссия должна сперва получить аудиенцию у царя, а уже потом вести переговоры с правительством. И вдруг выяснилось, что Никон готовит собственный политический шаг! Его люди договорились с грузинами, чтобы 6 июля, в день аудиенции, те сперва заехали в Успенский собор к патриарху, а уж от него шли к царю. Что подчеркнуло бы приоритет духовной власти над светской. Причем Никон, ранее принявший титул патриарха «Великия и Малыя и Белыя Руси», намеревался на этой церемонии провозгласить себя еще и патриархом Грузинским!

Правительство схватилось за головы – такой демарш грозил непредсказуемыми осложнениями с шахом и султаном. И приставам было указано везти Теймураза прямо во дворец, минуя храм. Один из патриарших «детей боярских», Вяземский, дежурил на соборном крыльце, увидел, что посольский поезд поехал «не туда» и кинулся исправлять «ошибку». Пытаясь повернуть делегацию, очутился у нее на пути. И окольничий Хитрово, ехавший впереди и прокладывавший Теймуразу дорогу в толпе, огрел Вяземского палкой. Тот раскричался – я, дескать, «патриарший человек»! Это разозлило придворного – раз «патриарший человек», то и лезть можно всюду? И Вяземский получил еще раз. Побежал жаловаться. Никон, и без того оскорбленный, что ему сорвали важную акцию, счел тумаки своему человеку открытым вызовом и написал гневное письмо царю.

Алексей Михайлович пообещал «сыскать вину», но спустил на тормозах. И встреч с патриархом стал избегать. 10 июля, в день перенесения Ризы Господней, он не пришел на праздничную службу в Успенский собор, а отстоял ее в другом храме. Никон вспылил и решился на демонстрацию. После богослужения начал вдруг снимать с себя облачение и переодеваться в монашеское платье, объявив: «От сего времени я вам больше не патриарх, если же помыслю быть патриархом, то буду анафема». Прихожане пришли в ужас. Ктото доложил государю, в это время обедавшему с боярами. Несомненно, Никон рассчитывал, что Алексей Михайлович, как при поставлении на патриаршество, прибежит к нему валяться в ногах, и каяться. Однако этого не произошло. Царь прислал Алексея Трубецкого выяснить претензии патриарха и попросить его не доводить до крайностей, остаться на своем посту.

Вести переговоры с первым боярином и военачальником Никон счел ниже своего достоинства. Вручил для царя заранее заготовленное рассерженное послание и остался ждать, когда придет сам государь. А тот не пришел. И послание читать не стал, рассудив, что в гневе человек мог написать лишнего, о чем сам потом жалеть будет. Явился опять Трубецкой, вернул нераспечатанный конверт и повторил просьбу Алексея остыть, одуматься и не оставлять патриаршество. Но Никон уже закусил удила и объявил, что удаляется. Прихожане все еще толпились у собора, не пускали его, выпрягли лошадей из кареты. Он упрямо пошел пешком.

Народ закрыл перед ним Спасские ворота. Да только и царю эта возня уже надоела. И он распорядился ворота открыть. Хочет – ну и пусть идет. Ушел, правда, патриарх недалеко – на Ильинку, на подворье Новоиерусалимского монастыря. И ждал еще 3 дня, когда же к нему придут уламывать, чтоб вернулся. Не пришли. И он уехал в Новый Иерусалим. Все еще надеясь, что рано или поздно царь спохватится, взмолится о примирении и прощении…

Но, похоже, Алексей Михайлович испытывал огромное облегчение, что таким образом удалось избавиться от обузы. А когда Трубецкой, возглавив расследование, арестовал бумаги патриарха и его «двора», симпатии царя к «собинному другу» развеялись окончательно. Письма вскрыли всю непомерную гордыню и спесь Никона. А от тех, кто прежде боялся его и не смел пикнуть, посыпались жалобы на взяточничество и вымогательства патриарших людей. В результате были конфискованы значительные ценности, полученные в виде «подарков». Отобрали и ряд вотчин, не совсем чистыми путями приписанных к церковным владениям и Новому Иерусалиму. В августе Трубецкой и Лопухин посетили Никона. О чем уж они беседовали, осталось неизвестным. Не исключено, что самого патриарха ошеломили материалы следствия. Во всяком случае, встреча закончилась его капитуляцией, он согласился дать благословение царю и тому иерарху, который займет патриарший престол. Местоблюстителем престола стал Питирим.

