355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валентина Мухина-Петринская » На Вечном Пороге » Текст книги (страница 2)
На Вечном Пороге
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 10:35

Текст книги "На Вечном Пороге"


Автор книги: Валентина Мухина-Петринская


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Странно одушевленным показалось мне все вокруг, когда я озирался, стоя на горе. И хотя глубокой, как бы застоявшейся, была тишина – ни одна ветка не колыхнулась, – было какое-то тайное движение вокруг меня. Как будто, едва я отвернусь, деревья обменивались взглядами, и я отчетливо чувствовал эти многозначительные пристальные взгляды.

Мне не было страшно одному среди непонятного. Слишком я был потрясен, чтобы осталось место для чувств обычных.

Постояв, я снова пошел по дороге… Но теперь я шел уже иначе, прислушиваясь не к своей боли, а к тому, что вокруг. Меня охватило ощущение нереальности, будто я шел во сне. У каждого так бывает, наверно. Я даже как будто успокоился, хотя боль оставалась где-то внутри…

Часа два я шагал, почти без мыслей, иногда останавливался и оглядывался.

Заметно посветлело. Небо стало прозрачнее и приняло какой-то неземной цвет. Может, в такой дымке увидел Земной шар человек, поднявшийся в космос первым.

Справа блеснула река, скрылась в чащобе и снова появилась, разлившись широко и привольно. Дорога спускалась к Ыйдыге… Я вдруг увидел солнце уже довольно высоко – почему-то просмотрев его восход, будто меня в это время не было.

Я очень устал, но усталость была мне приятна – она заглушала то, что так хотелось заглушить.

Когда трасса совсем спустилась к реке, я остановился. Берег был обрывист и крут, вода глубока, но так чиста и прозрачна, что каждый камешек виден на песчаном дне. Найдя спуск, я подошел к самой реке, нагнувшись, опустил в нее руку и тотчас отдернул, словно обжегся: вода была страшно холодна. Я напился из ладони. В воде табунами ходили хариусы, но я тогда не знал еще, что это за рыба, и только полюбовался быстрыми и изящными ее движениями.

…Мне не хотелось думать о том, что отец убил мою мать. Я вдруг пожалел, что еще так далеко до Вечного Порога – еще идти да идти, а отец там тревожится и страдает и сомневается во мне.

Неужели это было лишь вчера, когда я узнал? Не собирался я судить своего отца. Мне стало неприятно, что он мог так подумать обо мне. Неизвестно, что ему сказал Зиновий Гусач…

Еще раз напившись ледяной, очень вкусной воды, я вскарабкался вверх и снова зашагал по бесконечной дороге. Солнце поднималось все выше, уже изрядно припекало. Я обрадовался, когда подул ветер. Я снял пиджак, засучил рукава сорочки. Фуражки не оказалось. Стал припоминать, куда ее дел, но так и не вспомнил.

Далеко впереди показался грузовик. За всю ночь ни один автомобиль не перегнал меня. И ни одного поселка! До чего же безлюдный край! Я смотрел на приближающуюся машину и пожалел, что не попутная. Очень устал я и шел медленнее и медленнее. Машина скрылась, показалась вновь… Грузовик остановился. Из него вышел Гусач.

– Подвезти, что ли? – спросил он грубовато. В кузове никого не было. Зиновий отвез пассажиров и – вместо отдыха – поехал за мной.

– Спасибо! – сказал я и с чувством не то благодарности, не то вины сел в кабину.

3

– Он ушел на работу! – сказал Зиновий, складывая мои вещи у дверей, и, пошарив где-то под крыльцом, достал ключ.

– Специально для меня оставляет. Иногда прихожу сюда днем поспать, после рейса. Беспокойно в общежитии.

– Чего же не перебрался совсем?

– А я жил у Михаила Харитоновича, но, когда получили твою телеграмму, перебрался к ребятам.

– Если только из-за меня, переезжай назад.

– Начальник обещал комнату… как раз достраивают дом. Отперев дверь, Зиновий кивнул мне головой и пошел к машине.

