Текст книги "Стратегии гениальных мужчин"

Автор книги: Валентин Бадрак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Посещение Моцарта было результатом его собственного решения, приведенного в действие так же решительно, как и все, за что он брался в это время. Это акт оказался судьбоносным: Бетховен окончательно укрепился в своем намерении пройти через все возможные испытания, чтобы достичь славы и успеха. Теперь вечная бедность его больше не смущала – ему важно было реализовать свою идею. Только тогда он сможет говорить на равных с любым обитателем Вселенной, только тогда он сумеет почувствовать себя счастливым. И неважно, что окончательно спился отец, – это только подстегивало трудиться до изнеможения. Раньше он делал это по принуждению, ныне же добровольно. Горько, но не трагично, что на руках остались еще двое братьев-подростков и в доме катастрофически не хватает еды. С этим можно бороться, от этого только закаляется дух и крепнет уверенность в себе. Правда, был от такой жизни и еще один побочный результат: молодой Бетховен с каждым прожитым годом все больше отдалялся от людей. С этого времени он начал жизнь в себе, в которой воображаемое перемещение духа в пространстве и времени стало много важнее происходящего в реальности – чрезвычайное и свойственное лишь творческим гениям переживание. В лихорадочной погоне за чарующими звуками он даже в юношеский период фактически лишил себя вожделейного общения с противоположным полом. Тайно любя девушку, Людвиг лишь через год после приезда в Вену написал ей, признавшись, что ее «живое воспоминание никогда его не покидало». Общение сквозь призму собственного чувственного воображения оказалось для Бетховена более привлекательным, нежели реальные попытки достичь земного счастья. Если быть точнее, будущий композитор сам построил схему виртуального взаимодействия с миром, и в том числе с женщинами, – он убедил себя, что для него чужды иные, привычные всем формы общения.

Но он намерен был воспользоваться своим правом на успех – правом каждого человека, жаждущего большего, чем дает ему жизнь. Он хотел быть сильным и становился сильным. Судьба предлагала ему жить в каменной расщелине, а он жаждал дышать полной грудью и знал, что никакие преграды не смогут его остановить. Для этого молодой музыкант неизменно начинал день с традиционного и очень важного самовнушения: он рожден, чтобы пережить, перетерпеть все и непременно победить. В это давно верят почитаемые им люди – Нефе и Моцарт. И верит он сам! Он знал, чему посвятит жизнь.

Джордж Сорос

«По правде говоря, я с детства несу в себе могучие мессианские фантазии, которые я вынужден скрывать, иначе они могли бы доставить мне немало хлопот».

Джоржд Сорос

(родился в августе 1930 года)

Специалист по чрезвычайным положениям. Эксперт по хаосу. Мультимиллиардер и великий инвестор. Кто он? Вряд ли Джордж Сорос был бы столь интересен как личность, если бы он ограничился монотонным зарабатыванием миллиардов денежных знаков, увеличением толщины папок с ценными бумагами и прозябанием в праздности после победы над бедностью. Путь этого человека, рожденного на дне жизни и испытавшего немалые лишения в детстве и юности, интересен неослабеваемой жаждой добиться большего. Миллиардер и «величайший в мире инвестор», как его окрестили репортеры, в самом деле заслуживает более пристального внимания, ибо не только сумел добиться колоссальных успехов в мире бизнеса, но и приблизился к реализации потрясающей идеи изменение мира за свои собственные средства – путем планомерного поступательного разрушения «закрытых обществ».

Жизнь Сороса – преуспевающего делового человека, неутомимого искателя и странного филантропа – еще раз доказывает, что деньги сами по себе не могут стать идеей, не могут удовлетворить человеческую потребность быть счастливым и уж тем более не могут служить мерилом успеха и величия человеческой души. Пример настойчивого бизнесмена убедительно говорит: истинно великое заложено в человеке самом и любой может извлечь это величие из себя, если только его желание будет достаточным.

