Текст книги "Железная хватка графа Соколова"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Встреча

Когда коляска пересекала Камышинскую улицу, Соколова окликнул девичий голос:

– Аполлинарий Николаевич, какое удовольствие чувств, вас встретила!

К сыщику подбежала одетая со всем кокетством в бархатную ротонду с небольшим стоячим из беличьего меха воротничком Сонька. Щеки ее от волнения горели румянцем, плутоватые изумрудные глаза искрились. Под одеждой угадывалось крепкое, налитое силой и бушевавшее плотскими желаниями тело. Соколов невольно ею залюбовался.

– Куда, красота, путь держишь?

Извозчик загораживал полдороги, но терпеливо сдерживал лошадей. Сонька положила маленькую красноватую кисть на опущенный верх коляски, вдруг печальным голосом проговорила:

– Нынче, Аполлинарий Николаевич, хоронят несчастную девушку, что в услужении у фабриканта Барсукова была. Всего-то шестнадцать годков ей, а уже – в гробу. Сиротинушку, знамо, каждый обидеть может. Вот от страстной любви и наложила на себя руки. Сраму не перенесла, что ее девства племянник Барсукова лишил.

– Но ты, Сонька, молодец, из-за такого «пустяка» не долго переживала. В обморок не падала.

Сонька заговорщицки состроила глазки:

– Так у меня кавалер замечательный, что для него ничего не жалко. Ну, бывайте, Аполлинарий Николаевич, я побегу. Барсукова дом тут недалеко, возле Глебова оврага.

Соколов малость подумал, решился:

– Садись в коляску! Я тебя сразу на кладбище отвезу. Только на почту заглянем.

Сонька, разомлев от счастья, подхватила подол и ловко юркнула в коляску.

Телеграфист

Соколов залюбовался изящными формами Троицкого собора, который дал название площади – Соборная, с удовольствием поглядел на стайку мальчишек, вылетевших из дверей 2-й гимназии, увидал несколько скучных, в черном, фигурок семинаристов возле общежития.

Коляска остановилась у почтово-телеграфной конторы. Соколов бывал здесь часто – отправлял депеши своей супруге Мари. Но впервые, толкнув дверь, оказался в служебных помещениях.

Начальник конторы оказался человеком лет сорока, с закрученными вверх усиками, глуповатым выражением широко расставленных глаз, в щегольском чесучовом пиджаке.

Соколов представился, объяснил суть дела. Телеграфист молча слушал, не переспрашивая, не задавая вопросов и всем своим видом показывая, что не собирается выполнять приказаний постороннего начальства.

Соколова это молчаливое противодействие начинало бесить. Но он сдержал себя, вежливо спросил:

– Все уяснили? Вы, сударь, должны задерживать любую корреспонденцию в Москву на имя Степана Мурзаева. Письма не перлюстрировать, но, как и телеграммы, – не отправлять до моего разрешения. Вот номер моего телефона в гостинице «Метрополь».

Телеграфист сидел, словно онемевший.

Соколов ручищей приподнял за подбородок его голову, страшным взором заглянул в лицо:

– Ты, любезный, оглох? А то я тебе быстро слух восстановлю! – и поднес к носу громадный, едва не с арбуз, кулачище.

Губы у телеграфиста задрожали, он часто заморгал. Тихим, испуганным голосом промямлил:

– А коли господин полковник Дьяков узнает? Ведь он меня за Можай загонит. Он мне один начальник.

А касательно вас мне ничего не известно. Я доложить должен...

Соколов задохнулся от бешенства:

– Ни Дьяков, ни губернатор Татищев вместе с архангелом Михаилом не должны знать о моем приказе. Бери, несчастный, перо, царапай.

Телеграфист еще раз глубоко вздохнул, покорно вынул из пачки листок бумаги, долил из заляпанной бутылки в чернильницу.

– Пиши: «Расписка. Перед лицом Бога и Государя нашего Императора Николая Александровича торжественно обещаю хранить в строжайшей тайне...» Да не трясись ты, как пьяница перед порожней чаркой, вон кляксу посадил. Откуда ты, братец, взялся такой бестолковый? Царапай дальше: «...в строжайшей тайне секрет, сообщенный мне полковником Соколовым. Ежели кому вольно или невольно сообщу тайну, то предупрежден: в таковом случае меня ожидает ссылка в места самые отдаленные, страшные и лишение всех прав состояния». И подпись тут поставь. Дай-ка твой указательный палец, прижмем его крепче к подушечке для штемпелей. А теперь откатаем его, отпечаток. Видишь? Не отвертишься. Слыхал – пост Корсаковский? Это на юге... Сахалина. Скверное место.

Последний акт – снятие отпечатков – вконец убедил телеграфиста, что перед ним настоящий и очень грозный начальник, которому следует подчиняться. Он заискивающе улыбнулся:

– Господин полковник, как раз нынче, едва я контору открыл в восемь утра, пришел господин в длинном непромокаемом пальто, и пальчики у него, вот тут, перевязаны. Он сдал телеграмму. И как раз тому, про которого вы выражались, – Мурзаеву.

– Пальчики?! Где телеграмма?

– Тогда же ушла! Но у меня, как положено, бланк обязан три месяца храниться. Показать? Вот, извольте видеть...

Соколов прочитал написанное крупным, размашистым почерком: «Тищенко исчез тчк Объект цел тчк Мое здоровье плохо тчк Надо срочно уезжать курорт тчк».В графе «Адрес отправителя» стояло: «Проездом».

Соколов сложил бланк, убрал в карман.

Через минуту он катил через весь город на северную окраину – к кладбищу.

Там ждало его сильное впечатление – не для слабонервных.

КАТАФАЛК

Граф Соколов хлопнул ручищей по широкой спине кучера: – Гони!

Мимо замелькали портерные, нарядные витрины магазинов с богатыми товарами, кондитерские с намалеванными на металлических листах розовыми булками и пирогами, обувная мастерская с сапогом над входом, «Склад чая и кофе» фирмы Вагау и К°, парикмахерская с глядящими друг на друга роскошными бюстами длинноволосых дам, небывалым громадным животным с острой мордой и плавниками под надписью на широкой доске: «Живая рыба», мастерские портных с изображенными франтами с тростью и в котелках и многое другое, провинциально-восхитительное.

Сонька, в новой шелковой косынке и шерстяных красных чулках, млея от счастья, прижималась плечиком к красавцу графу, которого любила больше жизни. И не ведало девичье сердечко, что беда совсем рядом.

Тьма египетская

Соколов спросил:

– Говоришь, на похороны нынче много народу соберется?

– А как же! Хотя и грех девица Аглая приняла – руки на себя наложила, а все едино жаль. Девушка – что пичужка глупая, так и норовит по доверчивости в любовный силок попасть, а мужчины тем и пользуются, тенеты расставляют, судьбы женские рушат. Эх, где б пташка бедная ни летала, а к ястребу в когти попала.

– Стало быть, ястребы – это мы, мужчины?

– Самые натуральные хищники, до женского существа охочие. Только мы про семью и детишек мечтаем, а вам – одно развлечение натуры. Вот и довели Аглаюшку до гробового исхода. Даже юродивый Андрюшенька скорбит по ней, обещал хоронить прийти.

– Что за фигура?

– Неужто не слыхали? – Сонька от удивления выкатила глазищи. – Об нем сам государь ведает. А вы – «фигура»! Сказывают, он сын знатных родителей, евонный папаша генералом у самого Николая Павловича воевал. Орденов на груди – что икон в храме Божьем. И Андрюшенька по родительским стопам пошел, в гвардии на коне сидел. А потом в его мозгу переворот случился. Бросил он и дом, и гвардию с лошадью. Объявился Андрюшенька в наших местах, недалеко от Увека – ниже Саратова девять верст. Себе пещерку вырыл, кореньями питался, круглый год босым и с головой непокрытой терпел. Папаша посылал солдат, чтоб Андрюшеньку арестовать и домой приволочь. Только ничего не вышло, потому как Андрюшенька словно сквозь землю на тот момент провалился. Так папаша его проклял и наследства лишил.

– Чем же просиял Андрюшенька?

– И будущее прорицает, и от болезней исцеляет, и совет полезный подает – все при нем. Подношения отвергает, только хлеб принимает. А уж ласковый со всеми – как отец родной! Народ к Андрюшеньке прет и зимой и летом. А тут, сказывают, подхватился: «Пойду хоронить Аглаю, неправедного обличать!» А ведь он про эту Аглаю и слыхом не слыхал, а внутренним зрением ее смертушку прозрел, – сладко вздохнула. – А я как замуж выйду, детишек нарожаю полный дом! – Сонькино миловидное лицо расплылось в белозубой улыбке. Вдруг локтем толкнула Соколова: – Глядите, Аполлинарий Николаевич, гроб на черном катафалке везут. А наро-одищу – тьма египетская!

Юродивый

Похоронная толпа всегда состояла из людей трех категорий. Самые важные и необходимые – наследники капитала покойного, просто родственники и свояки. Другая часть – весьма значительная – профессиональные нищие, имеющие на сем печальном торжестве свою маленькую радость – милостыню и подачки пропитанием. И третья – любопытные.

На сей раз хоронили бедную сироту, у которой не было ни капиталов в завещании, ни даже родственников. Последних представлял простонародной наружности здоровенный мужчина в двубортном длинном плаще, с волосами, зачесанными на лоб. Это и был фабрикант химического производства Сергей Александрович Барсуков, в доме которого произошло несчастье.

Нищих было много, ибо, как прошел слух, после похорон для всех обещали раздачу мелких денег да пироги и кисель. И хотя Сергей Александрович был необыкновенно скареден, но все поверили этой вести, как наш народ верит всяким небылицам, если они обещают что-нибудь приятное.

Но теперь необыкновенно много приперлось любопытных, составивших такую процессию, что городовые вынуждены были заворачивать на соседние улицы ломовых извозчиков и лихачей.

Соколов пробился поближе к юродивому. На нем было изношенное барское легкое пальто, большие руки держали посох, босые ноги месили осеннюю грязь. Возраста он был самого неопределенного – то ли сорок, то ли семьдесят. Сыщика поразило лицо Андрюшеньки – породистое, с тяжелыми, чуть прикрытыми веками, полное глубокого смирения и вместе с тем величественное. Юродивый заметил Соколова, задержал на графе умный, пронзительный взгляд.

Поцелуй

Соколов с Сонькой пристроились к процессии. Тут продолжался начатый, видать, уже давно разговор.

Старик с худым бритым лицом, все время покашливая и сутулясь, сказал с застенчивой полуулыбкой:

– Слух есть, что сам хозяин, кхе, кхе, Барсуков-фабрикант, к девице под юбку заглядывал. То-то переживает...

Его весело оборвала красавица лет тридцати, с полным, круглым и очень чистым лицом, на котором живо горели черные глаза:

– Под юбку, говоришь? Куда ему, Барсукову. Бодрится так только, хоть и богат, а не под кадрель он ей! Что за ухажер! Мне такого и бесплатно не хочется.

Маленькая, высохшая старуха с безумно вытаращенными глазами вдруг стала выкрикивать, потрясая клюкой:

– Против воли Божьей пошла самоубитая! Сочеталась со дьяволом – первоначальником греха всякого!

Толстая коротконогая баба, повязанная крест-накрест темным платком, согласно поддакнула:

– Лярва двуногая! Теперь ей за оградой яма вырыта, и панихиды не будет, и записку за ее подавать невозможно.

Сонька вздохнула, перекрестилась:

– Зря, милые, над гробом лаетесь! Велик грех, да Господь и падших завещал любить и жалеть. Долго ли нас, женский пол, охмурить, в любовные тенета завлечь?

Крошечная старуха аж руками замахала:

– Да ты, девка, и сама небось под кустом возлечь рада? Тьфу, окаянство противное!

Набросились на Соньку и другие бабки, да вдруг произошло необычное. Андрюшенька величественным движением руки раздвинул свиту, подошел к Соньке, перекрестил ее и поцеловал в макушку. Громко произнес:

– Господу потребна не жертва, но любовь! – и по его щеке пробежала слеза.

Народ истово закрестился, зашептал:

– Истинно не жертва!