Я смотрел ему вслед. Почему-то мне захотелось, чтоб он обернулся. Хорошая у него улыбка. Он обернулся, помахал рукой и уехал. А он красивый парень, подумал я. Никакой не смазливый, не картинный, у него же прекрасное лицо. Какая-нибудь хорошая девушка его полюбит, и навсегда.

Я забыл спросить у Зиновия, скажет ли он отцу или мне самому его искать. Решил ждать дома.

Дом был бревенчатый, с большими окнами. Отец сам строил его – он же был плотником.

Дом стоял на высоком обрывистом берегу Ыйдыги, в полукилометре от поселка. Просторный двор обступили старые лиственницы, обросшие серым мохом.

Прежде чем войти, я остановился посмотреть на гидрострой. С возвышенности был хорошо виден огромный котлован. В нем, как муравьи, копошились сотни людей. Уже явственно проступал остов будущей водосливной плотины – гигантской решетчатой опалубки, ее делали плотники! На обнаженном дне реки четко выделялись могучие бетонные блоки. Отчетливо доносился скрежет экскаваторов, дробь пневматических молотов, шум машин. Но, все перекрывая, шел откуда-то глухой, низкий гул, то нарастающий, то затихающий. Я понял, что это был Вечный Порог!

Мне вдруг так захотелось работать, там, вместе со всеми в котловане, я почти физически ощутил в руках сварочный аппарат. Завтра я пойду к Сперанскому и попрошу, чтоб он поставил меня на работу. По-мальчишески хотелось похвалиться своим умением. В мостоотряде приходили любоваться, как я кладу шов. Тут мне стало стыдно своего тщеславия, и я пошел в дом.

Странное ощущение радости охватило меня, когда я открыл дверь. В доме была одна большая комната, не считая холодных сеней и кладовой. Бревенчатые стены тщательно проконопачены мохом и паклей. Некрашеный дощатый потолок успел потемнеть. Шведская печь делила просторную эту комнату как бы на две части. В первой был прочный кухонный стол, ничем не накрытый, тщательно, до желтизны, выскобленный, самодельный буфет для посуды, полка закрыта чистой ситцевой занавеской, табуреты и деревообделочный станок.

Я прошел дальше и огляделся с тревожным и жадным любопытством, словно вопрошал эту незнакомую комнату – кто есть мой отец? Вся мебель была сделана добротно, изящно, с любовью к дереву; отец как бы выявлял его скрытую красоту. Чувствовался почерк в работе. Так у нас в мостоотряде угадывали по сварочному шву, кто его делал. Потребности хозяина были скромны и суровы. Вместо кровати – низкий топчан, накрытый шерстяным одеялом, подушка в ситцевой наволочке. Вместо ковра – на стене и на полу огромные медвежьи шкуры.

Новая металлическая кровать, очевидно недавно купленная (для меня, что ли?), сложенная стояла в углу вместе с сеткой. У окна письменный стол, на нем чернильный прибор – олень, осторожно трогающий копытом чернильницу. Неужели тоже сам сделал?

Увидев книги, я, как всегда, забыл обо всем остальном. Вот от кого я унаследовал любовь к чтению – от отца. Стеллаж занимает всю стену от пола до потолка. Не по случаю были куплены эти книги, а любовно подобраны. Полное собрание сочинений Мамина-Сибиряка издания 1916 года, приложение к «Ниве». Интересно, где отец достал его? От букиниста здесь еще были сочинения Леонида Андреева, Ивана Бунина, какого-то Мережковского. На другой полке Пришвин, Паустовский, Леонов, Федин, Куприн, Достоевский. Я пожалел, что нет моих любимых Стивенсона и Уэллса.

Отдельно стопочкой лежало несколько любовно обернутых в прозрачную бумагу томиков. С интересом развернул я их, почему-то подумав, что обязательно увижу "Судьбу человека" Шолохова и стихи Твардовского. Так и оказалось.

На нижних полках лежали аккуратно сложенные пачка «Известий» и журналы "Новый мир", «Природа».

Выбрав несколько журналов, я сел на топчан и задумался, но мысли путались, начинала болеть голова. Сказывались дорожная усталость, бессонная ночь, тревога и нервное напряжение. Мне захотелось прилечь. Едва коснулась голова подушки, – я заснул крепчайшим сном.