Каждый из людей, кто ощутил на своих губах сладко-горький вкус успеха, отличался, прежде всего, способностью предложить миру нечто новое. Успех любого человека зиждется на ноу-хау, причем внедренном в сознание общества. Сорос сумел это сделать, сформулировав модель так называемого открытого общества. Как разработчик новой технологии в технике получает свою долю прибыли лишь после внедрения новинки в производство, так и Сорос стал обладателем своих дивидендов после многолетней работы с массовым сознанием. И пожалуй, не так уж важно, будет ли на самом деле рождено реальное открытое общество по Соросу и будет ли оно настолько безупречным, как в идеальной утопической модели, но гораздо важнее, что Сорос заставил миллионы людей прислушаться к своему голосу и многих из них – поверить в справедливость своих устремлений. И еще один важный штрих: Сорос сделал это за собственные деньги, заработанные путем финансовых манипуляций. Пожалуй, это тоже новая технология в продвижении к успеху. К большому успеху и многостороннему реальному влиянию в мире, которое не стоит путать с быстротечной и обманчивой властью, являющейся самой по себе лишь эфемерной тенью успеха.

Джордж Сорос родился в Венгрии в весьма обеспеченной еврейской семье, глава которой, по выражению самого Сороса, «не работал, а просто делал деньги». Биограф инвестора писатель и журналист Роберт Слейтер отмечает, что от отца Джордж получил в качестве главного наследства и основной жизненной ценности искусство выживания в любых условиях. И еще понимание бессмысленности заработка денег ради самих денег.

Не вызывает сомнения, что Соросу повезло с родителями: без преувеличения можно считать, что именно им он обязан непомерно развитым чувством собственного достоинства, которое еще в раннем возрасте переросло в гипертрофированную самооценку и даже самомнение. «Я всегда был слишком высокого мнения о себе», – признался Сорос через много лет в своей книге «Алхимия финансов». Кроме того, среди качеств, явно унаследованных от отца, были умение спокойно воспринимать любые шквалы жизни и решительное противодействие любым обстоятельствам, а также тонкое, несколько философское понимание мира. Это немного ироничное и вместе с тем прагматичное отношение к окружающему миру помогло Соросу преодолеть множество психологических барьеров. Среди них, например, искреннее оправдание действий отца, который во время войны был «и за тех и за других, чтобы выжить».

Родители не усматривали ничего зазорного в том, что их ребенок считает себя Господом Богом. Впрочем, они подсказали мальчику, что не всякие свои мысли стоит предавать гласности. Гораздо важнее совершать поступки, которые сами красноречиво расскажут о величии того, кто на них решился. Отец всячески поощрял своего младшего сына и в общении с ним стимулировал развитие завышенной самооценки. Но что интересно: детские представления Сороса настолько врезались в его мозг, что реальность заметно сблизилась с вымыслом. Конечно, только в представлении Сороса о себе. Но на самом деле это очень важное признание самого финансиста, поскольку отражает его воодушевленное восприятие собственной личности, которое он сумел пронести без ощутимой трансформации через всю жизнь. Это довольно редкое явление, поскольку приземленные, а порой и суровые реалии жизни часто заставляют взрослеющих людей забыть о своих детских мечтах.

Говоря о роли образования в жизни Сороса, стоит отметить характерную для сильных, независимых личностей черту: он не был ни отличником, ни явно преуспевающим учеником. Хотя выученные три иностранных языка – английский, немецкий и французский – позже заметно помогли ему в продвижении к успеху. Будущий финансовый магнат гораздо больше значения придавал тому, что ему говорили мать и отец, а семейная атмосфера была далеко не в пользу коллективного воспитания и обучения. То, что полезно обывателю, осваивающему основы цивилизации и образования, мало подходит личности, ориентированной на свободу выбора и собственный поиск. Сорос не считал для себя возможным следовать стадному чувству и покоряться духу кем-то управляемой людской массы. Несомненно, это были последствия воспитания, поэтому посредственные успехи в школе своенравному юноше были обеспечены. В то же время он проявил замечательное рвение к самостоятельному познанию, первоначально основанному на привитом матерью интересе к живописи и переданной отцом деловитой инициативности.