Язык французский

В этот момент процессия уперлась в закрытые кладбищенские ворота. Произошло некоторое замешательство. Народец словно забыл, что прах сироты на кладбище не пустят, и самочинно пытался открыть ворота. Появился смотритель в высоких сапогах, перемазанных глинистой землей, и в безрукавной тужурке в полоску. Протянул руку:

– Могилка для самоубийцы во-он возле оврага, прям у нашей ограды. Извозчик, свою катафалку туда направляй.

Извозчик было дернул вожжи. Зашоренные лошадки, покорно опустив головы, толкнулись вперед по косогору.

Вдруг Андрюшенька воздел вверх костыль, властно крикнул:

– Не ходи! В овраге драчие и крапива произрастают, а деве непорочной близ алтаря место.

Народец словно враз выдохнул:

– «Непорочная», говорит... Как же так?

Андрюшенька пробился вперед, замахнулся костылем на смотрителя:

– А я говорю: рой яму возле церкви... Мученица!

Народ дружно загалдел:

– Делай, хоронилщик, как Андрюшенька указал!

Смотритель растерянно молчал, отступил за кладбищенскую калитку.

В этот решительный момент в дело вмешался сам фабрикант Барсуков. Он выхватил у погребального извозчика кнут и замахнулся на людишек, которые пытались поворотить лошадей вспять – к кладбищенским воротам.

– Пошли, окаянные! Где полиция?

Соколов заметил, что рука у фабриканта перевязана. Сыщик усмехнулся:

– Ну я полиция! Чего кнутом размахался?

Барсуков недоуменно вытаращился на сыщика, странно смешался, бросил извозчику кнут, примирительно заговорил:

– Так, видите, рвань бесчинствует! Порядок такой – хоронить за оградой. А мне что? В ограде даже приличней.

Соколов поманил пальцем:

– Божий человек, Андрюшенька, где сироту хоронить будем?

Юродивый внимательно посмотрел на графа и вдруг произнес на чистейшем французском языке:

– Ou il vous plaira... (Где прикажете...)

Стоявшие рядом людишки хоть ничего не поняли, но прямо-таки ахнули, а Соколов смиренно вздохнул:

– Андрюшенька сказал на кладбище. – Цыкнул на смотрителя: – Открой, несчастный! – И, ухватившись ручищами за кованую ограду, так стал ее раскачивать, что казалось, она вот-вот слетит с петель и грохнется на осеннюю, присыпанную рыжим листом землю.

Смотритель не на шутку испугался, залепетал:

– А как же без разрешения архиерея? Самоубиенных не положено...

– Ты слыхал, что сказал Божий человек? А он тьму веков прозревать способен. Пусть могильщики быстро роют...

– Я человек казенный, мне все едино. Я к покойным хорошо отношусь. Ведь это такой же человек, только без дыхания. Эй, Прошка, Колька! Полиция указала изготовить могилку срочно. Извиняйте, ваше благородие, господин командир, за труды платить придется. Бесплатно нынче одни воробьи чирикают. – Спрятал ассигнацию, перекрестился. – Вот спасибочки! Все у Бога будем. Да и девушку жалко: померла от веревки разубеждением в любви.

Выстрел

Могильщики бодро замахали лопатами. Вскоре за алтарной стеной образовалась яма. В нее бросили лапника. Андрюшенька запел молитву, ему подтянули другие. Гроб медленно опустился вниз. О крышку гроба стукнулись комья земли. Народец плакал. Барсуков стоял насупленный.

Те, кто уже попрощался с покойной, стали тянуться к выходу. Сонька встретила какую-то подружку, и они оживленно беседовали, стоя возле ворот.

Юродивый Андрюшенька подошел к Соколову, потрогал заскорузлым пальцем его грудь и хитро подмигнул:

– А с тобой, граф, скоро, ох, скоро увидимся! Бойся лысого, коварного...

Нищая братия и многие из любопытных спешили вернуться к дому Барсукова, где ожидались поминальная закуска и раздача милостыни. Сам Барсуков, как и положено, стоял возле могилы и принимал сочувственные обращения. Соколов заметил, что фабрикант явно нервничает, то и дело как бы вопросительно кидая взоры на сыщика. Тот изобразил самый равнодушный вид, разглядывая памятники и удаляясь в глубь узкой дорожки.