На разных континентах

До сих пор в поле нашего зрения попадали лишь государства, где происходили самые значительные события. Но давайте взглянем, что представляли собой в середине XVII в. другие страны и регионы. Тогдашний мир был гораздо более пестрым, гораздо более разнообразным, чем нынешний. В нем сохранялось гораздо больше всякой «экзотики». Хотя судить об «экзотичности» тех или иных обычаев с точки зрения других народов, в общем-то, некорректно. Как уже отмечалось, русской «экзотикой» считались бани. А в Индии европейцев шокировало, что и мужчины, и женщины ходили почти обнаженными, довольствуясь лишь набедренником и тюрбаном от солнца. Это объявлялось дикостью и безнравственностью. Ну а индусы, в свою очередь, считали дикостью, что приезжие на жаре парятся в камзолах и чулках. И полагали безнравственностью страсть европейцев «коллекционировать» и менять женщин – при здешней культуре секса было принято постигать широкий спектр удовольствий с одной партнершей.

Люди везде привыкали вести себя так, как считали целесообразным. Если в Индии, Юго-Восточной Азии, Корее, Африке не было зазорным щеголять открытыми телами, то ведь и в Польше, Прибалтике, Скандинавии, Белоруссии, на Украине простонародье тоже не обременяло себя «лишней» одеждой. Единственным летним нарядом крестьянок была рубаха на голое тело, а у мужчин – рубаха и порты. Потому что жили бедно, а климат позволял. На Руси люди были богаче, но и здесь домашней одеждой хозяек, а в южных районах и для работы в поле служила только рубаха. Просто так было удобнее. По-разному трактовались и вопросы морали. Скажем, в Японии утвердилось мнение, что проституция нужна для нормального функционирования общества, и она существовала легально и официально. А в Иране публичные дома были государственными. Опять же по принципу целесообразности. Рассудили, что купцам и путешественникам требуется «разрядка», а для казны эти заведения являлись весомым источником дохода.

Впрочем, ведь и европейские обычаи очень отличались от нынешних, и некоторые из них тоже могли показаться «экзотическими». Допустим, у финнов и эстонцев сохранялась традиция, характерная для некоторых северных народов – предлагать почетному гостю близкую родственницу. Для него топили баню, и хозяин отправлял «тереть спинку» свою жену, дочь или сестру. Такое выражение гостеприимства понравилось и прибалтийским немцам. Но они выделяли для данных целей не родственницу, а смазливую служанку. И супруга помещика, купца или пастора ничуть не смущалась, назначая в сауну к гостю одну из своих челядинок. Как не смущалась и тем, что ее мужу где-то окажут аналогичное внимание. Наоборот, уклониться от обычая считалось тут «большим позором для хозяев» (Олеарий). Правда, в протестантских странах прелюбодеяние каралось смертью, но крестьяне и слуги не были «юридическими лицами», и забавы с ними под действие законов не попадали. Хватало в Европе и другой «экзотики». Очень частыми были публичные казни, телесные наказания. Но это было делом обычным, никого не возмущало, и мало того, считалось очень популярным народным зрелищем. Само собой разумеющимся методом воспитания являлись порки детей (в Англии телесные наказания в школах отменили только в ХХ в.). Польза физического воздействия не вызывала сомнений и в войсках, на флоте, для вразумления работников и крестьян, а в ордене иезуитов широко практиковалось самобичевание.

Европейцы все шире распространились по планете. Америку делили между собой Испания, Португалия, Англия, Франция, Голландия и Швеция. Хотя вели себя они по-разному. У Испании и Португалии колонизация осуществлялась государством, и монархи управляли колониями через своих вице-королей. У англичан, французов, голландцев, шведов освоение новых земель отдавалось акционерным компаниям. И лишь позже эти земли вводились в подданство государства. Но всюду переселенцы чувствовали себя гораздо вольготнее, чем в метрополиях. Из-за ослабления Португалии центральная власть в Бразилии ощущалась слабо. Огромный вес набрали местные латифундисты. Так, одна семья хапнула в Амазонии поместье больше всей Португалии, другая смогла получить у короля имения, равные Англии, Шотландии и Ирландии вместе взятым. Лесные племена индейцев в качестве рабочей силы не годились – попробуй поймай их в джунглях. И из Африки завозили рабов. Бразильские латифундии сами по себе были «государствами» – где он, этот Лиссабон? Хозяева были неограниченными владыками над рабами и слугами. Чтобы удержать их в повиновении, часто обращались очень жестоко. И побеги были не редкостью. Многие негры являлись еще не потомственными невольниками, родились в Африке, умели выжить в тропическом лесу. Так что в дебрях Амазонии возникла даже «республика Палмарис», созданная беглыми рабами и просуществовавшая несколько десятилетий.