Джордж замечал, что финансовые дела у его отца далеко не однозначно успешные, но его поражала способность родителя придумывать различные, порой нестандартные решения выхода из сложных ситуаций. По-детски переживая за отца, он долгими часами размышлял над этими сложными жизненными комбинациями родителя, и они оставили глубокий след где-то в подсознании. А ранняя самостоятельность нашла неожиданное выражение в одном любопытном факте: в подростковом возрасте Джордж сам в течение двух летних сезонов выпускал газету, которую умудрялся вполне успешно сбывать отдыхающим. Этот случай весьма показателен, поскольку свидетельствует не столько о самостоятельности, сколько об оригинальном мышлении, ориентированном на оперативность реализации ошеломляющих новизной шагов. Именно отец научил Джорджа просчитывать ситуации на несколько шагов вперед, всегда поощряя предпринимательские начинания сына. К примеру, Сорос-старший распродал свое имущество задолго до начала оккупации, что обеспечило наличие средств во время облав нацистов на венгерских евреев. А несколько позже он купил сыну фальшивое удостоверение личности, которое помогло подростку сохранить жизнь во время войны. Наконец, именно умение проанализировать и воссоздать версии развития событий и предопределили отъезд Сороса из Венгрии на Запад.

Джордж сумел форсировать свое движение к некой намеченной цели. Заметно повзрослев за относительно короткий период войны и став уже к своим семнадцати совершенным прагматиком, он всерьез опасался «закрытого» общества, создаваемого Советским Союзом. Он начал лихорадочно искать возможность для самореализации, не видя своего будущего в стране с ограниченной свободой. Сорос осознанно и без особой внутренней тревоги сменил понятный Будапешт на заманчивый, но незнакомый Лондон. Он отдавал себе отчет в том, что впереди могут быть немалые лишения, но вера в собственный талант подтолкнула Джорджа навстречу неизвестному. В этом возрасте он воспринимал жизнь как приключение и борьбу, определяющие движение вперед; прозябание дома было равносильно смерти для ищущей успеха дерзкой личности.

Потом наступили тяжелые испытания нищетой и одиночеством. Но голодная и полная всяческих лишений жизнь, которую Сорос вел в Лондоне, не сломила молодого человека. Напротив, заставила быстрее и смелее искать выход. Сорос твердо знал, что должен получить самое хорошее образование и вместе с ним – основательные знания. Это должно было стать базисом будущего успеха. В этот период два фактора были определяющими для дальнейшей судьбы будущего финансиста: его четкое представление о том, чего он хочет в данный момент времени, и его изумительная стойкость и жизнеспособность, основанная на ранней самостоятельности. Едва сводя концы с концами, он все же умудрился поступить в Лондонскую школу экономики. Проявляя завидную стойкость характера, Сорос продвигался путем постановки перед собой целей-вех. Каждый последующий шаг был невероятно тяжел, но помня отцовское искусство выживания, Сорос действовал на редкость последовательно. Это были комбинации, успех каждой из которых обеспечивал лишь маленькую победу. Но в отличие от разрозненных отцовских трюков, направленных на выживание, они были связаны между собой в единую и рациональную логическую цепь, ведущую к решению сверхзадачи.

Если бы это было не так, то вряд ли он бы так усердно посещал лекции известных экономистов и философов, которые и посеяли в голове будущего инвестора зачатки могучей идеи. Пока то были лишь ростки, положившие начало его собственной философии – философии победы в мире всеобщего непрогнозируемого хаоса. Как признавал впоследствии сам Сорос, формальное экономическое образование мало что дало ему в вопросе заработка денег, раздумывания же над устройством мира и полуголодное состояние, напротив, подталкивали к стремительным и решительным действиям – заработать денег, получить независимость и вернуться затем к философии – таков был несложный расчет. Уже в те времена, относясь равнодушно к своему еврейскому происхождению, Джордж Сорос, тем не менее, проявлял чисто национальную хватку авантюриста в борьбе сначала за жизнь и образование, а немного позже – и за построение уникального имиджа финансового дельца.

Для начала он связался с Еврейским попечительным советом и, прибегнув к ловкому трюку, вынудил организацию платить ему пособие, которое использовал для получения образования. С самого начала молодой человек понял, что независимо от того, даст ли ему что-нибудь образование в плане действительных знаний, он должен приукрасить им свою упаковку как привлекательного продукта на рынке труда. В то же время он нуждался и в настоящих знаниях, поэтому не жалел огромных, поистине колоссальных усилий для получения параллельно и того и другого. Как и у большинства целеустремленных людей, молодые годы Сороса в Лондоне протекали преимущественно без искрометных развлечений и веселого отдыха. Все было подчинено одной цели – выкарабкаться из ямы нищеты, заработать достаточно денег для возможности независимого выбора. В этот период он без стеснения и жалости к себе то подрабатывал носильщиком на вокзале или дежурным в бассейне, то нанимался на еще какую-нибудь временную работу, лишь бы она давала возможность существовать физически и расти духовно.

В детском и юношеском окружении Джорджа Сороса, пожалуй, не было ничего необычного. С другой стороны, довольно поздний возраст первых серьезных жизненных побед и приход к собственной идее (о Соросе всерьез заговорили, когда ему было далеко за сорок), может быть, объясняется его серым, блеклым окружением и отсутствием ярких личностей среди его учителей в раннем периоде развития личности. Можно полагать, что наиболее яркие черты его характера были сформированы именно в семье, а позже развивались им самостоятельно под воздействием проработанной литературы. Некоторые откровения Сороса относительно его университетского периода свидетельствуют о довольно четкой ориентации на самообразование и поиски адекватной цели для реализации себя как весьма претенциозной личности. Несмотря на посредственные результаты общей успеваемости, Сорос к двадцати двум-двадцати трем годам вплотную приблизился к вопросам, которые позже легли в основу его идеи. Любопытно, но его пытливость направлялась преимущественно не на освоение конкретных дисциплин, а на расширение общего кругозора и осознания глубинных процессов управления обществом. По всей видимости, если бы он сосредоточился на изучении узких экономических истин, то из него вышел бы просто хороший финансовый менеджер. Не богатый обыватель, всю жизнь зарабатывающий деньги, а человек, думающий о коренных изменениях в современном обществе. «Я пришел к выводу, что практически все наши воззрения серьезно искажены или испорчены, и поэтому сосредоточил внимание на роли этих искажений в изменении хода событий». Это замечательное признание Сороса указывает на его самоактуализацию и попытки самостоятельно проанализировать природу функционирования и взаимодействия больших групп людей, которые вписываются в обычное довольно размытое обозначение – общество. Но не только. Еще одним, более важным штрихом в портрете молодого искателя истин стало сформированное им самим осознание того, что его синтез должен получить материализованное символическое обозначение. Именно поэтому он приступил к написанию книги, выразив таким образом стремление добиться публичного успеха и признания. Уже в тяжелый период становления его мысли были далеко за пределами проблем выживания и приобретения материальных ценностей.

Итак, книги, именитые лондонские профессора и тревожная пустота в желудке явились благодатной почвой для рождения цели. Обеспечить большой заработок и приход в философскую науку, а затем попытаться сотворить что-нибудь действительно важное и замечательное – такое, что сотрясет мир, – об этом Сорос думал всегда. Еще в те детские годы, когда мнил себя Господом Богом.

Впрочем, это была уже заметно трансформированная идея, поскольку первоначально Сорос намеревался реализовать себя на академическом поприще. Но в силу мало впечатляющих результатов формального обучения он был вынужден отказаться от замысла и модернизировать концепцию создания своего будущего. В двадцать один год благодаря нахождению в избранном им учебном заведении он познакомился с двумя книгами, которые во многом предопределили его идею. Это работа Фридриха фон Хайека «Дорога к рабству», уравнявшая фашизм, социализм и коммунизм как близкие модели построения коллективного общества, в которых не может быть свободы и, как следствие, рождения продуктивной творческой личности. Второй книгой оказалось произведение Карла Поппера «Открытое общество и его враги», которое глубоко потрясло Сороса и отложило отпечаток новой перспективной идеи. Немаловажный штрих в общей активности Сороса проявился еще и в том, что он сумел разыскать Поппера и привлечь внимание знаменитого философа к собственной персоне, призвав ученого стать его наставником. Такое удается только деятельным практикам, знающим, что успех нужно брать в руки самим.

Для реализации такой фантастической задачи, как формирование «открытого общества», нужны были колоссальные ресурсы и имя, с которым бы считался весь мир. Поэтому он отложил эту идею на многие десятилетия, но всегда помнил о ней. Кроме того, прежде чем взяться за такое дело, нужно было уяснить для себя самый главный, наиболее простой и вместе с тем наиболее сложный вопрос: как устроен мир? Но вовсе не для утоления любопытства, а для выработки четкой программы действий.

Винсент Ван Гог

«…Если я не работаю, не ищу, я потерян».

Винсент Ван Гог

(30 марта 1853 года – 29 июля 1890 года)

Вряд ли кто-либо из людей, чьи достижения намного пережили их самих и чей успех нанизывает нить десятилетий, был более неудовлетворен, безнадежно несчастен и уязвим в своей действительной жизни, чем голландский художник Винсент Ван Гог. По-истине, любой человек, стоящий на пороге решения относительно необходимости реализовать собственную идею, должен еще раз пролистать наполненную трагизмом биографию Ван Гога, чтобы снова задать себе вопрос: не слишком ли высока плата за успех? Сам же художник не испытал при жизни ни сладостного вкуса успеха, ни внутреннего осознания собственного гения, а подлинный интерес к его картинам возник лишь через несколько десятилетий после его смерти. Художник никогда не задавал себе вопроса относительно платы за успех, ибо вопрос «Творить или не творить?» звучал для него в более трагической и суровой форме – «Жить или не жить?»

По сути, жизнь Ван Гога является тем уникальным и малообъяснимым явлением, когда обычный человек благодаря принятию решения и развития у себя маниакальной страсти к творчеству сумел оставить потомкам творения, названные впоследствии великими. Своей сумбурной, истрепанной, как старая брошенная книга, жизнью Ван Гог доказал миру, что даже долгие искания собственного призвания и поздний выбор пути не могут повлиять на результат самореализации, если идущий имеет для этого достаточно воли и упорства. Ван Гог сумел подавить в себе практически все остальные человеческие желания для того, чтобы сократить потраченное в юности время на самовыражение в живописи. Он подчинил свою жизнь единственному – запечатлеть свое понимание сути жизни на полотнах. И, как это ни странно, лишь благодаря живописи он жил.

Винсент Ван Гог формально не испытал лишений или бурных потрясений в детстве. Однако атмосфера, в которой он вырос, и его восприятие действительности были такими, что оставили глубокую фатальную борозду на его психике. Повышенные ожидания и трепет родителей, связанные со смертью их первенца, тоже Винсента, родившегося мертвым ровно за год – день в день – до появления на свет будущего художника, привели к жуткой и суетливой напряженности внутри семьи. Как самый обычный ребенок, Винсент ждал обыкновенной человеческой любви и ободрения от родителей, чего так и не получил на протяжении всей жизни. Вместо нее мальчик всегда был окутан такой плотной пеленой какой-то неестественной идеализации и бессмысленно-тепличной судорожной заботы, что даже возненавидел, когда кто-либо наблюдал за его действиями. Он с самого начала жизни был подвержен неестественной впечатлительности, берущей генетическое начало от нервозной материнской наследственности и усиленной демоническим образом умершего брата, похороненного возле деревенской церкви. Этот образ, словно безмолвная требовательная тень, всю жизнь сопровождала художника.

Несмотря на готовность родителей все простить первенцу, подсознательно они ощущали разницу между идеальным умершим Винсентом и реальным живым мальчиком с тем же именем, и в результате их родительская любовь оказалась сублимированной, неестественной и лишенной рискованного ободрения, что крайне необходимо любому ребенку. Эту разницу не мог не ощущать и сам Винсент, и со временем она стала для мальчика роковой, а внешним выражением этого ощущения – его безраздельное одиночество и жизнь в себе. В детские годы он внутренне протестовал против такого появления на свет – из шестерых детей пастора Ван Гога Винсент был самым угрюмым, самым нелюдимым и самым вспыльчивым. Он страшился этого неравного состязания с идеальным братом, которое навязала ему жизнь вследствие странного родительского решения, и где-то в глубине души понимал, что обречен: мертвые всегда кажутся лучше живых. Наконец, никогда не играя со сверстниками, он рано создал собственный более уютный мир внутренних переживаний, в котором детская любовь к жизни искала защиты и гармонии. Этот мир всегда был удивительно плодородной средой для рождения буйных творцов – поэтов, музыкантов и художников. А иногда писателей или великих ученых.