Вдруг Соколов увидал, что Барсуков, набирая ходу, бросился к выходу. «Ах, испугался! – с удовольствием подумал Соколов. – Невероятно, приметами сходен и с отправителем телеграммы, и гостем “Европы”, что к мертвому Шахматисту забегал. Надо спешить за беглецом, а то потом ищи-свищи ветра в поле».

Соколов бегом бросился на главную аллею, ведущую к воротам. Барсуков оглянулся и теперь уже не таясь, расталкивая людишек, припустился наутек.

– Стой, – заорал Соколов. – Стрелять буду!

Он выхватил из-под мышки свой полицейский мощного боя «дрейзе» и грохнул в небо. Беглец понимал, что сыщик не рискнет в него палить, поскольку кругом были люди. Барсуков уже добежал до ворот. Мгновение, и он вспрыгнет в свою легкую коляску, дожидавшуюся его, и тогда его догонит лишь ветер.

Последняя служба

Народец перепугался стрельбы, стал разбегаться среди могил. И только куражная Сонька не заробела, подставила ножку несшемуся мимо Барсукову. Он кувырком полетел в кладбищенскую грязь, теряя шляпу, мордой проскользив по жидкой земле. Но быстро нашелся, поднялся. Сонька отважно бросилась на фабриканта, повисла на нем.

Тогда Барсуков выхватил из-под пальто кинжал и всадил его в грудь славной девушки. Сонька зашаталась, повисла было на кованой ограде ворот, ухватившись за нее руками, но медленно сползла вниз.

Соколов, словно разъяренный тигр, прыгнул на Барсукова и кулаком, сжимавшим рукоять револьвера, словно кувалдой, долбанул его по голове. Убийца рухнул, словно подкошенный. Сыщик склонился к Соньке:

– Жива? Скажи хоть слово...

Сонька приоткрыла веки, с трудом улыбнулась и тихо, лишь губами, шепнула:

– Любимый! Прощайте...

Она дрогнула всем телом, вытянулась и на полувздохе испустила дух.

Соколов наклонился, поцеловал влажные уста.

Подбежавшему городовому приказал:

– Тело девушки – в морг. Ну а этого, – пнул валявшегося Барсукова, – в катафалк. Отвезу его в тюрьму.

Тут началась новая история – загадочная и жуткая.

ЧЕЛЮСТЬ

Александру Ивановичу Грудянову, гордости российской медицины

Барсуков был доставлен в тюремную больницу. После удара кулаком по голове убийца пребывал в помраченном сознании, не мог говорить, его тело время от времени сводили сильнейшие судороги.

Сахаров, прилетевший в тюрьму, укоризненно покачал головой:

– Думал допрашивать, а клиент языком не ворочает, того гляди – дух испустит. Когда ты, Аполлинарий Николаевич, научишься управлять своей буйной силой?

Укус

Суетившийся со шприцем возле пациента тюремный доктор Субботин, попав в родную обстановку, враз приобрел уверенность. Он с апломбом заговорил:

– Причиной настоящей болезни должно считать полученный удар по голове, повлекший за собой, по всей видимости, кровоизлияние в лобно-теменные извилины левого полушария мозга. Как результат этого может наступить умственная слабость, замедленное восприятие впечатлений, ослабление памяти, затруднение речи. Ну а бессмысленное выражение лица пациента вы, господа, имеете возможность наблюдать сами. Хорошо, что обошлось вроде без перелома свода черепа, – и, набравшись духу, дерзко добавил: – С задержанными нельзя поступать столь жестокосердно. Это возмутительно!

Соколов насмешливо покачал головой.

– Выражение ваших лиц, коллеги, когда вы несете чушь, столь же бессмысленно, как у этого преступника. Подумаешь, на глазах толпы этот несчастненький девушку зарезал, а на меня с ножом лез. С ним следовало обращаться нежно, деликатно, а я, виноват, по голове ему стукнул. – Сыщик вдруг схватил за ухо Субботина, стал трепать и приговаривать: – Не дерзи старшим, не дерзи! Субботин орал благим матом:

– Прекратите безобразничать! Я... потомственный дворянин! Губернатору жаловаться буду!

Но Соколов не отпускал его до той поры, пока не счел, что дерзость наказана. Погрозил пальцем:

– Впредь грубости не смей говорить. И лечи Барсукова старательно. Он мне нужен с богатырским здоровьем, как у знаменитых чемпионов Людвига Чаплинского или Ивана Заикина. Теперь, братец, сними-ка с руки Барсукова повязку. Какая болячка у него там?

Субботин разрезал ножницами бинт, вгляделся и с некоторым ужасом произнес:

– Ба, да тут... укус человека!

Соколов впился взглядом в четкие отметины: снизу и сверху возле большого пальца виднелись следы зубов. Вопросительно посмотрел на Сахарова:

– Кто же чуть не лишил перста, почти до кости прокусил? Хорошо видно, что у кусавшего узкая челюсть – вероятно, женская. Зубы все целые, стало быть, человек цветущего возраста. Эх, допросить бы этого борова! – ткнул пальцем в Барсукова.

Сахаров улыбнулся:

– Допросишь, если Барсуков вспомнит, как его самого зовут.

Соколов тоном, каким сообщают о самом счастливом событии, сказал:

– Друг сердечный, сюрпризец для тебя некий приготовил. Гляди в оба, – и, словно знаменитый факир, готовый потрясти зрителей, приподнял рубаху Барсукова.

– Как тебе черная корова под мышкой сего субъекта нравится?

Сахаров, привыкший сдерживать чувства, на этот раз ахнул: знак германских шпионов на теле человека, считавшегося до последнего времени добропорядочным фабрикантом, удивил его весьма.

Соколов сказал:

– В этом Саратове целое шпионское гнездо! Что ж, будем его разорять.

Француженки

Появился вызванный Соколовым Дьяков. Взглянул на Барсукова, покачал головой:

– Эко, право, перекосило его, рот аж набок сполз...

– Наладь, Николай Павлович, усиленную охрану! Ни одна посторонняя душа не должна иметь вход в эту палату. – Соколов повернулся к Сахарову: – Думаю, следует эксгумировать горничную Аглаю.

У Дьякова глаза полезли на лоб.

– Как так, только что похоронили...

– Не исключаю, что именно эта девушка оставила следы на руке Барсукова.

– Во-от оно что! – Дьяков согласно кивнул головой.

– Барсуков девицу изнасиловал, та с горя и повесилась. Но во время борьбы тяпнула фабриканта за руку... А тот все свалил на какого-то племянника. Охо-хо!

– Снять слепок челюсти Аглаи не помешает, – согласился Сахаров. – Трудно рассчитывать, что этот дядя по своей воле начнет давать признавательные показания Субботин, умеешь делать слепок с зубов?

Тюремный доктор развел руками:

– Не пробовал...

– Ладно, возьмем с собой зубного техника. И фотографа следует пригласить.

Дьяков с ненавистью пнул ногой Барсукова:

– Ох, козел рогатый, его надо к стене припереть! Вздохнул. – Господи, что за житуха? Думал, пробьюсь из кантонистов в люди, стану полицейским офицером, не жизнь – масленица пойдет! Ан нет. Достиг, можно сказать, вершин, а что имею? Каждый день то труп, то арест, то перестрелка, то граф Соколов из окна за сапоги со второго этажа спустит, то губернатор распечет... – Мечтательно завел глаза. – Махануть куда-нибудь в Ниццу. Ночной прибой, мартель, рулетка, француженки... Эх, жизнь роскошная!

Соколов хмыкнул:

– Что тебе Ницца! Будешь там киснуть от скуки, о тарелке щей с кулебякой мечтать. Винца и тут хватает. Румяный, как Дед Мороз, ходишь. А француженки...

Дьяков подхватил:

– Сказать по чести, так я их, костлявеньких, десять штук на одну нашу ядреную, сисястую не поменяю. Во, истинный крест! Шмонать хату Барсукова сегодня надо?

– Этим будет заниматься ведомство Рогожина! – сказал Сахаров. – Готовь эксгумацию. Как стемнеет, сразу приедем.