В испанских колониях центральная власть была прочнее. Но жили они чрезвычайно богато. Их граждане получали огромные привилегии, земли, слуг. Здешние рудники поставляли драгоценные металлы, через Америку шел поток товаров с Филиппин – пряности, восточные ткани, фарфор. Когда архиепископ Мельчор де Наварра-и-Рокафул вступал в должность вице-короля Перу, он для парадной демонстрации приказал вплести в гриву коня жемчуг, подковать его золотыми подковами и проехал по улице, где несколько десятков метров было вымощено серебряными плитками – ничем иным удивить местное общество было нельзя, оно привыкло к роскоши. На XVII в. в Испанской Америке приходится расцвет строительства великолепных храмов и дворцов

Землевладельцы Мексики, Аргентины, Перу организовывали поместья на широкую ногу. Возводили дома-крепости, содержали отряды слуг, многочисленные гаремы из индианок, негритянок, мулаток – это отнюдь не считалось предосудительным. В хозяйствах использовали труд как крепостных из коренного населения, так и рабов. Но для испанцев черные невольники стоили дорого, их приходилось покупать у португальцев или голландцев. Поэтому их берегли и даже за серьезные проступки смертную казнь почти не применяли. Придумали другое наказание – за побег, хранение оружия, дерзость, раба кастрировали. А негры и мулаты считали такую кару хуже смерти, и угроза оказывалась весьма эффективной. Но расовыми и национальными предрассудками испанцы не страдали. Происхождение от индейских касиков считалось дворянским, и нередки были смешанные браки. Причем иметь в своей родословной связь с ацтекскими или инкскими «королями» было не менее почетно, чем со старинными родами Европы, этим очень гордились. Один из потомков «королевского рода» Инка Гарсиласо де ла Вега создал «Историю государства инков», ацтек Иштлильшочитль на основе архивов написал историю древней Мексики.

И даже к верованиям индейцев и негров испанские и португальские католики в данное время относились терпимо – если они справляют свои обряды втихаря и не противостоят христианству. Из-за этого рождались самые причудливые симбиозы, наподобие знаменитого сейчас рождественского карнавала в Бразилии. А в Перу возник культ «темнокожего Христа». Он был нарисован кем-то в Лиме на заборе у домов, где жили мулаты. И во время землетрясения весь город был разрушен, уцелел только этот забор. С тех пор возникло «братство темнокожего Христа», его признали покровителем Лимы и защитником от землетрясений. Порой доходило до курьезов. Известен случай, когда испанец взял в наложницы красивую индианку, а ночью обнаружил, что постель рядом с ним пуста. Заподозрив измену, вышел на поиски и обнаружил ее по крикам экстаза на лесной лужайке. Где она извивалась в «объятиях»… самца пумы. Выяснилось, что она принадлежала к местной секте «людейкошек» и обязана была периодически практиковать этот ритуал. И ничего, дело кончилось лишь тем, что испанец отослал ее домой.

Французские колонии в Северной Америке оставались малолюдными. Ведь во Франции традиционным источником всех благ являлся королевский двор. И дворяне, купцы, чиновники тяготели к Парижу. Если и отправлялись в дальние края, то временно, подзаработать и вернуться. В Канаде насчитывалось лишь 2,5 тысячи переселенцев (у англичан – 30 тысяч, у голландцев – 10 тысяч). Правда, французы лучше протестантов умели ладить с индейцами и жили в основном скупкой мехов. Но и конкуренты привлекали на свою сторону индейцев, используя межплеменные распри. Англичане, например, способствовали разжиганию войн между ирокезами и гуронами – которые дружили с французами. А когда такие войны разрушали пушную торговлю, канадцам становилось просто не на что жить. Перепродажей мехов существовала и Новая Швеция в Делавэре. И приток переселенцев сюда также был незначительным – для шведских авантюристов, готовых рискнуть ради наживы, считалось выгоднее идти в армию.

Британские колонии жили самоуправляемыми общинами, часто спаянными сектантскими религиозными узами. Использовали рабский труд. Но невольники у них были еще не черными, а белыми – пленники гражданской войны, в основном ирландцы. Это считалось нормальным. Ведь рабовладение упоминается в Библии, а значит, по понятиям пуритан, оно было вполне законно. В колониях была введена продажа в рабство за долги, за те или иные проступки. И «демократические» фермеры ничуть не стеснялись морить белых невольников непосильной работой, пороть, а на беглых всей общиной устраивать охоты с собаками.

Голландцы на Гудзоне жили иначе. У них денежные тузы захватывали крупные частные владения. Так, купцу Ван Ренсслеру принадлежало 280 000 гектаров земли и лесов, хотя сам он в Америке никогда не бывал. Но многие приезжали и селились. И, реализуя свой торгашеский комплекс неполноценности перед европейской знатью, устраивались наподобие мини-монархов. Строили частные крепости с гарнизонами из наемников, содержали частные эскадры.

Придумывали себе гербы, окружали себя немыслимой привозной роскошью, огромными штатами слуг, индонезийскими и китайскими рабынями. А среди колонистов, селившихся на их землях, насаждали чисто феодальные порядки – каждый приносил присягу на верность лично сюзерену и считался его вассалом.

В Африке, за исключением голландской Капской колонии, господствовали португальцы. Их владения и базы расположились по всем африканским берегам, буквально опоясав континент. Им удалось взять под свой контроль и ряд местных государств. Так, короли Конго еще в XVI в. приняли крещение и вассалитет от Португалии. И порядки там установились весьма своеобразные. Черные вожди стали графами, герцогами, маркизами, носили португальские наряды, парики, шпаги, посылали детей учиться в Лиссабон, говорили по-португальски, строили европейские дома, а при дворе действовал европейский этикет и на балах танцевали европейские танцы. А подданные жили по прежним традициям и добывали средства для того, чтобы их знать могла вести подобный образ жизни. Но импортные предметы роскоши стоили дорого, денег не хватало… Что ж, португальцы в оплату охотно брали рабов. И для их захвата короли Конго непрестанно воевали с соседями.

Опустошались целые районы, были подорваны торговля и хозяйство собственной страны. Конго восстановило против себя всех соседей, пошли ответные нападения. А португальцы помогали, поставляли оружие. Естественно, тоже за рабов. Конголезская знать попала в замкнутый круг. И для покрытия своих нужд стала продавать в рабство подданных. Что отнюдь не способствовало популярности правителей. Племена выходили из повиновения, примыкали к противникам. На севере возникло государство Соньо. Чтобы получить поддержку против Конго, цари Соньо тоже приняли крещение, и португальцы точно так же, за рабов, стали продавать им оружие. На юге с конголезцами боролись вожди Анголы. И получали помощь тех же португальцев, отдав за это побережье. Тут возникли главные «хранилища» невольников, где они ждали отправки за океан.

Для Конго расплата за «приобщение к цивилизации» была жестокой. Одно за другим следовали вторжения племен яга. Цари Соньо в трех войнах разгромили конголезцев, отобрав у них северные провинции. Да и другим народам «союз» с европейцами вылез боком. Ослабевшую в войнах Анголу и граничившую с ней империю Розви Португалия подчинила совсем. Но когда Лиссабону пришлось бороться с голландцами, этим воспользовалась ангольская царица Анна Зинга-Мбанди-Нгела. Подняла народ и вышвырнула португальцев вон. Она нанесла поражение яга, а затем разбила и короля Конго, отобрав у него юг страны. Изгнали португальцев и из Омана – местные жители восстали и создали независимый султанат.

Большинство государств Африки в данный период еще сохраняли независимость. Например, королевство Бенин. Или соперничавшее с ним Ойо, где правители-алафины создали сильную конницу и покорили ряд других государств. В бассейне Нигера существовали также царства Нупе, Моси, богатые города-государства хауса, у оз. Чад – обширное и могущественное царство Канем-Борну, на юге – Зимбабве. Везде решались какие-то свои проблемы, кипели свои страсти, войны, революции. Эфиопии португальцы помогали против мусульман, но попутно обратили в католицизм императора Социна. За это его сверг сын Василид, начались междоусобицы, и Эфиопия покатилась к упадку.

А владыка царства Абомея Эгбажда в середине XVII в. завоевал царство Аджаче и возникла новая могущественная держава, Дагомея. Она держала в страхе всех соседей, создала сильную армию. Причем гвардия царя формировалась из специально обученных женщин, которые отличались высочайшим воинским мастерством, верностью властелину и свирепостью. Порядки в Дагомее были вообще жестокими, практиковались человеческие жертвоприношения. Раз в два года проводился «малый обряд» с умерщвлением сотен рабов и рабынь, а в случае смерти царя устраивался «великий обряд» – вместе с ним отправляли на тот свет всех его слуг, гарем, часть придворных и женской гвардии. Но европейцев дагомейские монархи не жаловали и в свои владения не допускали. И, тем не менее, захват европейцами морских берегов сказался на всех, даже и независимых государствах. Он привел к изоляции континента. И определил его «специализацию». Пленники всех войн и междоусобиц, так или иначе, сбывались белым работорговцам, и Африка превратилась в мирового поставщика невольников. Что пошло ей далеко не на пользу.