Не стоит удивляться, что уже к девяти годам мальчик страстно читал и сделал первые пробы рисования – и то и другое ему безумно нравилось, потому что отделяло от едкой навязчивости и неизбежной колкости действительности. Легко овладевал он и иностранными языками, изучив еще в деревенской школе сразу три. Этот факт доказывает, что уже с самого раннего возраста он вел «жизнь в себе», развивая чувственный мир воображения и фантазий. Правда, при этом в средней школе (которую он, кстати, так и не закончил, что еще раз подтверждает незначительное влияние формального образования на реализацию глобальных идей) Винсент освоил и всевозможные ругательства, которыми потом оперировал всякий раз, когда выходил из себя, словно желая протестировать отношение к себе окружающих. Это была особая форма протеста, подчеркивающая его внутреннее несогласие с семейным укладом, это было требование совсем иного внимания, не похожего на то, что ему оказывалось.

Как правило, именно трудности во взаимопонимании ребенка с окружающими, и прежде всего с родителями, приводят его к книжным полкам или деятельности, в которой могут рождаться и трансформироваться внутренние переживания, являющиеся замещением реальной жизни. По мнению одного из биографов Ван Гога – Анри Перрюшо, характерным в поведении юного Винсента было периодическое впадение в «состояние мечтательной прострации». Чем больше проблем находил Винсент на поверхности жизни, тем охотнее погружался в нереальный мир книжных героев Диккенса, Гейне, Гюго. Одинокий мальчик с упоением проглатывал десятки книг, отнюдь не останавливаясь на художественной литературе. Уже в одиннадцатилетнем возрасте переживший первую разлуку с родителями, связанную с отправкой его на учебу в интернат, Винсент испытал жестокое потрясение полного одиночества, фатальный отпечаток которого он пронес через всю дальнейшую жизнь. Сам же он считал отправку на учебу, по утверждению одного из исследователей жизни живописца Антона Ноймайра, «наказанием за несоответствие идеалу умершего первенца».

На подсознательном уровне именно в интернате, испытывая смятение и боль отчуждения, Винсент впервые почувствовал смутное удовлетворение от рисования. Хотя его образование и окружение не отличались утонченностью и глубиной, благодаря влиянию которой у него могла бы появиться неоспоримая идея творчества, все же Винсента трудно было бы упрекнуть в недостаточности остроты восприятия окружающего мира – одиночество и переживания детства, усиленные книжными ассоциациями, были достаточным стимулятором этого.

Продолжительные предусмотренные программой занятия «импровизированным рисунком» оставили довольно глубокий след в его душе, все более и более похожей на вечную ночь, раскалываемую периодическими вспышками света. Они, если и не повлияли на его будущее решение стать художником, то, несомненно, отложили глубоко в подсознании мысль о существовании могучей силы искусства. С большой степенью вероятности можно предположить, что на фоне ранней разлуки с родителями впечатлительный и ранимый мальчик забывался с карандашом в руке, находя в отображении собственного понимания природы замещение общения, которого ему не хватало. Еще более существенным основанием для тяги к замкнутому в себе творчеству стало появление глубокого чувства умиротворения и отрешенности, что для беспокойного Винсента оказалось самостоятельно открытой успокоительной микстурой.

Так как Винсент не имел сколько-нибудь подходящей идеи, на реализацию которой он мог бы устремиться со всей пылкостью и порывистостью юной души, он вяло последовал примеру родственников, несколько поколений которых занимались торговлей картин. Примечательно, что это занятие чуть было не стало для молодого Ван Гога делом всей жизни. Однако юношу определенно погубила глубина отношения к работе, которую он выполнял. Словно муравьи, за которыми он любил подолгу наблюдать в детстве, Винсент подходил ко всему настолько основательно, что это всякий раз вредило ему в отношениях с более поверхностным, чем он сам, миром. Два стремления, проистекающих из глубокого детства, толкали Винсента к краю пропасти. С одной стороны, он с ранних лет в силу своей отчужденности все носил в себе и, подвергая тщательному анализу, делал свои собственные, порой противоречащие мнению окружающих, умозаключения. А с другой – подсознательное состязание с умершим братом превратило его в человека, если и не жаждущего всегда быть лучшим, то набрасывающегося на решение задач с яростной решительностью, присущей безнадежным неврастеникам. Именно поэтому Винсент, в отличие от других продавцов картин, часами изучал работы великих мастеров в музеях и имел относительно живописи собственное мнение, вряд ли способствовавшее успешной торговле, – ведь покупателями по большей части являлись серые обыватели, которых нужно было торпедировать напором энергии искусного продавца, а не поражать глубоким пониманием живописи. Однако наряду с таким цельным подходом к работе Винсент оставался необычайно впечатлительным и внутренне податливым – об этом свидетельствуют его оценки полотен, когда часто неизвестных и не слишком талантливых живописцев он превозносил и противопоставлял пленительным краскам мастеров. Винсент готов был верить лишь себе, но одним из основных чувств, которые Ван Гог вынес из своих походов по галереям и художественным выставкам, было охватывавшее его лихорадочное состояние трепета и восторга перед увиденными образами, собственное понимание глубины мазков на полотнах и их связь с внутренним миром сотворившего эти полотна человека.

Винсент слишком быстро осознал, что взялся за явно нелюбимое дело – похоже, творческая составляющая внутри него уже была достаточно сильна и начинала безудержно рваться наружу, напрочь вытесняя коммерческую. Толчком же к принятию решения стали неудачные любовные переживания, подтолкнувшие его к окончательному отказу от карьеры торговца. Отвергнутая любовь, которую легко переживают менее впечатлительные и более экстравертированные молодые люди, сломила Винсента и усилила его отторжение от общества. Он судорожно искал новое ремесло, которое, с одной стороны, было бы духовным и позволяло бы жить в себе, а с другой – максимально приближало его к творчеству. В возрасте двадцати трех лет после тягостного решения он писал брату: «С чего теперь я должен буду начать, мне, право, неясно». Отец-священник и мать-домохозяйка, с которыми духовная связь была давно и безнадежно потеряна, не могли указать запутавшемуся юноше сколько-нибудь важный в его понимании путь, окружение как таковое вообще отсутствовало. Именно возрастающее желание самому создавать наряду со смутным чувством вины перед разочарованными родителями привели Винсента к мысли стать проповедником, пока он не окунулся в религию и не потянул этот перегруженный воз со странным упрямством вола, пока все его естество не начало сотрясаться от лживости и показной бравады религиозного.

Совершенно очевидно, что крайности, в которые впадал будущий художник при обретении каждой последующей микро-цели-идеи, позволяли ему в короткий срок разобраться в их сути и отказаться от решения реализовать какую-либо из них. Удивительно тонкое восприятие, которое присутствовало у будущего мастера из-за ранних детских переживаний и вынужденного одиночества, с силой выпущенного пушечного ядра толкало его на поиск все новых идей, которые могли бы стать достойными заменителями друзей и любви, а также удовлетворить его чувствительность, заставить забыть про душевные крушения, которые он уже пережил. Эта необычная чувствительность, переполнявшая Ван Гога в течение всей его жизни и выливавшаяся то в беспрерывные потоки писем родителям и брату, то в сумбурные, мало поддающиеся логике решения, во многом определила всю его судьбу.

В двадцать пять лет Винсент все еще не определился относительно своей миссии, но уже с уверенностью провидца отвергал устоявшиеся критерии и не считал необходимым полагаться на учителей. Примерно в этом же возрасте он сознательно начал выполнять первые эскизы, причем не по требованию наставников, а в порыве собственных желаний. Он все еще искал свою дорогу.

Еще несколько лет было потрачено в мучительных, отчаянных поисках себя: пытаясь то работать приказчиком в книжной лавке, то получить образование богослова, то стать миссионером, Винсент пребывал в состоянии ожесточенной внутренней борьбы. Итог всякий раз был одинаков: все заканчивалось жуткими разочарованиями и полным смятением. Работая в книжной лавке, Винсент посвящал время приобретению знаний, а не торговле; на богословских занятиях он часто ловил себя на непроизвольной тяге к рисованию, а нищета и горе шахтеров, которым он пытался нести слово Божье, потрясли Ван Гога настолько, что вкупе с чванливыми религиозными наставниками, не захотевшими понять его самоотверженность при исполнении миссии, навсегда отвратили его от Бога. Правда, одно приобретение этого печального периода жизни Винсента Ван Гога было неоспоримым: скованный окаменелым льдом фрустрации, находясь на грани душевного срыва, он нашел спасительный выход для своей туманящейся психики – рисование. Это освобождало мозг от мрачного напряжения, одновременно наполняя существование таинственным и умиротворяющим смыслом.