355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валентина Журавлева » Астронавт » Текст книги (страница 1)
Астронавт
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 00:17

Текст книги "Астронавт"


Автор книги: Валентина Журавлева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Журавлева Валентина
Астронавт

Журавлева Валентина Николаевна

АСТРОНАВТ

– Что сделаю я для людей?!

сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками се

бе грудь и вырвал из нее свое

сердце и высоко поднял его над

головой.

М. Горький

Мне придется в нескольких словах объяснить, что привело меня в Центральный архив звездоплавания. Иначе будет непонятно то, о чем я хочу рассказать.

Я бортовой врач, участвовала в трех звездных экспедициях. Моя медицинская специальность – психиатрия. Астропсихиатрия, как сейчас говорят. Проблема, которой я занимаюсь, возникла давно, в семидесятых годах XX века. В те времена полет с Земли на Марс длился свыше года, на Меркурий – около двух лет. Двигатели работали только на взлете и при посадке. Астрономические наблюдения с ракет не велись – для этого существовали обсерватории на искусственных спутниках. Что же делал экипаж в течение многих месяцев полета? В первых рейсах – почти ничего. Вынужденное безделье приводило к расстройству нервной системы, вызывало упадок сил, заболевания. Чтение и радиопередачи не могли заменить то, чего не хватало первым астронавтам. Нужен был труд, причем труд творческий, к которому привыкли эти люди. И вот тогда было предложено комплектовать экипаж людьми увлекающимися. Считалось, что, чем именно они увлекаются, безразлично, лишь бы это давало им занятие в полете. Так появились пилоты, которые были страстными математиками. Появились штурманы, занимающиеся изучением древних рукописей. Появились инженеры, отдающие все свободное время поэзии...

В летных книжках астронавтов прибавился еще один – знаменитый двенадцатый – пункт: "Чем увлекаетесь?" Но очень скоро пришло другое решение проблемы. На межпланетных трассах начали летать корабли с атомарно-ионными двигателями. Продолжительность полетов сократилась до нескольких дней. Двенадцатый пункт вычеркнули из летных книжек.

Однако несколько лет спустя эта проблема возникла вновь, в еще более острой форме. Человечество вступило в эпоху межзвездных перелетов. Атомарно-ионные ракеты, достигавшие субсветовых скоростей, тем не менее годами летели к ближайшим звездам. Время в быстро движущейся ракете замедляется, но перелеты продолжались восемь, двенадцать, иногда двадцать лет...

В летных книжках вновь появился двенадцатый пункт. Более того, он стал одним из главных при комплектовании экипажей. Межзвездный перелет, с точки зрения пилотирования, на 99,99 процента состоял из вынужденного безделья. Радиопередачи прерывались уже через месяц после отлета. Еще через несколько недель нараставшие помехи вынуждали отключать приемники оптической связи. А впереди были годы, годы, годы...

Ракеты тех времен имели всего шесть-восемь человек экипажа, тесные каюты, оранжерею длиной в полсотню метров. Нам, летающим на межзвездных лайнерах, трудно представить, как люди обходились без гимнастического зала, без плавательных бассейнов, без стереотеатра и прогулочных галерей...

Но я отвлеклась, а рассказ еще не начат. В наши дни двенадцатый пункт уже не играет существенной роли при выборе экипажа. Для рейсовых перелетов по обычным маршрутам это, пожалуй, справедливо. Однако при дальних исследовательских полетах нужно все-таки комплектовать экипажи людьми увлекающимися. Таково, во всяком случае, мое мнение. Двенадцатый пункт – тема моей научной работы. История двенадцатого пункта и привела меня сюда, в Центральный архив звездоплавания.

Признаюсь, вначале слово "архив" мне не понравилось. Я бортовой врач, а это примерно то же самое, что в XVIII веке морской врач. Я привыкла к путешествиям, к опасностям. Все три моих звездных полета я совершила на исследовательских ракетах. Я участвовала в первой экспедиции к Проциону и, наверно, навсегда заболела жаждой открывательства. На трех планетах Проциона есть немало названий, придуманных мной, а вы знаете, что это такое – дать имя открытому тобой океану?..

"Архив" – меня пугало это слово. Но получилось иначе. Я не знаю, не успела еще узнать, какой архитектор создал здание Центрального архива звездоплавания. Это очень талантливый человек. Талантливый и смелый. Здание расположено на берегу Сибирского моря, возникшего двадцать лет назад, когда на Оби была построена плотина. Главный корпус архива стоит на прибрежных холмах. Не знаю, как это удалось сделать, но кажетсяздание висит над водой. Легкое, устремленное вверх, похожее издали на белый парусник...

В архиве работает пятнадцать человек. С некоторыми я успела познакомиться. Почти все они приехали сюда на время. Австрийский писатель собирает материалы о первом межзвездном перелете. Ученый, ленинградец, пишет историю Марса. Застенчивый индус – знаменитый скульптор. Он сказал мне: "Я должен знать их духовный мир". Два инженера – рослый саратовский парень с лицом Чкалова и маленький, вежливо улыбающийся японец. Им надо обосновать какой-то проект. Какой именно, я не знаю. Японец очень вежливо ответил на мой вопрос:

"О, это совершенно пустяковое дело! Оно не достойно утруждать ваше высокое внимание".

Однако я вновь отвлеклась. Перейду к рассказу. В первый же день, вечером, я говорила с заведующим архивом. Это еще не старый человек, но взрыв топливных баков на ракете почти лишил его зрения. Он носит какие-то специальные очки – с тройными линзами. Стекла отблескивают голубым. Глаз не видно. От этого кажется, что заведующий никогда не улыбается.

– Что ж, – сказал он, выслушав меня, – вам надо начать с материалов сектора "ноль-четырнадцать". Простите, это наша внутренняя классификация, вам она ничего не говорит. Я имею в виду первую экспедицию на Звезду Барнарда.

К стыду своему, я почти ничего не знала об этой экспедиции.

– Вы летали по другим направлениям, – пожал плечами заведующий. – Сириус, Процион, Шестьдесят первая Лебедя...

Меня удивило, что он так хорошо знает мой послужной список.

– Да, – продолжал он, – история Алексея Зарубина, командира этой экспедиции, ответит на многие интересующие вас вопросы. Через полчаса вам доставят материалы. Желаю удачи.

За голубыми стеклами не было видно глаз. Но голос звучал грустно.

И вот материалы у меня на столе. Бумага пожелтела, на некоторых документах чернила (тогда писали чернилами) обесцветились. Но кто-то тщательно восстановил текст: тут же подшиты фотоснимки документов в инфракрасном свете. Бумага покрыта прозрачной пластмассой; на ощупь листы кажутся очень плотными, гладкими.

За окном – море. Глухо накатывается прибой, волны шуршат, как переворачиваемые страницы...

Экспедиция к Звезде Барнарда по тем временам была предприятием дерзким, даже отчаянным. От Земли до Звезды Барнарда свет идет шесть лет. Половину пути ракете предстояло пройти с ускорением, вторую половину – с замедлением. И, хотя при этом достигались субсветовые скорости, полет туда и обратно должен был продолжаться около четырнадцати лет. Для тех, кто летел в ракете, время замедлялось: четырнадцать лет превращались в сорок месяцев. Срок этот сам по себе невелик, но опасность состояла в том, что почти все время – тридцать восемь месяцев из сорока – двигатель ракеты должен был работать на форсированном режиме. Запас ядерного горючего был взят в обрез. Задержка в пути означала бы гибель экспедиции.

Сейчас кажется неоправданным риском уйти в космос, не имея резервных запасов топлива, но тогда нельзя было иначе. Корабль не мог взять больше того, что инженерам удалось разместить в его топливных отсеках.

Я читаю протокол заседания комиссии, отбиравшей экипаж. Выдвигаются кандидатуры капитанов, и комиссия говорит: "Нет". Нет – потому что полет исключительно тяжел, потому что колоссальная выдержка должна сочетаться с почти безрассудной смелостью. И вдруг все говорят: "Да".

Я переворачиваю страницу. Здесь начинается личное дело капитана Алексея Зарубина.