Проснулся от звука шагов… кто-то тяжелый осторожно передвигался по комнате. Я сразу все вспомнил и вскочил с топчана – заспанный, с всклокоченными волосами. На меня молча и растерян-316

но смотрел, опустив руки, могучего телосложения человек. В один миг я охватил взглядом и эти широкие плечи, и густые русые волосы, и светло-серые глаза, и уже совсем русский нос «картошкой», и то, как человек этот был одет – рабочие брюки и джемпер, и даже увидел, какие башмаки на нем. Это был мой отец, и больше он никем не мог быть, как моим отцом. И я первый шагнул к нему, чтоб обнять…

Долго мы говорили с ним в этот день, узнавая друг друга. Я отдал ему подарки, купленные в Москве: электрическую бритву, трубку, табак, несколько галстуков. Отец усмехнулся, шутливо почесав затылок, из чего я заключил, что попал со своими подарками "пальцем в небо".

– Сам-то ты куришь? – спросил он меня.

– Нет.

– Вот и я некурящий.

Мы посмеялись. Заметив мое огорчение, отец сказал:

– Табак и трубку ты лучше подари Сергею Николаевичу. Он будет рад. А вот с бритвой я не расстанусь… Разве сбрить бороду?

– Ну, такая борода! Жалко. Мы опять посмеялись.

– Сбрею, – решил он.

Мы пили чай. Отец больше рассказывал про гидрострой, а я почему-то про детдом. Конечно, объяснил, как получилось с его письмом, как мне его не передали.

– Какое у тебя образование? – поинтересовался отец. И был очень доволен, что я закончил десятилетку.

– Вечернюю… при мостоотряде, – пояснил я.

– Тем более.

– А у тебя, папа, какое образование? – спросил я и тут же раскаялся, зачем спросил. Никакого это значения не имеет, когда отец так начитан.

– И я окончил десятилетку. Тут, на гидрострое. Уговаривали поступить в педагогический… Учителей у нас не хватает.

– Ну и что ж ты?

– Не пошел… Не всякая мать захочет, чтоб я учил ее ребенка. Да и мне совесть не позволит.

– Но ты уже искупил все!

Отец посмотрел мне в глаза. Я невольно отвел взгляд. Он вздохнул.

– Видишь ли, Миша… Единственное преступление, которое нельзя ни искупить, ни загладить, ни заплатить за него даже всей жизнью, – это как раз убийство. Потому что человека, которого убили, к жизни не вернешь. И прощено оно уже быть не может, потому что тот единственный, кто имел бы право простить, уже не существует.

Надо же этому случиться! Если что несвойственно моему характеру, душе моей, так это насилие над человеком! Ты скажешь, как же ты мог? Все наделала война. Пойми меня правильно, сын… Я не хочу списать преступление за счет войны. Я только объясню, как это могло случиться со мной! Четыре года я убивал врагов… Нет, Я не ожесточился и не озверел. Как никогда прежде, любил я русскую землю, народ свой, товарищей, каждого ребенка, каждое деревцо в России, сломанное войной. И тем яростнее ненавидел тех, кто принес кровь, пожар, насилие, гибель, надругательство. Когда война, не может быть иначе. Я убил тысячи врагов, ведь я служил в артиллерии. Слышал про «катюши»? А вернувшись домой, еще не сняв шинель, пахнущую дымом и кровью, я убил жену за то, что она… с врагом…

Я не хотел этого… но так случилось. А теперь я хочу только одного. Чтоб никогда больше не было войны! Чтоб тебе и сверстникам твоим не довелось этого испытать.

Отец вышел из-за стола, на котором остывал чай, и тяжело прошелся по комнате.

– Ольга, твоя мать, не была ни врагом, ни предательницей. Она было только слабая женщина… Может быть, легкомысленная. Друзья пытались меня потом утешить, говорили, что Ольгу следовало бы все равно за эту связь судить. Не знаю. Никто ее не судил. Даже я… Это было исполнением приговора без самого приговора. Но я никогда не прощу себе этого… Только она одна могла простить…

Я понял, как он казнил себя долгие-долгие годы.

– Папа! – взмолился я. – Не надо об этом!

– Давай, сыночек, не надо. – Он постарался улыбнуться.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю