Текст книги "Как я боялась генералов"

Автор книги: Валентина Чудакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

А вот с погонами на первых порах дело обстояло хуже. Их почему-то присылали одного размера: что на завидные плечи богатыря Саши Поденко, то и на меня. Но главное, эти погоны казались неудобными для траншеи, где и солдаты и командиры спят не раздеваясь. Не будешь же их каждый раз отстегивать!

Все это были хоть и досадные, но мелочи по сравнению с тем, как поначалу смущало нас слово "офицер" – не новое, правда, но непривычное, ненавистное. Так уж воспитали нас и в школе, и дома. Вся литература о гражданской войне дышала непримиримостью к офицерскому корпусу белой армии: раз золотопогонник – значит, враг, зверь, садист. В детстве меня очень удивляли слова популярной песни про Конную Буденного: "Ведь с нами Ворошилов – первый красный офицер". Мне было обидно за любимого героя и непонятно: за что обозвали офицером самого наркома?..

В приказе о новых знаках различия было сказано, что погоны подчеркивают правопреемственность лучших традиций русской армии. Как будто бы все ясно: мы – наследники славы русского оружия, воинской чести и доблести наших предков, дедов и отцов. Мы еще со школы любили Суворова и Кутузова, читали об Ушакове и Нахимове. Слыхали о прославленном генерале Брусилове, который добровольно перешел на сторону Красной Армии и верой и правдой служил Советской власти.

Но ведь мои сверстники читали и помнили и "Поединок" Куприна, а там такие "отцы-офицеры"... На весь пехотный полк один порядочный, да и тот сумасшедший...

Воинские приказы обсуждению не подлежат. Но на сей раз разговоров было немало, высказывались и "за", и "против" погон. Мне не была свойственна привычка навязывать окружающим свое мнение, а потому в этих спорах я участия не принимала. Но если откровенно, душа моя не лежала к этим нововведениям. Мне нравилась прежняя форма пехотных командиров среднего звена – простая и скромная: в петлицах воротника – красные эмалевые квадратики – "кубари" – и незатейливая эмблема из двух скрещенных винтовок на белом круге мишени; на рукаве – золотой шеврон; через плечо портупея для поддержания оружия и снаряжения, а то и две; на поясе ремень с внушительной звездой желтого металла.

Мне почему-то думалось, что я так никогда и не привыкну ни к слову "офицер", ни к погонам. А привыкла очень быстро и совсем незаметно для себя, да так, что о прежних знаках различия и не вспоминала, а понятия "командир", "начальник" мне вдруг стали казаться неконкретными, неточными и даже неблагозвучными. "Товарищ офицер!" Это – да.

Но все это было потом. А пока терзала обида. Мои товарищи – только что испеченные командиры взводов – форсили погонами, начисто позабыв споры по этому поводу. Я же до выяснения досадного недоразумения – в приказе-то моя фамилия была в мужском роде! – не получила ни погон, ни удостоверения в красивом кожаном переплете. От обиды даже на выпускной вечер не пошла, а чтоб меня не нашли, забилась в крошечную каморку при кухне. Тут было кому и пожаловаться и поплакаться: повар дядя Леша не выдаст. Он протянул мне проткнутый лучинкой блин размером с решето, как маленькую погладил по голове.

– Покушай-ка, миленок. Обойдется.

Я ела, давилась не совсем пропеченным тестом и злыми слезами. Никудышное занятие – жалеть себя. Только начни: со всех сторон обступят действительные и мнимые обиды, дальше – больше, и все – озлобился человек, сошел с рельсов, пропал. Нет уж. Лучше самоутешаться по формуле: "Ведь могло быть и хуже!" Воистину так. Я могла быть сотни раз изувечена и убита. А я жива и здорова, как никогда: до войны то грипп, то ангина, то зуб, то ухо, а тут никакие простуды не берут – точно заговоренная. Я могла по крайней мере трижды попасть в плен, но... Нет, только не плен – это хуже смерти. И выходит, что как ни прикинь, а у меня нет основания падать духом. Разберется же в конце концов начальство, женщина я или мужчина.

Наутро, едва дождавшись подъема, я побежала в штаб роты выяснять недоразумение. Капитан Вунчиков развел руками:

– А что я могу сделать? Ведь исправил-то твою фамилию на мужскую сам командарм. Понимаешь, соб-ствен-ной рукой! Чего ж так расстраиваешься, ведь вы с генералом Поленовым старые друзья. Разберетесь.

– Да не знаю я его, товарищ капитан! И... боюсь...

– Ах, вот оно что! – захохотал ротный. – Ну и бесенок. – А отсмеявшись, воскликнул: – Честное слово, люблю таких. Ну, вот что. Сама кашу заварила, сама и расхлебывай. По пути к месту назначения заверни в штаб армии, прорвись к командарму и во всем ему откровенно признайся. Ты парень-хват. Он таких любит. Найдете общий язык, тем более что ты теперь орденоносец. А куда вчера запропала? Хотели торжественно вручить. А теперь вот так просто. Держи.

Я крепко зажала в кулаке маленькую картонную коробочку. Капитан усмехнулся:

– Что ж молчишь? Устава не знаешь?

– Служу Советскому Союзу.

– Не очень-то бодро. Но ладно, для первого раза простим. Да, ты, как единственная девушка, назначена в самую прославленную дивизию – в третью гвардейскую, да еще и мотострелковую.

– Служу... Спасибо. Большое спасибо, товарищ капитан!

Это в первый раз за все время учебы мне оказали преимущество перед сокурсниками.

Я проколола на новой гимнастерке шесть дырок – и правее, и левее, и выше, и ниже, – но все равно мне казалось, что орден не на месте. Выручил старшина Кошеваров – проткнул седьмую дыру, и звездочка как приклеилась и матово заалела сразу всеми пятью лучами. Я вздохнула с явным облегчением и радостно засмеялась.

Не пошла я в штаб армии и не стала добиваться аудиенции у сурового генерала Поленова. Кто его знает: рассердится командарм и вовсе никакого звания не даст. Каюсь, смалодушничала.

Гвардейский комдив – генерал-майор Акимов – был совершенно седой, дородный и строгий. Одна пара очков вздыблена на белую шевелюру, вторая на крупный нос. Прочитав мое направление, он пристально на меня поглядел и спрашивает:

– Ну-с, где же этот молодчик-пулеметчик?

Я растерялась и этак смирненько отвечаю:

– Как же так, товарищ генерал-майор? Разве не видите? Это же я и есть.

Генерал, нахмурясь, снова перечитал мою бумажку.

– Постой, постой, тут же черным по белому – мужская фамилия! А ты... а вы, насколько я понимаю, – жен-щи-на!..

– Да какая разница? Это же просто опечатка в приказе! Надо разобраться.

– Нет уж, – вспылил генерал Акимов. – Пусть сам черт с этой опечаткой разбирается. Экие канальи!.. Насмешки строят! Мне командиры нужны! У меня тут не детсад!

Так и не стала я гвардейцем прославленной дивизии. Поневоле пришлось явиться в штаб армии.

Здесь я познакомилась с полковником Вишняковым. Выслушав мой сбивчивый рассказ, полковник смеялся – раскатисто, заливчато, от всей души. А вытерев выступившие от смеха слезы, покачал головой.

– Ай-яй-яй! Что же теперь делать-то будем?

– Так дело-то мое выеденного яйца не стоит! Переделайте меня опять в женщину. Только и всего.

– Ишь ты, шустрячка! "Переделайте". Переделаем, когда доживешь до восемнадцати. А пока вот тебе новое направление. Иди и воюй, как мужчина, оставаясь женщиной.

Через два дня я снова стояла перед ним, едва сдерживая слезы. Не приняла меня и другая дивизия, в которую направили!.. Не приняли безо всяких объяснений. А в третьей хотели засадить в штаб, бумаги подшивать. Сама отказалась наотрез. Надо же быть принципиальной.

На сей раз полковник Вишняков уже не смеялся.

– Что мне делать с тобой, несчастный взводный? Куда же тебя пристроить?!

Я взмолилась:

– Да не посылайте меня в те дивизии, которыми генералы командуют! Не нахожу я с ними общего языка. Не понимаем мы друг друга.

И меня направили в Сибирскую дивизию, которой командовал полковник Моисеевский – человек еще молодой и без предрассудков. Приняли!

Сибирский комдив был совсем не похож на тех предыдущих, которые меня не приняли, – молодой, красивый, огромный, улыбчивый и даже в скромной полевой форме как-то по-особому нарядный. Он, полковник Моисеевский, увидев меня, даже бровью соболиной не повел и разговаривал со мной запросто, как с самым обыкновенным офицером, ничего не выпытывая. Ровно через десять минут в своих санях отправил меня на передний край – в полк.

С командиром полка знакомство тоже было деловым и очень коротким. В полутемной землянке я его даже хорошенько и разглядеть не успела. Подполковник Никифоров – вот пока и все. Зато комбат – капитан Батченко...

У меня затряслись поджилки, когда навстречу мне поднялся двухметровый буйноволосый человечище, кудрявый и черный, как цыган, с большими ярко-красными губами. Он зарокотал басом:

– Не имею особого удовольствия вас лицезреть. Для телячьих восторгов я несколько устарел. "Ах, юная девица командует взводом в бою!" – оставим для газетчиков. А требование мое предельно ясно: в обороне ли, в наступлении – огонь и никаких женских фокусов! Прошу запомнить: я не из жалостливых.

... – Братцы, пропали! Баба – командир!

– Да чтобы сибиряки да подчинялись бабе?!

– Была б там хоть баба стоящая, а то – тьфу, пигалица, от горшка два вершка.

– Штабники насмешки строят!..

– Цыц! Чего попусту глотки рвете? Надо по начальству. Пиши рапорты: не желаем, и все тут!

Буря в стакане воды! Взбеленились мои подчиненные. Ими верховодит дед Бахвалов, самый старый пулеметчик в дивизии. Таежник-медвежатник. И сам похож на матерого медведя. А бородища до пупа.

Ко мне в землянку заглянул командир стрелковой роты, которую огнем поддерживает мой взвод, – старший лейтенант Рогов. Человек уже не первой молодости, бывший учитель. Кажется, справедливый и славный. Его здесь любят, это сразу можно понять. Кивнув на дверь, прикрытую для тепла плащ-палаткой, он спросил:

– Слышишь?

– Слышу. Не глухая.

– Впрочем, их тоже надо понять. Твой предшественник был парень с головой. К тому же их земляк. Они ему верили. Любили. Да, трудно тебе будет после лейтенанта Богдановских. Впрочем, все зависит только от тебя.

– Я это знаю...

– Ладненько. Нет особой причины расстраиваться.

– Меня беспокоит дед Бахвалов. Он, по-моему, тут главный запевала.

– Факт.

– Он что, и в самом деле чапаевец?

– Вроде бы так. Лучший пулеметчик дивизии. О, дед себе цену знает! Он тут авторитет непререкаемый. Умен, хитер, но побазарить, к сожалению, любит. А превыше всего ценит почет и славу. Вот ты на этом умненько и сыграй. Не наседай особо на первых порах, а как-нибудь подкарауль слабинку да и осади при всех, и увидишь, что будет.

– Спасибо, Евгений Петрович. Большое вам спасибо.

– Ладно, сочтемся.

Шли дни.

Привыкла я, да так, что уже и не мыслила себя где-нибудь на другом месте. Удивлялась, когда молодые командиры стрелковых взводов жаловались на скуку в обороне – мол, скорей бы в наступление. Какая скука? Мне лично времени просто не хватало...

Обход боевых позиций я каждый раз начинала с правого фланга, потом бежала в дзот к сержанту Лукину. Деда Бахвалова оставляла "на закуску".

В капонире сержанта Нафикова разговор каждый раз идет по шаблону. Он подает команду:

– Встать! Смирно!

– Вольно. Садитесь, ребята. Все в порядке?

– Так точно!

– Ели?

– Так точно!

– Почту получили?

– Так точно!

– Курево?

– Есть, товарищ командир.

– Боезапас? Пулемет?

– В порядке, товарищ младший лейтенант!

Пока мы с сержантом ведем разговор, солдаты не садятся, несмотря на мое разрешение, стоят ко мне спиной, и ни звука. Я, конечно, могу строго рявкнуть: "Как стоите перед своим командиром?!" Имею полное право в силу приказа заставить моих подчиненных повернуться ко мне лицом и, что называется, "есть очами" начальство, но только зачем? Такая мера вынужденного подчинения пользы не принесет и доверия не породит. А без доверия как воевать? Они должны мне верить!.. Но как этого добиться, пока не знаю. Остается себя утешать: стерпится – слюбится. Я привыкла, и они привыкнут. Хорошо, что пока в обороне. Однако где же искать секретный ключик от этого самого доверия? Как отомкнуть солдатское сердце? Да не одно – двадцать четыре. И все разные. Разговориться бы по душам. Но как? С чего начать? Но ведь вроде бы подчиняются и порядок заведенный поддерживают. И у Нафикова, и у Непочатова. Это я пока и называю "поладила с двумя расчетами". Эхма!

Я открываю короб пулемета, провожу бинтиком по раме, извлекаю наружу замок и, спустив с боевого взвода пружину, тщательно осматриваю. Снова опускаю замок в короб и заряжающей рукояткой пробую подвижную систему. По тому, как плавно скользит по пазам короба рама с пружинящей спусковой тягой, определяю, что пулемет исправен и готов к бою. Вычищен на совесть, каждая деталь в меру смазана веретенным маслом. Стрелять нельзя пулеметная точка секретная, в случае вражеской атаки она должна вести огонь по двум просекам-лучам до самого стыка стрелковых рот. На линии обороны любой стык – уязвимое место, и мой предшественник был действительно парень с головой, надежно подстраховал опасный разрыв в боевой цепи. Точно угадал: вражеские наблюдатели, разумеется, уже засекли стык как мертвую зону. Да тут и особой сообразительности не требуется: с наступлением темноты вся наша оборона ощетинивается активным ружейно-пулеметным огнем. И только на стыке – молчание. Конечно же, чужая разведка может сунуться именно сюда. Вот ее Нафиков и встретит. Однако мне надо точно знать, как стреляют нафиковцы, умеют ли они заменять друг друга, – в открытом бою это совершенно необходимо. И, поразмыслив малость, я приказываю Нафикову очистить в центральной траншее две открытые пулеметные площадки – убрать снег, утрамбовать бруствер, укрепить пулеметные земляные столы жердьевой обшивкой. От этого двойная польза: можно в любой вечер прицельно опробовать пулемет и фрицев в заблуждение ввести – пусть думают, что у нас огневых точек прибавилось. Нафиков выслушал меня не моргнув глазом и тут же отчеканил: "Есть! Будет сделано". Гм... уж хоть бы поспорил чуток. Вон дед Бахвалов по этому же поводу такую бодягу развел – в пот вогнал, пока с ним наконец договорились и вместе осмотрели заваленные снегом запасные площадки и наметили капитальный ремонт. Уже когда половину дела сделали, дед все еще ворчал, задним числом доказывая никчемность затеи с запасными площадками: "Отчего солдат гладок? Поел да на бок. Кукиш с загогулиной! Дадут солдату отоспаться – как же, держи карман шире..." И все прохаживался насчет "новой метлы" размахалась, дескать, накануне наступления... До того меня допек, что я не удержалась – ехидно поддела старого, да еще и при солдатах: "Василий Федотович, не иначе как сам командарм генерал-лейтенант Поленов вам по прямому проводу сообщил, что в наступление двинем завтра". Солдаты зафыркали от смеха, а дед Бахвалов сразу притих.

У сержанта Лукина глаза заплыли от неумеренного сна. Шея черная, как голенище. В дзоте, правда, тепло, хотя никакого намека на жилой уют. И солдаты у Лукина какие-то сонные, равнодушные. В своего командира.

– Товарищ сержант, выйдемте!

– Что изволите, товарищ младший лейтенант?

Я отошла подальше от наружного часового и вместо ответа протянула Лукину круглое солдатское зеркальце. Он машинально разглядывает свое лицо и вздыхает.

– Ну что? – спрашиваю.

– А ничего. Медведь век не мылся...

– Что там медведь, какой у него век! Вот внук Чингисхана Батый, читала, всю жизнь не умывался, считая, что смывать с лица грязь – значит уничтожать богом данную красоту. Ему, что ли, подражаете?

– Так ведь у меня от умывания снегом кожа перхается, товарищ командир!

– Нежности телячьи. А от грязи чирьи насядут да угри. Вот что, сержант, мне на вас противно смотреть. Честное слово. А ведь и парень-то вроде бы ничего, если хорошенько отмыть...

И на этом я ухожу.

В дзоте у деда Бахвалова картина другая. Едва заметив меня, наружный часовой – молодой солдат-гуцул Попсуевич – рывком распахивает дверь и громким шепотом внутрь дзота:

– Шухер! Командиршу бес несет...

– Приветствовать командира положено! – делаю ему замечание мимоходом.

В дзоте накурено до умопомрачения, но чисто. По обеим боковым стенам двухъярусные нары с колючими постелями из елочных лап, аккуратно заправленными плащ-палатками. Дзот просторный – трехамбразурный. Две амбразуры – боковые – прикрыты изнутри плотными деревянными щитами, в третью – фронтальную – высунул тупое рыло пулемет. А на его ребристый кожух напялена самая настоящая белая кальсонина, и даже с завязками. Над амбразурой прибита плащ-палатка. Она складками падает до самого пола, укрывая пулемет и маскируя освещение. Правда, какое там освещение! В консервной банке плавает крошечный фитилек и коптит гораздо больше, чем светит. По запаху определяю, что в качестве горючего дед использует щелочь, которой мы чистим оружие. Впрочем, ее идет немного. И это все-таки лучше, чем жечь трофейный телефонный кабель. От такого "освещения" даже мухи дохнут.

Никакой команды "встать", никакого рапорта. Хмурые лица, глаза опущены долу. Поднимаю с земляного пола две замызганные игральные карты, протягиваю их деду Бахвалову:

– Возьмите, Василий Федотович, этак можно всю колоду растерять.

Старый пулеметчик с досады крякает. Начинает оправдываться:

– Мы же не на деньги. В "козелка". На антерес. Кому от этого вред? Скучища – ужасти какая...

Я махнула рукой:

– Об этом как-нибудь потом. Начинайте занятия.

И присаживаюсь на нижние нары. Дед отменный учитель. Его "мазурики" пулемет знают назубок. Но то ли по привычке, то ли передо мной чудит старая борода напропалую. Прямо-таки беглый огонь ведет.

– Миронов, какая деталь в пулемете лишняя?

Медлительный Миронов долго и озабоченно хмурится, напрягая память, и невдомек бедняге, что лишняя "деталь" – это грязь.

– Абдурахманов, отыщи-ка ты мне, мазурик, мизеберную пружину!

И это опять провокация. Нет такой пружины в пулемете.

– Школьников, когда спусковая тяга на надульник наматывается?

– Сколько спиц в пулеметном катке? А отверстий в надульнике?

И так весь урок по материальной части пулемета. И я не делаю деду замечаний. Подначки приняты во всех родах войск. Меня на курсах тоже не раз "покупали" доморощенные юмористы. Ладно, пусть дед чудит: балагурство в солдатском быту просто необходимо.

Мы с командиром стрелковой роты Евгением Петровичем Роговым пробираемся в боевое охранение. Днем сюда не ходят: запрещено приказом комбата из-за опасения демаскировки и снайперского огня. Да и ночью-то желающих прогуляться сюда немного: разве что по крайней необходимости. Фашисты лупят из минометов и днем и ночью почем зря, иногда без передышки.

При каждом разрыве мы зарываемся носом в снег и, лишь просвистят осколки, вскакиваем, как по команде, и дальше. Считается, что боевое охранение находится в роще, – так во всяком случае значится по карте. На самом же деле никакой рощи нет: торчат запорошенные снегом, изувеченные снарядами елки-палки. Вот и все.

...В полумраке я не вижу лиц пулеметчиков из расчета Непочатова, но знаю, что все они здесь, в дзоте. Сидят на корточках, привалясь к земляной стене, – видимо, ждут, что я, командир, им скажу. А я ничего нового или значительного сказать не могу. Спрашиваю – отвечает за всех сержант Непочатов.

– Скучно вам здесь?

– Да нет вроде бы. – У молодого сибиряка тихий приятный голос. Он шутит: – Вот разве что Пырков наш скучает. Украсть ему, бедняге, тут нечего.

– Ну чего-чего-чего? – добродушно ворчит Пырков.

Обвыкнув в темноте, я вижу его толстые улыбающиеся губы и верхний ряд плотных белых зубов с золотыми коронками на резцах. Я знаю его историю от Евгения Петровича Рогова. Пырков – бывший вор-гастролер. Промышлял в поездах на всей сибирской магистрали. Удачливо. А как началась война, пришел с повинной и попросился на фронт. Поверили. Так и попал он в Сибирскую дивизию. Долго терпел, но по осени не выдержал: украл у зазевавшихся артиллеристов новенькое седло. Сам не зная зачем – так, по привычке. Быть бы парню в штрафном батальоне, да мудрый чекист капитан Величко пожалел, спас отличного пулеметчика от трибунала: ходил к артиллеристам договариваться, чтоб замяли дело. А Пырков был наказан по-семейному: товарищи разложили его на траве да и отшпандорили в три солдатских ремня. И не пикнул. И не обозлился. Красивый парень, видный. Ребята иногда добродушно подтрунивают над его прошлым: "Малина... Рио-де-Жанейро..." Не обижается.

– Газеты получаете? – спрашиваю у Непочатова.

– У стрелков одалживаем.

– Патронов достаточно?

– Этого добра у нас хоть ложкой ешь.

– Может быть, заменить вас?

– Не стоит, товарищ командир. Потому мы привыкли тут. А новым придется туго.

В наши внутренние дела начальство вмешалось помимо моей воли. Как-то днем, выспавшись после ночной вахты и подготовив пулеметы к следующей ночи, мои солдаты изнывали от безделья. Противник уже сутки нас почти не беспокоил. И даже "дежурные собаки" – минометы – не тявкали. Фрицы справляли свое рождество: перепились, спорили и бранились, пускали затейливые фейерверки, дудели в десятки губных гармошек, простуженными глотками орали "Лили Марлен", кричали в жестяной рупор: "Иван, комм хер тринкен шнапс!" Мои солдаты благодушно посмеивались и в ответ орали частушки собственного сочинения:

Сидит Гитлер на осине

Всю осину обглодал...

Пьяная вакханалия у немцев под утро малость затихла, а потом опять началось все сначала. Наша полковая батарея дала несколько залпов по курящимся дымкам вражеских блиндажей и, исчерпав дневной лимит снарядов, замолчала. Несколько минут стояла тишина, а потом фрицы опять запиликали и запели. А мои солдаты слушали и посмеивались. Чтобы их отвлечь и занять, я решила всех свободных от патрульной службы собрать в просторном дзоте деда Бахвалова и провести с ними политинформацию о положении на фронтах и текущем моменте.

С этой целью, не ложась спать после раннего завтрака, я взялась за газеты, которыми меня по такому случаю охотно снабдил комсорг батальона. За этим занятием меня и застал наш комбат Батченко. Он пришел в сопровождении моего непосредственного начальника – командира пулеметной роты старшего лейтенанта Ухватова.

В присутствии сурового комбата я робела, как школьница, никак не могла забыть впечатления от нашей первой встречи.

С командиром пулеметной роты Ухватовым у меня, можно сказать, отношения не сложились. Когда я прибыла в полк, он долечивал в медсанбате старую рану. А потом встретил меня почти так же, как и мои солдаты. Даже присвистнул от изумления, а потом сам же себя и утешил: "Ну что ж? Баба-командир – обыкновенное дело, потому как равноправие". В тот же вечер он вызвал меня в свою землянку и за поздним ужином стал настойчиво потчевать водкой и называть уменьшительным именем. Мне это не понравилось. Я на фронте совсем отвыкла от своего имени: в родной дивизии меня звали просто Чижик, а теперь величали по воинскому званию или "товарищ командир", а то и "взводный". От угощения я категорически отказалась, а Ухватову сказала: "Оставьте, товарищ старший лейтенант, у меня есть звание и фамилия". Он вроде бы обиделся и перестал меня замечать. И как-то само собой сложилось, что я поступила под полную опеку и покровительство Евгения Петровича Рогова. Кстати, он не любил нашего Ухватова за излишнее пристрастие к "антигрустину", как он выражался. Ухватов и действительно не прочь был иногда вкусить несколько больше положенной нам "наркомовской" чарки. В подпитии он верещал, как деревенская молодуха:

Девки жали, не видали,

Где конфеточки лежали...

Он и в самом деле был похож на молодуху: маленький, сдобненький, с кругленькими и очень голубыми глазками. Веселый мужичок. В его подчинении находилось три пулеметных взвода, которые были приданы стрелковым ротам. Мои собратья по оружию – командиры соседних пульвзводов – Федор Рублев и Василий Андреев – парни бывалые, и Ухватову вполне можно было положиться на них. А мне он не мешал. И за то спасибо. Стычки у нас происходили только из-за ротного старшины – сквалыги Максима Нефедова, по меткому солдатскому прозвищу – Макс-растратчик. Я как только его увидела, сразу решила: жулик! Разговаривает с тобой, а в глаза не смотрит. Жульничал он по мелочам, по крупному где тут развернешься. Не додаст триста граммов водки моему взводу: на меня – непьющую и на двух моих узбеков, которые тоже не пьют. Водка мне лично не нужна была, а вот когда он солдат "обижал" в чем-либо, я, разумеется, возмущалась. Но жаловаться Ухватову было бесполезно, потому что не он командовал старшиной, а скорее наоборот. Я решила: потерплю до поры до времени да и выдам Максу по завязку!..

И вот мой ротный командир, вопреки обычаю, навестил меня, да еще и вместе с комбатом. Я подумала: "Чего это они вдруг явились вдвоем? Неспроста. Что-то будет". И не ошиблась. Комбат, кивком головы ответив на мое приветствие, пророкотал басом:

– Как дела, взводный?

– Нормально, товарищ капитан!

– Нормально, говоришь? – Комбат вдруг бурно задышал и рывком открыл пухлую полевую сумку, едва не оборвав ременный язычок. Выхватил кучу бумажек и потряс ими перед моим носом: – А это что?

– Не могу знать...

– Не изображай Швейка! Отвечай по-человечески.

– Не знаю, товарищ капитан.

– Зато я знаю. Рапорты твоих подчиненных – вот это что. Бежать от тебя собираются.

– Неужели все? – промямлила я уныло. – И даже Непочатов?

– Все до единого, – вставил Ухватов с какой-то беспечной веселостью.

Комбат, бегло просмотрев бумажки, его осадил:

– Отставить! От Непочатова и его ребят рапортов нет.

– Так я ж не знал. Думал...

– А ты и никогда не знаешь, что тебе положено знать! – с сердцем упрекнул комбат Ухватова. Тот сконфузился:

– Товарищ капитан, при моей подчиненной...

– Переживешь, – буркнул комбат. – Она не солдат – офицер.

Ухватов вдруг ни с того ни с сего начал похохатывать в кулак. Комбат опять долбанул:

– Чего ты хихикаешь? Над собой ведь смеешься, бездельник этакий! Твоя прямая обязанность помочь молодому командиру, провести с солдатами соответствующую работу, а ты только бражничаешь.

– Товарищ капитан, – возмутился Ухватов, – при моей подчиненной...

– Ничего, – отмахнулся комбат. – Переживешь. А с тобой у нас разговор еще впереди! Вот что, младший лейтенант. – Комбат повернулся ко мне с сердитым лицом. – Собери-ка всех свободных к деду Бахвалову. Я им покажу анархию – мать порядка! Да никак ты сама хочешь бежать? Опомнись, командирша! Солдата пошли.

Вскоре все были в сборе. Комбат сказал мне:

– Извини, не приглашаю. Разговор будет не для девичьих ушей. Одним словом, мужской.

Он пропустил Ухватова в дзот деда Бахвалова, вошел сам и плотно закрыл за собой дверь. Я осталась в траншее.

Долго было тихо – видимо, комбат нарочно приглушил свой завидный бас. И вдруг в дзоте поднялся неистовый хохот. Через несколько минут оттуда вышел усмехающийся комбат, за ним хмурый Ухватов. Оба удалились, не сказав мне ни слова.

Когда я вошла в дзот, там все еще хохотали и галдели на разные голоса. Дед Бахвалов рявкнул: "Встать, мазурики! Смирно!"

– Вольно, – сказала я, пряча усмешку.

Невыносимо пахло горелой бумагой. Не стоило труда догадаться, что "мятежные" рапорты пошли на "козьи ножки".

У деда Бахвалова случилась большая неприятность. Ни с того ни с сего отказал пулемет. Забастовал "максим", и точка. Дед, не ожидая моих вопросов, с досадой доложил:

– Бьет, анафема, одиночными, а до причины не докопаться. Хоть ты тресни.

– Надо срочно вызвать оружейного мастера, – решила я.

Дед, по своему обыкновению, начал хорохориться:

– А что оружейник? Нас шесть рыл, и все, слава богу, пулеметчики, не шалтай-болтай, и то ничего не можем сделать...

Ах, ты, сибирская борода! Меня, выходит, ни за пулеметчика, ни за "рыло" не принимает.

– Хорошо, – согласилась я, – проверим еще раз. Не получится – вызовем мастера. Разбирайте!

– До каких же разов его, подлеца, разбирать? – возмутился старик.

Помня совет Евгения Петровича, я предельно вежлива со строптивым чапаевцем, но в серьезном ему не уступаю. Вот и сейчас повысила голос:

– В чем дело, товарищ сержант?! Что за пререкание с командиром? – И тут же по-доброму: – Как вы думаете, Василий Федотович, что получится, если все подчиненные начнут с командирами спорить? Солдаты – с вами, вы со мной, я – с ротным, тот – с комбатом и... "пошла писать губерния"?..

Деду крыть нечем – рявкнул:

– Разбирай, мазурики!

Снова сделали полную разборку пулемета. Поочередно осмотрели и ощупали каждую деталь, заново перемотали сальники, сменили прокладки, по весам подтянули возвратную пружину, выверили зазоры. Выдраили все до вороненого блеска, смазали веретенкой. Собрали – опять бьет одиночными! В чем же дело?

Я послала солдата Миронова к ротному телефону вызвать из полковой мастерской оружейного мастера, против чего теперь приунывший дед Бахвалов не возражал. В ожидании оружейника мы понуро молчали. Пулеметчики так зверски курили, что сизый дым в помещении без окна и вентиляции ходил густыми слоями, перемещаясь от пола к потолку и обратно. У меня разболелась голова, и я вышла в траншею.

На обороне было тихо. Только где-то справа и слева тренировались наши и чужие снайперы. Медленно и плавно, как тополиный пух, кружились легкие снежинки. Узбек с рогатыми книзу усами старательно подметал траншею сосновым помелом и тоненько напевал:

Кызымочка, кель, кель,

Кызымочка – хоп!..

До наступления темноты оставалось не более двух часов. Я была озабочена и раздосадована. Снять пулемет с обороны – это же ЧП! А по всей видимости, придется снять: вряд ли мастер устранит дефект на месте. Надо было бы доложить командиру стрелковой роты, на обороне хозяин он. Неприятно, а что делать? Однако, против ожидания, Евгений Петрович Рогов не возмутился, наоборот, успокоил:

– Переживем и это. Снимай. На ночь из резерва "Дегтярева" поставлю.

Фу ты, как гора с плеч. И головной боли как не бывало. По дороге в дзот я себе сказала: "А все-таки ты везучая, чертовка! Сколько есть на фронте хороших людей – все встречаются на твоем пути". Попасть к такому командиру, как Рогов, – это ли не везение?

В дзот я не вошла, а ворвалась и сразу кинулась к пулемету.

Дед Бахвалов, сняв очки с веревочками вместо дужек, бросил на меня недоуменный взгляд: дескать, какая это тебя муха жиганула?

Выхватив из гнезда пулеметный приемник, я самым тщательным образом ощупала пятку подающего рычага. Так и есть – чуть-чуть, едва ощутимо она скрошилась. Не в этом ли загвоздка?.. Приказала деду:

– Пошлите срочно к Лукину взять на время приемник.

– Это для какого же лешего?

– Опять? Сама пошлю...

– Тьфу, – сплюнул дед на свои кургузые валенки, но за приемником послал.

..."Больной" "максимка" вдруг ожил и заговорил. Я вытерла вспотевший от волнения лоб рукавом ватной фуфайки и торжествующе взглянула на старого пулеметчика.

– Ну что, Василий Федотович?