Еще три страницы, и я начинаю понимать, почему Алексей Зарубин единогласно был назначен командиром "Полюса". В этом человеке самым необыкновенным образом уживались "лед и пламень", спокойная мудрость исследователя и бешеный темперамент бойца. Наверно, поэтому его посылали в самые рискованные полеты. Он умел выходить из самых, казалось бы, безнадежных положений.

Комиссия выбрала капитана. Капитан, по традиции, сам отобрал экипаж. Собственно говоря, Зарубин не отбирал. Он просто пригласил пятерых астронавтов, уже летавших с ним. На вопрос: "Готовы ли вы к трудному и рискованному полету?" все они ответили: "С тобой – готовы".

В материалах есть фотографии экипажа "Полюса". Снимки одноцветные, необъемные. Капитану шел тогда двадцать седьмой год. На фотографии он выглядит старше: полное, слегка припухлое скуластое лицо, плотно сжатые губы, крупный, с горбинкой нос, вьющиеся, наверно, очень мягкие волосы и странные глаза. Они спокойные, даже ленивые, но где-то в уголках затаилась озорная, бесшабашная искорка...

Остальные астронавты еще моложе. Инженеры – муж и жена; в папке их общая фотография, они всегда летали вместе. Штурман – у него задумчивый взгляд музыканта. Девушка– врач. Наверно, такой серьезный вид был и у меня на первом снимке, когда я поступала в Звездный флот. Астрофизик – упрямый взгляд, лицо в пятнах от ожогов; вместе с капитаном он совершал посадку на Дионе, спутнике Сатурна.

Двенадцатый пункт летных книжек. Я перелистываю страницы и убеждаюсь: да, снимки сказали правду. Штурман – композитор и музыкант. Серьезная девушка увлекается серьезным делом микробиологией. Астрофизик упорно изучает языки: он уже в совершенстве владеет пятью языками, на очереди латынь и древнегреческий. Инженеры, муж и жена, имеют одно увлечениешахматы, причем новые шахматы, с двумя белыми и двумя черными ферзями и доской в восемьдесят одну клетку...

Заполнен двенадцатый пункт и в летной книжке капитана. У командира странное увлечение – необычное, уникальное. Мне еще ни разу не приходилось встречать ничего подобного. Капитан с детства увлекается живописью – это понятно: его мать была художницей. Но капитан почти не пишет, нет, его интересует другое. Он мечтает открыть давно утерянные секреты средневековых мастеров – составы масляных красок, их смеси, способы письма. Он ведет химические исследования, как всегда, с упорством ученого и темпераментом художника.

Шесть человек – шесть разных характеров, разных судеб. Но тон задает капитан. Его любят, ему верят, ему подражают. И поэтому все умеют быть до невозмутимости спокойными и безудержно азартными.

Старт.

"Полюс" уходит к Звезде Барнарда. Работает ядерный реактор, из дюз вылетает невидимый поток ионов. Ракета летит с ускорением, постоянно ощущается перегрузка. Первое время трудно ходить, трудно работать. Врач строго следит за установленным режимом. Астронавты привыкают к условиям полета. Собрана оранжерея, поставлен радиотелескоп. Начинается нормальная жизнь. Очень немного времени занимает контроль за работой реактора, приборов, механизмов. Четыре часа в день обязательные занятия по специальности. Остальное время каждый использует как хочет. Штурман сочинил песенку – ее напевает весь экипаж. Шахматисты часами просиживают над доской. Астрофизик читает в подлиннике Плутарха...

В бортовом журнале короткие записи: "Полет продолжается. Реактор и механизмы работают безупречно. Самочувствие отличное". И вдруг почти крик: "Ракета ушла за пределы телеприема. Вчера смотрели последнюю передачу с Земли. Как тяжело расставаться с родиной!" Снова идут дни. Запись в журнале: "Усовершенствовали приемную антенну оптической связи. Надеемся, что сигналы с Земли удастся ловить еще дней семь-восемь. Они радовались, как дети, когда связь работала еще двенадцать дней...

Набирая скорость, ракета летела к Звезде Барнарда. Шли месяцы. Ядерный реактор работал с исключительной точностью. Топливо расходовалось строго по расчету – и ни миллиграммом больше.

Катастрофа произошла внезапно.

Однажды – это было на восьмом месяце полета – изменился режим работы реактора. Побочная реакция вызвала резкое увеличение расхода горючего. В бортовом журнале появилась короткая запись: "Не знаем, чем вызвана побочная реакция". Да, в те времена еще не знали, что ничтожные примеси в ядерном горючем иногда могут изменить ход реакции...

За окном шумит море. Ветер усилился, волны уже не шуршат – они зло фыркают, наскакивая на берег. Откуда-то издалека доносится смех. Я не могу, не должна отвлекаться. Я почти вижу этих людей, в ракете. Я знаю их – и могу представить, как это было. Быть может, я ошибаюсь в деталях – какое это имеет значение? Впрочем, нет, даже в деталях я не ошибаюсь. Я уверена, что это было так.

В реторте – над горелкой – кипела, пенилась коричневая жидкость. Красные огоньки отблескивали на стекле. Инженер неслышно вошел в каюту...

В реторте кипела, пенилась коричневая жидкость. Бурые пары шли по змеевику в конденсатор. Капитан внимательно рассматривал пробирку с темно-красным порошком. Открылась дверь. Пламя горелки задрожало, запрыгало. Капитан обернулся. В дверях стоял инженер.

Инженер волновался. Он умел держать себя в руках, но голос выдавал волнение. Голос был чужим, громким, неестественно твердым. Инженер старался говорить спокойно – и не мог.

– Садись, Николай. – Капитан придвинул ему кресло. – Я проделал эти расчеты вчера и получил такой же результат... Так ты садись...

– Что же теперь?

– Теперь? – Капитан посмотрел на часы. – До ужина пятьдесят пять минут. Значит, мы успеем поговорить. Предупреди, пожалуйста, всех.

– Хорошо, – машинально ответил инженер. – Я скажу. Да, я скажу.

Он не понимал, почему капитан медлит. С каждым мгновением скорость "Полюса" увеличивалась, решение нужно было принимать безотлагательно.

– Посмотри, – сказал капитан, передавая ему пробирку. Тебя это, наверно, заинтересует. Там ртутная киноварь. Чертовски привлекательная краска. Но обычно она темнеет на свету. Я докопался – тут все дело в степени дисперсности...

Он долго объяснял инженеру, как ему удалось получить устойчивую на свету ртутную киноварь. Инженер нетерпеливо встряхивал пробирку. Над столом висели вделанные в стену часы, и инженер не мог не смотреть на них: полминуты – скорость увеличилась на два километра в секунду, еще минута еще четыре километра в секунду...

– Так я пойду, – сказал он наконец. – Надо предупредить остальных.

Капитан плотно прикрыл дверь каюты. Небрежно сунул пробирку в штатив. Прислушался. Тихо гудела охлаждающая система реактора. Работали двигатели, ускоряя полет "Полюса".

...Через десять минут капитан сошел вниз, в каюткомпанию. Пять человек встали, приветствуя его. Все они были в форме астронавтов, надеваемой лишь изредка, в торжественных случаях, и капитан понял: объяснять положение никому не надо.

– Так... – проговорил он. – Кажется, только я не догадался надеть мундир...

Никто не улыбнулся.

– Садитесь, – сказал капитан. – Военный совет... Так... Ну ладно. Пусть, как положено, первым начнет младший. Вы, Леночка. Что нам делать, как вы думаете? – Он обернулся к девушке.

Та ответила очень серьезно:

– Я врач, Алексей Павлович. А вопрос прежде всего технический. Разрешите, я выскажу свое мнение позже.

Капитан кивнул:

– Пожалуйста. Вы самая умная из нас, Леночка. И, как всякая женщина, самая хитрая. Готов держать пари, что мнение у вас есть. Уже есть.

Девушка не ответила.

– Итак, – продолжал капитан, – Леночка будет говорить потом. Тогда ты, Сергей.

Астрофизик развел руками.

– К моей специальности это тоже не относится. Твердого мнения у меня нет. Но я знаю, что горючего хватит на полет к Звезде Барнарда. Почему же возвращаться с полдороги?

– Почему? – переспросил капитан. – Да потому, что вернуться оттуда мы уже не сможем. С полпути можем. Оттуда нет.

– Согласен, – задумчиво сказал астрофизик. – А впрочем, разве мы не сможем вернуться оттуда? Сами мы, конечно, не вернемся. Но ведь за нами прилетят. Увидят, что мы не возвращаемся, и прилетят. Астронавтика развивается.

– Развивается, – усмехнулся капитан. – С течением времени... Итак, лететь вперед? Я правильно понял? Хорошо. Теперь ты, Георгий. К твоей специальности это относится?

Штурман вскочил, оттолкнул кресло.

– Сядь, – сказал капитан. – Сядь и говори спокойно. Не прыгай.

– Ни в коем случае не возвращаться! – Штурман почти кричал. – Только вперед! Через невозможноевперед! Нет, ну в самом деле, подумайте, как можно вернуться? Знали мы, что экспедиция будет трудной? Знали! И вот первая трудность – и мы готовы отступить... Нет, нет, только вперед!

– Та-ак, – протянул капитан. – Через невозможное – вперед. Красиво... Ну, а что думают инженеры? Вы, Нина Владимировна? Ты, Николай?

Инженер посмотрел на жену. Та кивнула, и он начал говорить. Он говорил спокойно, словно размышляя вслух:

– Наш полет к Звезде Барнарда – исследовательская экспедиция. Если мы, шесть человек, узнаем нечто новое, сделаем какие-то открытия, это еще не будет иметь никакой цены. Открытое нами только тогда приобретет цену, когда станет известно людям, человечеству. Если мы долетим до Звезды Барнарда и не будем иметь возможности вернуться назад, что толку в наших открытиях? Сергей говорил, что за нами в конце концов прилетят. Верю. Но те, кто прилетят, и без нас сделают эти открытия. В чем же будет наша заслуга? Что сделает для людей наша экспедиция?.. По существу, мы принесем только вред. Да, вред. На Земле будут ждать возвращения нашей экспедиции. Ждать совершенно напрасно. Вернемся сейчас – потери времени удастся свести к минимуму. Вылетит новая экспедиция. Собственно, мы же и вылетим. Пусть мы потеряем, несколько лет, зато собранный нами материал будете доставлен на Землю. А сейчас мы лишены этой возможности... Лететь? Для чего? Нет, мы – Нина и я – против. Надо возвращаться. Немедленно.

Наступило продолжительное молчание. Потом Лена спросила:

– А как думаете вы, капитан?

Капитан грустно улыбнулся:

– Я думаю, наши инженеры правы. Красивые слова – только слова. А здравый смысл, логика, расчетна стороне инженеров. Мы летим, чтобы сделать открытия. И, если эти открытия не будут переданы на Землю, грош им цена. Николай прав, тысячу раз прав...

Зарубин встал, тяжело прошелся по каюте. Ходить было трудно: тройная перегрузка, вызванная ускорением ракеты, сковывала движения.

– Вариант с ожиданием помощи отпадает, – продолжал капитан. – Остаются две возможности. Первая – повернуть к Земле. Вторая – лететь к Звезде Барнарда... и все-таки вернуться оттуда на Землю. Вернуться, несмотря на потерю горючего.

– Как? – спросил инженер.

Зарубин подошел к креслу, сел, ответил не сразу.

– Я не знаю, как. Но у нас есть время. До Звезды Барнарда еще одиннадцать месяцев полета. Если вы решите возвращаться сейчас, мы вернемся. Но, если вы верите, что за одиннадцать месяцев удастся что-то придумать, изобрести, тогда... тогда через невозможное – вперед!.. Вот так, друзья. Что же вы скажете? Вот вы, Ле" ночка.

Девушка лукаво прищурилась.

– Как всякий мужчина, вы очень хитрый. Готова держать пари, что вы уже кое-что придумали.

Капитан расхохотался:

– Проиграете! Ничего не придумал. Но еще есть одиннадцать месяцев. За это время можно что-то придумать.

– Мы верим, – сказал инженер. – Твердо верим. – Он помолчал. – Хотя, по правде сказать, я не представляю, как удастся выкрутиться. На "Полюсе" останется восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти... Но раз вы сказали – все. Идем к Звезде Барнарда. Как говорит Георгий, через невозможное – вперед.

Тихо поскрипывает дверь. Ветер перелистывает страницы, рыщет по комнате, наполняя ее влажным запахом моря. Удивительная вещь – запах. В ракетах его нет. Кондиционеры очищают воздух, поддерживают нужную влажность, температуру. Но кондиционированный воздух безвкусен, как дистиллированная вода. Не раз испытывались генераторы искусственных запахов; пока из этого ничего не получилось. Аромат обычного – земного – воздуха слишком сложен, воссоздать его нелегко. Вот сейчас... Я чувствую и запах моря, и запах сырых, осенних листьев, и едва уловимый запах духов, и временами, когда ветер усиливается, запах земли. И еще – слабый запах краски.

Ветер перелистывает страницы... На что рассчитывал капитан? Ведь именно ему придется "что-то придумать".

В сущности, он единственный на корабле опытный астронавт.

Зарубин может, конечно, рассчитывать на помощь экипажа штурмана, инженеров, астрофизика, врача. Но это потом. Сначала надо "что-то придумать". Такова специальность командира корабля.

Я врач, но я летала и знаю, что чудес не бывает. Когда "Полюс" долетит до Звезды Барнарда, на ракете останется только восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти...

Чудес не бывает. Но, если бы капитан спросил меня, верю ли я, что он найдет выход, я бы ответила: "Да". Ответила бы сразу, не задумываясь: "Да, да, да!" В чудеса я не верю, но твердо верю в людей.

Утром я попросила заведующего показать мне картины Зарубина.

– Надо подняться наверх, – сказал он. – Только... Скажите, вы прочитали все?

Он выслушал мой ответ, кивнул:

– Понимаю. Я так и думал. Да, капитан взял на себя большую ответственность... Вы бы ему поверили?

– Да.

– Я тоже.

Он долго молчал, покусывая губы. Затем встал, поправил очки.

– Что ж, пойдемте.

Заведующий прихрамывал. Мы медленно шли по коридорам архива.

– Вы еще прочтете об этом, – говорил заведующий. – Если не ошибаюсь, второй том, страница сотая и дальше. Зарубин хотел разгадать тайны итальянских мастеров эпохи Возрождения. С восемнадцатого века начинается упадок в живописи масляными красками – я имею в виду технику. Многое считалось безвозвратно утерянным. Художники не умели получать краски одновременно яркие и долговечные. Чем ярче тона, тем быстрее темнели картины. Особенно это относится к синим и голубым краскам. Ну, а Зарубин... Да вы увидите.

Картины Зарубина висели в узкой, залитой солнцем галерее. Первое, что мне бросилось в глаза, – каждая картина была написана только одним цветом – красным, синим, зеленым...

– Это этюды, – сказал заведующий. – Проба техники, не более. Вот "Этюд в синих тонах".

В голубом небе бок о бок летели две хрупкие человеческие фигурки с пристегнутыми крыльями – мужчина и женщина. Все было написано синим, но мне никогда не приходилось видеть такого бесконечного многообразия оттенков. Небо казалось ночным, иссиня-черным у левого нижнего края картины и прозрачным, наполненным жарким полуденным воздухом – в противоположном углу. Люди, крылья переливались оттенками голубого, синего, фиолетового. Местами краски были упругие, яркие, сверкающие, местами – мягкие, приглушенные, прозрачные. Рядом с этим этюдом "Голубые танцовщицы" Дега производили бы впечатление картины тусклой, бедной красками.

Тут же висели другие картины. "Этюд в красных тонах": два алых солнца над неведомой планетой, хаос теней и полутеней от кроваво-красных до светло-розовых. "Этюд в коричневых тонах": феерический, выдуманный лес...

– Зарубин фантазировал, – сказал заведующий. – Он просто испытывал свои краски. Но потом...

Заведующий умолк. Я ждала, глядя в голубые, непроницаемые стекла очков.

– Прочитайте дальше, – тихо произнес он. – Потом я покажу вам другие картины. Тогда вы поймете.

...Я читаю так быстро, как только могу, – стараюсь схватить главное...

"Полюс" летел к Звезде Барнарда. Скорость ракеты достигла предела, двигатели начали работать на тормозном режиме. Судя по коротким записям в бортовом журнале, все шло нормально. Не было аварий, не было болезней. И сам капитан был, как всегда, спокоен, уверен, весел. Он по-прежнему много занимался технологией красок, писал этюды...

О чем он думал, оставаясь в своей каюте? Бортовой журнал, личный дневник штурмана не отвечают на этот вопрос. Но вот интересный документ. Это – рапорт инженеров. Речь идет о неполадках в системе охлаждения. Суховатый, точный язык, технические термины. А между строк я читаю: "Друг, если ты передумал, это позволит повернуть. Отступить с честью..." И тут же надпись, сделанная рукой капитана: "Систему охлаждения будем ремонтировать после достижения Звезды Барнарда". Это звучит так: "Нет, друзья, я не передумал".

Зарубин не передумал. Он вел "Полюс" через невозможное вперед.

Спустя девятнадцать месяцев после вылета ракета достигла Звезды Барнарда. У тусклой красной звезды оказалась одна планета, по размерам почти такая же, как и Земля, но покрытая льдами. "Полюс" пошел на посадку. Ионный поток, выбрасываемый из дюз ракеты, расплавил лед, и первая попытка оказалась неудачной. Капитан выбрал другое место – и снова лед начал плавиться... Шесть раз заходил "Полюс" на посадку, пока не удалось нащупать подо льдом гранитную скалу.

С этого момента в бортовом журнале, начинаются записи, сделанные красными чернилами. По традиции, так отмечались открытия.

Планета была мертвой. Ее атмосфера состояла почти из чистого кислорода, но ни одного живого существа, ни одного растения не оказалось на этой замерзшей планете. Термометр показывал минус пятьдесят градусов. "Бездарная планета, – записано в дневнике штурмана, – но зато какая звезда! Каскад открытий..."

Да, это был каскад открытий. Даже сейчас, когда наука о строении и эволюции звезд шагнула вперед, даже сейчас открытия, сделанные экспедицией "Полюса", во многом сохранили свое значение. Исследования газовой оболочки "красных карликов" типа Звезды Барнарда и по сей день остаются наиболее полными и точными.

Бортовой журнал... Научный отчет... Рукопись астрофизика с парадоксальной гипотезой эволюции звезд... И, наконец, то, что я ищу: приказ командира о возвращении. Это неожиданно, невероятно. И, еще не веря, я быстро переворачиваю страницы. Запись в дневнике штурмана. Теперь я верю, знаю – это было так.

Однажды капитан сказал:

– Все! Надо возвращаться.

Пять человек молча смотрели на Зарубина. Мерно щелкали часы...

Пять человек смотрели на капитана. Они ждали.

– Надо возвращаться, – продолжал капитан. – Вы знаете, осталось восемнадцать процентов горючего. Но выход есть. Прежде всего – мы должны облегчить ракету. Нужно снять всю электронную аппаратуру, за исключением корректирующих установок... – Он увидел, что штурман хочет что-то сказать, и остановил его жестом: – Так надо. Приборы, внутренние переборки опорожненных баков, часть оранжереи. И главное – громоздкие электронные установки. Но это не все. Основной расход топлива связан с небольшим ускорением в первые месяцы полета. Придется смириться с неудобствами: "Полюс" должен взлететь не с тройным ускорением, а с двенадцатикратным.

– При таком ускорении невозможно управление ракетой, возразил инженер. – Пилот не сможет...

– Знаю, – жестко перебил капитан. – Знаю. Управление первые месяцы будет вестись отсюда, с планеты. Здесь останется один человек... Тише! Я сказал – тише! Запомните: другого выхода нет. Будет так. Теперь дальше. Вы, Нина Владимировна, и ты, Николай, не можете остаться: у вас будет ребенок. Да, я знаю. Вы, Леночка, врач, вы должны лететь. Сергей астрофизик. Он тоже полетит. У Георгия мало выдержки. Поэтому останусь я. Еще раз – тише! Будет так, как я сказал.

...Передо мной расчеты, сделанные Зарубиным. Я врач, не все мне понятно. Но одно я вижу сразу: расчеты сделаны, что называется, на пределе. До предела облегчена ракета, до предела форсированы стартовые перегрузки. Большая часть оранжереи остается на планете, и потому расчетный рацион астронавтов невелик – много ниже установленных норм. Снята с ракеты система аварийного энерголитания с двумя микрореакторами. Снято почти все электронное оборудование. Если в пути случится чтото непредвиденное, возвратиться к Звезде Барнарда ракета уже не сможет. "Риск в кубе" – так записано в дневнике штурмана. И ниже: "Но для того, кто остается здесь, риск в десятой, сотой степени..."

Зарубину придется ждать четырнадцать лет. Только тогда за ним придет другая ракета. Четырнадцать лет одному, на чужой; замерзшей планете...

Снова расчеты. Главное – энергия. Ее должно хватить на телеуправление ракетой, ее должно хватить на четырнадцать долгих, бесконечно долгих лет. И опять все рассчитано на пределе, в обрез.

Фотоснимок жилища капитана. Оно собрано из секций оранжереи. Сквозь прозрачные стенки видна электронная аппаратура, микрореакторы. На крыше установлены антенны телеуправления. Кругом – ледяная пустыня. В сером, подернутом мутной дымкой небе холодно светит Звезда Барнарда. Ее диск вчетверо больше Солнца, но лишь немногим ярче Луны.

Я быстро перелистываю бортовой журнал. Тут все: и наставление капитана, и договоренность о радиосвязи в первые дни полета, и список предметов, которые надо доставить капитану... И вдруг два словам "Полюс" вылетает".

А потом идут странные записи. Кажется, их сделал ребенок: строки наползают друг на друга, буквы угловаты, изломанны. Это двенадцатикратная перегрузка.

Я с трудом разбираю слова. Первая запись: "Все хорошо. Проклятая перегрузка! В глазах фиолетовые пятна..." Через два дня: "Набираем скорость по расчету. Ходить невозможно, приходится ползать..." Еще через неделю: "Тяжело, очень (зачеркнуто)... Выдержим. Реактор работает на расчетном режиме".

Два листа в бортовом журнале не заполнены. А на третьем, залитом чернилами, наискось сделана надпись:

"Телеуправление нарушено. Лучи рассеиваются каким-то препятствием. Это (зачеркнуто)... Это конец..." Но тут же, у самого края листа, выведено другим – четким – почерком: "Телеуправление восстановлено. Индикатор мощности показывает четыре единицы. Капитан отдает всю энергию своих микрореакторов, и мы не можем ему помешать. Он жертвует собой..."

Я закрываю бортовой журнал. Сейчас я могу думать только о Зарубине. Наверно, для него было неожиданным нарушение телеуправления. Внезапно зазвонил индикатор...

Тревожно звенел контрольный сигнал индикатора. Стрелка, вздрагивая, опускалась к нулю. Радиолуч встретил препятствие, телеуправление прервалось.

Капитан стоял у прозрачной стены оранжереи. Тусклое багровое солнце заходило за горизонт. По ледяной равнине бежали коричневые тени. Ветер гнал, подхлестывал снежную пыль, поднимал ее в мутное красно-серое небо.

Настойчиво звенел контрольный сигнал индикатора. Радиоизлучение рассеивалось; его мощности не хватало для управления ракетой. Зарубин смотрел на заходящую Звезду Барнарда. За спиной капитана лихорадочно метались вспышки ламп на панели электронного навигатора.

Багровый диск быстро скрывался за горизонтом. На мгновение заискрились алые огоньки: последние лучи преломились в мириадах льдинок. Потом наступила темнота.

Зарубин подошел к приборному щиту. Выключил сигнал индикатора. Стрелка стояла на нуле. Зарубин повернул штурвал регулятора мощности. Оранжерея наполнилась гулом моторов охлаждающей системы. Зарубин долго вращал штурвал – до отказа, до упора. Перешел на другую сторону щита, снял ограничитель и еще дважды повернул штурвал. Гул превратился в надсадный, пронзительный, звенящий рев.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю