Текст книги "Кровавая плаха"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Язык суконный, а обвинения грозные!

На суде Тальма виновным себя не признал. Обвинитель – прокурор Московской судебной палаты М. Ф. Громницкий изложил все данные к обвинению Тальма – в своей основе читателю они известны.

Пришлось Громницкому отвечать и на трудный вопрос: «По какой причине Иван Коробов явился в московскую полицию с повинной?»

– Коробов – душевнобольной, – утверждал маститый обвинитель. – Да, это больной человек, решивший покончить с собой. Он шел в Сретенскую часть, быть может, уже приняв яд, жаждая прежде всего покоя. Своего угла нет… Вот он и отправился в ближайшую полицейскую часть. Назваться пьяным он побоялся, с пьяными обращаются грубо… Сказаться больным – пожалуй, провозили бы по Москве, измучили. Назвавшись преступником, он мог рассчитывать на внимательный прием. Он знал, что будет дорогим гостем, его будут беречь. Выбрал преступление – убийство Болдыревой, потому что поддался панике после этого события…

Доводы (как и вся речь обвинителя) не очень убедительны.

Прокурор, заканчивая часовую речь, гневно взмахивал рукой:

– Я знаю, что доказательства вины господина Тальма немногочисленны, но они незыблемы. Защитники будут их уничтожать, и пусть: они построены на твердых, непререкаемых основаниях.

Один из двух адвокатов – присяжный поверенный Грушевский – пытался убедить суд, что отношения подсудимого и Болдыревой были таковы, что не допускали возможности убийства.

– И наоборот, – защитник обращался к присяжным заседателям, – поведение служанки Савиновой наталкивает на мысль: посторонний мог попасть в комнаты генеральши. И вообще: обвинение опирается исключительно на выводы ума, а суд обязан вынести свое решение, оперируя лишь фактами. А вот этих самых фактов, доказывающих, что убийца – Тальма, как раз нет. Более того, убийца сам назвал себя – это Иван Коробов. Следствием установлено, что он картежный игрок, что он покинул Пензу, бежав от долгов. Да и от правосудия тоже.

Но полицейское следствие почему-то полностью игнорирует признание Коробова, желает вопреки всем фактам выставить убийцей невиновного.

Другой защитник – Кальманович – доказывал присяжным:

– Никто не видел, что Тальма в ночь убийства выходил из своей комнаты. Более того, его жена утверждает, что он крепко спал, пока шум толпы под окнами не разбудил их обоих. И главное: у него не было необходимости в столь сложном, кровавом способе убийства. Есть яды, которые убивают, не оставляя следов. Тальма настолько спокоен за свою судьбу, что порой, казалось бы, дает обвинению козыри – вспомните пример с ключом от кладовой. Болдырева ни в чем не отказывала Тальма, зачем бы он стал ее убивать? Ведь много раз она выручала его деньгами. Более того, вскрыв завещание убитой, мы узнали: почти все свое состояние она передавала обвиняемому. Господа присяжные заседатели! – закончил речь защитник. – Проявите вашу мудрость, окажите не милость, нет, – лишь справедливость. Отпустите возможно скорей невиновного на свободу.

…Присяжные удалились на совещание. Среди этих двенадцати человек на сей раз царил полный разброд. Трое или четверо твердо верили: да, Тальма хитрый, изворотливый убийца! Столько же присяжных почитали его жертвой полицейского следствия. Было и еще мнение: Тальма, конечно, не убивал, но он знает убийцу и намеренно скрывает его – «из благородных побуждений». Остальные просто-напросто растерялись, не зная, к какой стороне примкнуть.

Все это было похоже на газетные споры, которые шли вокруг этого процесса. Полярные мнения отстаивались страстно и убежденно. Многие опытные журналисты считали Тальма совершенно невиновным. Подкупала и сама личность подсудимого. Держался он спокойно, корректно. Речь его была сдержанной и благородной. К тому же Тальма был молод и красив.

Присяжные заседатели не определяют срока и меры наказания. Они лишь дают ответы на вопросы суда по статьям: «виновен», «невиновен».

Более полутора часов шел спор. Большинство с преимуществом в один голос вынесло вердикт: А. Тальма с заранее обдуманным намерением лишил жизни двух женщин и воспользовался имуществом убитой П. Г. Болдыревой.

Суд на основании таких-то и таких-то статей уголовного уложения приговорил Тальма к лишению всех прав состояния и каторжным работам на пятнадцать лет.

Битком набитый зал встретил такое решение с недоумением и возмущением. Раздались свист, топот, оскорбительные выкрики в адрес присяжных, прокурора, судьи. Вмешалась полиция. Кого-то насильно вывели из зала, кого-то задержали и подвергли штрафу.

Жена осужденного, уверенная в оправдательном приговоре и принесшая в зал большой чемодан с хорошей одеждой для мужа, зашлась в рыданиях:

– Я-то точно знаю: Саша невиновен! Он всю ту ночь провел рядом со мной. Клянусь детьми, он ни на мгновение не отлучался… Убил не он, не он!

Тальма оставался абсолютно спокоен, словно это не его на веки вечные вычеркивали из жизни, подвергали страшным страданиям. Ибо – это надо знать судьям! – время на свободе и время в заключении имеет совершенно разные! измерения. Пятнадцать лет без близких, без женщин, без права выбора и передвижения – это постоянное истязание продолжительностью в несколько человеческих существований.

Александру Леопольдовичу обрили левую половину головы и долгим мучительным этапом отправили на остров слез – Сахалин.

«Просит только за других…»

Канцелярия Александровской тюрьмы – место бойкое. Особенно много людей здесь в конце рабочего дня. Серая масса каторжан стекается сюда – к кабинету начальника. Одни несут жалобы, другие просьбы.

Журналист Влас Дорошевич, прибывший «с творческой целью» с материка, тоже расположился в кабинете начальника тюрьмы. Ему любопытно: какие бытовые докуки заставляют несчастных приходить на поклон?

Вот на пороге появился высокий молодой человек с красивым благородным лицом, добрыми кроткими глазами, с небольшой бородкой клинышком (а-ля Чехов), в поношенном арестантском халате.

– Ваше благородие, – произносит проситель, – нельзя ли, чтобы мне вместо бушлата выдали сукном?

Начальник – несчастное существо, живущий среди этой боли, крови и грязи, спасающийся от полного сумасшествия лишь регулярным пьянством, презрительно-скучно тянет:

– Это еще для чего?

Молодой человек молчит. Ему, видимо, неудобно рассказывать о причине своей просьбы. Наконец, набравшись решимости и, вероятно, верный привычке говорить лишь правду, он произносит:

– Это для моего товарища. Свой у него износился. А мне выдадут готовый – на товарища будет велик.

Начальник смотрит на просителя как на дурачка:

– Ты сам-то весь драный, а просишь за кого-то… Ничего не получишь! Кстати, как твоя фамилия?

– Тальма. Я писарь в больнице.

Начальник с издевкой смеется:

– Тебе далеко и ходить не надо! Скажи, пусть тебе укол фельдшер сделает. Может, в твоей голове просветлеет.

Проситель, опустив голову, уходит.

Дорошевич интересуется:

– Это какой Тальма? Тот, который обвинялся в двойном убийстве?

– Да, наверное! Я его дело не смотрел, а в газетах что-то читал, писали когда-то…

На другой день Дорошевич встретил Александра на пристани, когда тот разговаривал с капитаном парохода «Ярославль». Тальма говорил капитану:

– Я к вам с просьбой. Из Петербурга мне прислали ящик прекрасного коллекционного вина. Мне его, по моему положению, взять нельзя. Будьте добры, скажите ресторатору, пусть он вино возьмет себе. В подарок. Вот накладная.

– Удивительная посылка! – произнес капитан, когда Тальма отошел. – Ее могут прислать люди, не имеющие никакого понятия о каторге. А этот Тальма – очень странный. Он никогда ничего не просит для себя, все только для других.

Позже журналист познакомился с этим «странным» человеком. Когда он стал утешать каторжанина, говорить. что его дело, возможно, пересмотрят, Тальма махнул рукой:

– Никому никто не нужен! Я уже смирился с тем, что навсегда погиб.

В. Дорошевич писал: «Интересная черта, что, когда он говорил о своем деле, он не жаловался ни на страдания, ни на лишения. Не жаловался на загубленную жизнь, но всегда приходил в величайшее волнение, говоря, что его лишили чести.

Связь с прошлым – как святыня, у него хранятся те газеты, в которых несколько журналистов стояли за его невиновность…»

И свою заметку он закончил: «…Впечатление, которое осталось у меня от Тальма, это то, что я видел очень доброго человека».

Эпилог

Весной 1899 года жена каторжанина Тальма, сохранявшая любовь и верность несчастному мужу, добралась до Нового Петергофа, где на даче «Александрия» жил Император Николай Александрович. Попасть на прием к царю стало почти невозможно. Государственные дела отнимали у него много времени. К тому же в Империи развелось много всякой шпаны, поставившей своей злодейской целью уничтожение Царя и высших государственных сановников, да и самого великого государства тоже.

Но, видать, Господь помогал жене несчастного каторжанина. Она случайно познакомилась с царским любимцем, полковым знаменщиком (знаменосцем) подпрапорщиком лейб-гвардейского Преображенского полка Н. Г. Щеголем.

Это был громадного роста бородатый красавец, поступивший в армейскую службу в далеком 1872 году, а спустя 14 лет командированный в батальон, охранявший русского Царя.

Умными серыми глазами он внимательно смотрел на женщину, одетую в траур и говорившую с искренней убежденностью.

– В первый раз нарушу устав, – сказал Николай Георгиевич после долгого раздумья, – я скажу вам место, где завтра с утра поедет Царь. Остальное будет зависеть только от вас самой.

На другой день она поступила согласно совету. Завидев Царя, женщина вышла на дорогу, встала на колени и подняла над головой прошение.

Сопровождавший Царя генерал-майор Комаров соскочил с коляски, принял прошение и передал его Императору.

Тот помиловал каторжанина.

Но прежде чем Тальма сумел вернуться с далекого Сахалина на родную Верхнепешую улицу, там произошло еще одно удивительное событие. У некой жены штабс-капитана Елены Билим похитили из дома вещи. Виновницей этой неприятности оказалась крестьянка Варвара Захарова. Следствие установило, что она была любовницей памятного нам Александра Карпова. И еще то, что когда-то она сообщила «по секрету» кухарке пострадавшей (ее звали Дарья Мельникова) о том, что у нее лежит процентный билет на одну тысячу рублей. Карпов ей признался, что из-за этого билета «убили Болдыреву, а заодно и ее служанку».

Оба Карповых были арестованы и быстро сознались в преступлении.

26 апреля 1900 года Пензенский окружной суд приговорил Ивана Карпова и его супругу Христину в каторжные работы на шесть лет. Первого за убийство и грабеж, вторую – за укрывательство и пользование краденым. Последней позже заменили наказание одним годом заключения в тюрьме.

На два года тюрьмы был осужден и молодой Карпов. Статьи обвинения были те же, что и у его отца, но в момент совершения преступления он был еще несовершеннолетним.

Так что, когда в мае 1900 года Тальма вернулся домой, его честь была восстановлена.

«Бог видит правду, да не скоро скажет» – эта истина еще раз оправдалась.

Тальма зажил замкнуто и тихо. Он никогда не жаловался и не роптал. Встречаясь на улице со следователем Надеждиным, он вежливо раскланивался, но руки ему не подавал. Посещал церковные службы и исповедовался.

Исчез Тальма бесследно весной 1918 года.

Говорили разное, но пришли к мнению, что провалился он в полынью, переходя речку Суру.

Во всяком случае, следствия не назначили – в стране творилось такое, что было не до одного пропавшего, к тому же в прошлом каторжанина. Уничтожались миллионы россиян, строилось «светлое будущее».

Когда пошел по реке лед, ниже по течению и впрямь выловили труп мужчины, отдаленно напоминавшего героя нашей истории. Во всяком случае, вдова Тальма похоронила утопленника, и ее часто видели в скорбной позе возле могилки.

Об убийстве на Верхнепешей улице никто больше не вспоминал. Память о нем осталась лишь в архивных бумагах да в книгах по истории криминалистики.

Отравители

Близ полночи возле ворот городского кладбища в Ростове-на-Дону остановились три коляски. Из них вышли шесть человек. У двоих были вместительные саквояжи. От ограды тут же отделились фигуры. Светя фонарями, процессия направилась в сторону кладбищенской церкви. Остановились возле склепа. Заскрежетала открываемая металлическая дверь.

Высокий господин в длиннополом пальто и с тростью приказал:

– С фонарями – вперед!

Это шествие в ночи было продолжением трагедии, случившейся пятью месяцами раньше.

Гроб разверстый

На кладбище царила жуткая, ничем не нарушаемая тишина. В высоком, не замутненном облаками небе плыла круглая голубая луна, четко выделялись кресты и надгробия. Некоторые могилы испускали такой яркий, шедший словно из нутра земли, фосфорический свет, что, казалось, можно читать газету.

Прибывшие вошли внутрь склепа. Спустились вниз по крутой в 12 ступенек лестнице. В конце – еще одна дверь, решетчатая. Открыли висячий замок. Размер склепа – почти 25 квадратных метров. В нем находились четыре надгробия, заложенные кирпичом и оштукатуренные.

– Вот здесь! – показал рукой мужичонка купеческого вида.

На мраморной доске было выбито:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЕНЪ ПОТОМСТВЕННЫЙ ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИНЪ НИКОЛАЙ ФЕДОРОВИЧЪ МАКСИМЕНКО

Преставился въ 1888 г. октября 18 дня

Отъ роду ему было 26 летъ

Человек с тростью скомандовал:

– Обнажите!

Сняли кирпичи, положенные сверху плашмя на доски. Вчетвером достали гроб, поставили рядом на площадке, откинули крышку.

Взорам предстал труп мужчины. Провальные отверстия глаз смотрели в сырой потолок склепа. Кожа лица и рук грязно-серого цвета была покрыта густой плесенью. Усы топорщились, борода выглядела разлохмаченной.

Один из тех, кто ждал прежде у входа на кладбище, произнес:

– На моей памяти третьего достают из гроба – и всегда борода бывает лохматая. Не пойму, в чем причина…

Ему никто не ответил.

Руки покойника были соединены на груди, и в них вложен деревянный крест.

– Приступаем! – кивнул господин с тростью. Коренастый мужчина шагнул вперед, расстегнул на трупе сюртук и сорочку, подоткнул одежду сбоку под тело. Затем спустил штаны и подштанники.

На груди и животе были швы, зашитые через край шелковой ниткой.

Теперь наступила очередь тех, кто нес саквояжи. Ловко действуя скальпелями, разрезая шелк, они стали вскрывать шов.

Из саквояжей достали стеклянные банки. Постепенно они заполнялись органами, извлеченными из трупа. Кусок легкого, печень, селезенка, почка, сердце, более аршина толстых кишок – все это было уложено в три банки.

Человек с тростью запечатал сургучной печатью банки, скомандовал:

– Покойника приведите в порядок!

…Процессия потянулась к выходу.

Над миром царила ночь 14 марта 1889 года.

Пожар

События этой ночи имели прямую связь с тем, что произошло шестью годами раньше в Москве.

В Пресненской. части в большом богатом доме в Малом Предтеченском переулке жил купец 2-й гильдии Федор Максименко. Держал он большую лавку «Колониальные товары». Торговал честно, в делах был основателен, и капиталец у него водился. Задумал Федор купить большой особняк в Хомутовском тупике. Не особняк – дворец настоящий, трехэтажный, с колоннами при входе, на верхнем этаже с большим залом для танцев, множеством помещений.

Сладился с владельцем – гремевшим на всю Россию купцом Хлудовым, собиравшим от избытка средств и тяги к старине редчайшие древние рукописи.

– Вези деньги, и отпразднуем твое удачное приобретение, – сказал Хлудов, как и многие купцы старинного закала, предпочитавший наличные.

Собрал Федор большое наличие: кое-что заложил, кое-что продал. Пришлось немного подзанять у крестной старшего сына – купеческой вдовы Прасковьи Анофриевой. Но случилось невероятное совпадение: сгорел в ту ночь дом Федора, и магазин, и склады, весь громадный наличный капитал. Но главное – погиб в огне хозяин. Осталась вдова с двумя детьми – парнем и девкой – на головешках и без копейки денег.

Анофриева простила долг и пригласила погорельцев жить у себя:

– Дом большой, всем место найдется!

Так перебрались Максименко в Кадаши.

Прощание

Не успели толком обжиться, как у Анофриевой гости. Прикатила землячка покойного Федора, жившая в Ростове-на-Дону, Варвара Дубровина с 16-летней дочерью Александрой и погодком-сыном Федором. Была с ними и прислуга Марья Гребенькова, старательная девица лет двадцати пяти.

Варвара была невысокого роста, с некрасивым, рано постаревшим лицом, бегающими глазками-щелочками, с: тонкими бескровными губами. Муж Варвары начинал чернорабочим, а потом как-то враз разбогател, купил пароход, потом еще и еще… Стал богатейшим и уважаемым. Но минувшей зимой провалился в прорубь, жестоко простудился и отдал Богу душу.

– Эх, бабы, мы ведь все трое вдовы, – вздохнула Варвара. – Похоронила я своего Федула перед Николиным днем. Давай винца пригубим, помянем наших покойничков. Машка, наливай! Ведь покойник богатство своей головой сделал! А сейчас пароходы Федула Дубровина по многим рекам бегают. Только нет больше хозяина…

На другой день, вновь плотно посидев за столом, Варвара объявила:

– Наталья, пожалуй, твоего сына к себе заберу! Дело у меня большое, торговое, мне грамотный и расторопный парень нужен. Твой Колька как раз годится. Положу парню для начала, ну, хоть пятьдесят рублей. Пусть старается! Да и девка у меня подрастает, – Варвара хихикнула, подмигнула. – Чем не пара? А что беден, так это ничего. Мой мужик, помнишь, тоже поначалу без портков ходил…

На том и порешили. Со слезами на глазах, словно материнское сердце предчувствовало недоброе, проводила Наталья сына.

Стрелы Амура

У Николая на новом месте все хорошо складывалось. Конторское дело 22-летний парень успел возле отца освоить. В арифметике был силен, на счетах без ошибок костяшками стучал. Понимал и в бухгалтерии – мог самостоятельно дебет с кредитом свести. К тому же был человеком трезвым, честным и работящим. С удивительной легкостью и неустанным трудолюбием постигал он новое дело: советовался со старшими, приобретал книги по специальности, заносил свои размышления в дневник, составлял конспекты. Конторские дела вел с блеском. Все у него всегда было под рукой, любую справку давал быстро и грамотно. Варвара Дубровина радовалась такому помощнику.

Но тут случилось несчастье. По непонятной причине скончался уехавший погостить в Киев Федя Дубровин, Александры родной братец. Варвара уехала его хоронить. Когда вернулась, домашние приживалы шепнули: «Сашка в открытую с Колькой Максименко живет!»

Хотела Варвара дочке головомойку устроить, да та сама матери в ноги бросилась:

– Делай что хочешь, без Николая жить не могу!..

Покричала Варвара для порядку, отхлестала дочку и вынесла резолюцию:

– Хоть Колька голодранец, тебе не пара, но раз у тебя такие чувства… Хрен с тобою, мокрощелкой! Поставлю вас под венец. Налей-ка мне наливки лафитник!

Сорока дней траура еще не прошло, а в доме свадебный пир!

Знающие старушки шептали:

– Это не к добру!

…После свадьбы переехал Николай в хозяйский дом. Стоял он на углу Николаевского спуска и Донской улицы. Не дом – дворец! Толстостенный, с окнами на обе улицы. Красивой архитектуры, с парадным крыльцом, с тамбуром, со множеством служебных построек на широком дворе. В зале – рояль, повсюду дорогая мебель, стены и потолки – расписные… Живи себе на радость!

– Теперь ты всему голова и хозяин! – ласково взглянула на Николая жена.

– Надо матушку и сестренку Елизавету выписать! – решил Николай.

Так и сделал. Но хоть и числился он теперь хозяином и разные доверенности в сейфе имел, но поселить близких в доме ему не удалось. Варвара категорически воспротивилась:

– Два медведя в одной берлоге не уживутся!

Делать нечего, снял Николай для матери и сестры на берегу Дона маленький домик, стал посещать родных, подарки носить. Те радовались: «В большие люди Николенька вышел!»

Эх, не знаешь порой, что к добру, а что к беде…

Первые тучки

Время бежало. Николай, встав у большого и интересного дела, заполнял дом книгами, которые заказывал по каталогам в Москве, Петербурге и Киеве. Вся жизнь его теперь делилась на две части – работу и самообразование.

– Котичка, я хочу в театр! – теребила мужа Александра. – Афиши везде, из Москвы актеры приехали.

Муж вздыхал:

– Хорошо, Санечка, прикажи, чтобы ложу для нас взяли. А я должен быть на пристани, сейчас прибывает «Архангел Гавриил».

В театре сидел рассеянный, обдумывая приобретение нового двухпалубного парохода.

Потом несколько дней провел в Калаче – проверял дела своей конторы. 18-летняя Александра не понимала дел мужа и исходила от тоски и безделья.

– Почитай книжечку, – советовал муж. – Вот тебе «Граф Монте-Кристо». Очень забавная история!

– Ой, у меня от чтения мушки в глазах мерещатся!

На Николая набрасывалась теща:

– Что ты, скажи, за человек! Я тебя нищего в дом взяла. Саньку, свое единственное теперя сокровище, вручила. А ты, голоштанный, только своими книжками, чтоб они сгорели, антиресуешься. А ты, Санька, найди себе мужика настоящего, полюбовника. Молодость быстро летит, ни за какие горы золотые ее не укупишь!

Александра молчала, но в голове ее мелькали хитрые мыслишки.

У Николая на глазах слезы закипали, да ничего не говорил теще, уходил к себе в комнату, дверь на крючок закрывал.

Подскакивала Варвара, долбила в дверь ботинком:

– Ты, паразит, чего тут закрываешься? Чай, не у себя дома. Нахлебник!

От такой жизни норовил Николай почаще по делам ездить, чтоб в доме реже бывать.

– Ах, маменька, – подливала Александра масла в огонь, – совсем зачитался мой муженек. Поначалу куда был ко мне внимательней. Иной день по нескольку раз обнимал, а теперь и в неделю не докличешься!

Тут зачастил в дом полицейский надзиратель поручик Панфилов. Был он человек семейный, да не стеснял себя в вольностях, похлопывал Александру по разным частям тела, даже Николая не смущался.

Николай было цыкнул:

– Прекратить!

Да теща опять зашипела:

– Чего вякаешь здеся! Не у себя дома!

Александра лишь хихикала, показывая мелкие змеиные зубки.

Вот и бежал из дома Николай…

А это, видать, Александре лишь на руку.

Друг детства

Однажды на пристани вместе с конторщиком Куколевским занимался Николай приходной книгой. Тут он увидал тщедушного мальчика лет семнадцати, с лицом невыразительным, с топорщащимися ушками и хлипкими ножками в узких, по тогдашней провинциальной моде, панталончиках.

Конторщик Куколевский сказал:

– Николай Федорович, мальчишка работу какую-нибудь просит, третий день здесь ошивается…

– Подойди сюда, – произнес Николай. – Чего ты умеешь делать?

– Я закончил пять классов гимназии, буду делать, что прикажут.

– Хорошо, я подумаю! Зайди ко мне завтра домой после обеда.

На следующий день Александра ввела в кабинет мужа лопоухого парня:

– Это Аристарх Резников. Я его помню совсем маленьким, к нам на елку приходил. Котичка, возьми его куда-нибудь.

Николай вздохнул:

– Хорошо! Беги, Аристарх, к Куколевскому, скажи, пусть к себе в помощники возьмет.

– С окладом тридцать пять рублев в месяц! – добавила Александра.

Резников благодарно изогнулся, ощерился:

– Большое вам мерси!

Николай поморщился, но возражать не стал.

Резников убегал, когда Александра его остановила:

– В субботу приходи, у нас будут танцы!

…На танцах играл квартет. Александра много танцевала с Резниковым, говорила ему в оттопыренное розовое ухо:

– Ты, Аристарх, мой друг детства. Я тебе буду проже… протежировать!

С той поры Резников стал почти безвылазно пребывать в доме Максименко.

Сердце женщины – загадка великая!

«Только на богатой!..»

Из протокола допроса И. П. Куколевского в Харьковском окружном суде 21 декабря 1888 года: «О характере Аристарха Резникова могу сказать, что он был еще неустоявшийся. В этом субъекте я видел лишь мальчика. Работал он неохотно, был рассеян. Зато любил франтить, носил золотое кольцо, узкие панталоны в немыслимую полоску. Получая 35 рублей, жил явно не по средствам. Устраивал кутежи. Постоянно лез за театральные кулисы, искал дружбы с актерами и актрисами. Кстати, еще во время траурных дней он вместе с вдовой умершего посетил театр. Вместе с ними сидела в ложе старуха Дубровина. У отца Резникова громадное семейство, 8 детей. Изредка бывая у них, я видел жуткую бедность, грязную, беспорядочную обстановку, слышал, как мать Резникова говорила, что она женит Аристарха только на богатой невесте…»

Кое-что о болезнях

Как-то к доктору Португалову, большому знатоку своего дела и весьма авторитетному среди пациентов, пожаловал Резников, довольно развязно заявил:

– Платон Григорьевич, у меня, извините, триппер-с… Причиняет некоторые неудобства. За гонораром не постою.

После следующего визита хмыкнул:

– Болезнь, знаете, заразная! У Саньки Максименко тоже есть жалобы. К вам, понимаете сами, ей идти не пристало. Просит прийти к ней.

И почти без паузы:

– Это нас ее скотина-муж заразил. Ужасный негодяй! С Санькиными капиталами он никакого ее внимания не заслуживает. Ей совсем другой муж нужен.

Николай уже длительное время находился в Калаче.

Так что Аристарх клеветал на его нездоровье. Позже, на судебном процессе, Португалов подтвердит, что у Максименко не было той болезни, какую он обнаружил у Резникова и Александры.

Но Николай, к несчастью, все же заболел. Случилось это как раз во время его пребывания в Калаче – 3 октября. У него объявился брюшной тиф. Его перевезли на пароходе в Ростов-на-Дону. Болезнь была тяжелой, затяжной.

Александра явно тяготилась его вынужденным пребыванием в доме. Как-то в сердцах она не выдержала, в присутствии Португалова крикнула:

– Когда же наконец он помрет! Мне так все надоело…

– О чем это вы? – неприятно удивился доктор. – Да нет, Николай Федорович непременно выздоровеет, вы не волнуйтесь!

При этом оптимистическом прогнозе у Александры вытянулось лицо.

Днем 18 февраля Португалов, осмотрев Николая, сказал:

– Могучий организм победил болезнь! Поздравляю, ваш муж исцелился. Ему только следует соблюдать диету.

Раздувая ноздри, Александра сунула гонорар:

– Спасибо!

Приказала Марье:

– Закрой дверь за доктором.

Больной повеселел. Утром пил кофе. За чаем скушал ложку-другую икры, потом отведал кусочек торта.

В четыре часа дня Николай отправился к помощнику полицейского пристава Дмитриеву, сыграл с ним в шахматы, рассуждал о достижениях науки. Выглядел вполне здоровым и веселым.

В семь часов вечера в доме сели за чай. Заскочил на несколько минут Аристарх Резников. От чая отказался, но вызвал в соседнюю комнату Александру, о чем-то они пошушукались. Марья видела, что Аристарх передал хозяйке какой-то небольшой кулек.

Николай хотел выйти к столу, но Александра внесла ему на подносе стакан чая:

– Отдохни здесь.

Николай покорно вздохнул. Он отпил полстакана, остальное отставил в сторону:

– Жжет! Какой-то невкусный!

Вскоре из комнаты Николая послышались сдавленные крики:

– Больно, ох, режет в желудке!

В комнату вошла Александра.

– Дайте пить! Ах, желудок режет! Умоляю, лекарства какого-нибудь…

Александра дала мужу воды. Его тут же вырвало. Он продолжал кататься по постели, хрипел, мучительно стонал.

У больного начался озноб, затем его сильно пропоносило.

За доктором на коляске отправился Резников. Португалов, едва взглянув на позеленевшего Николая, покачал головой:

– Отравление! И очень сильное. Чем кормили?

– Ходил к соседу Дмитриеву. Там чего-то и съел.

Николай, услыхав вопрос, корчась от боли, прерываемой рвотой, выдавил:

– Только стакан чая с булочкой… у Дмитриева… Саша еще невкусную воду… дала… Ой, режет! Господи, за что?.. Доктор, дайте лекарства. Умоляю…

Португалов повернулся к Александре:

– Где вода?

– Вылили, что ж помои держать!

– Сейчас выпишу рецепты на слабительное и амигдалин в миндальной эмульсии. Это облегчит боли. Когда характер болезни прояснится, перейдем к другим, более решительным мерам.

Пульс у больного был частым и напряженным. Все тело покрыто обильным холодным потом.

Марья, любившая хозяина за доброту и приветливость, схватила рецепты и понеслась к аптекарю.

Около четырех часов утра в дверь Португалова позвонили. Это вновь прибыл Резников:

– Максименко очень слаб.

– Я сейчас соберусь!

– Подождите, может, не надо? Он, думаю, уже умер.

– Если вы считаете, что я не нужен, зачем же будите меня по ночам? – не выдержал Португалов. – Нет, я лечил Николая Федоровича, я поеду.

Доктор действительно застал коченеющее тело Николая Максименко. Лекарства, которые он выписывал с вечера, стояли на тумбочке запечатанными – их больному не давали.

Варвара, подобострастно улыбаясь, протянула конверт Португалову:

– Это вам-с, за труды! Триста рублев…

– Не надо, я не сумел помочь умершему.

– Берите, берите… Только справочку для похорон выдайте: дескать, последствия тифа…

– Наоборот! На вашем месте я бы настаивал на вскрытии покойного. Смерть его слишком неожиданна. Она не может быть объяснена естественным образом. Во избежание кривотолков…

Александра вдруг побледнела, потом залилась краской:

– Нет, не дам насильничать… Я лучше застрелюсь!

– Дело, сударыня, ваше. Только я должен сообщить в полицию.

«Взять под стражу!»

21 октября врач тюремной больницы Марк Крас при участии приглашенных лично женой умершего докторов Виктора Лешкевича и Иосифа Моргулеса в присутствии представителя полиции произвели вскрытие умершего и исследование его внутренностей. В качестве наблюдателя присутствовал Португалов.

Тюремный врач обнаружил патологические изменения, связанные с перенесенным тифом.

– Да, эти темные фиолетовые пятна на кишечнике с неровной поверхностью – следствие перенесенного тифа, – заметил Португалов. – Но они не исключают возможность летального исхода и по другим причинам.

– Я уважаю, коллега, ваше мнение. Но не более! Я считаю вопрос закрытым.

С утра пораньше Португалов бросился к прокурору:

– Экспертиза интоксикации была неполной.

– Где покойный?

– Думаю, что пока дома. Но его родственники подозрительно спешат с похоронами.

– Вот моя санкция: без вашего заключения о причинах скоропостижной смерти – не хоронить. Я теперь же посылаю нарочного к вдове. Сообщу на кладбище.

Когда Португалов с помощниками и полицейским чиновником прибыли на Донскую, то покойный лежал на столе. Он был одет в черный сюртук, белую сорочку, жилет и брюки.

Николая обнажили. Спина и ягодицы были покрыты трупной краснотой.

Португалов взял для анализа желудок и часть печени, часть селезенки, кишок и их содержимого. После этого умершего вновь обрядили.

Материал для экспертизы был направлен с нарочным во врачебное отделение областного правления Войска Донского. 31 октября химическое исследование подтвердило наличие в теле умершего значительного количества сильнодействующего минерального яда – мышьяка. Доза во много раз превышала смертельную. По заключению врачей, смерть, без сомнения, наступила от умышленного отравления. Против Александры Максименко и Аристарха Резникова было возбуждено уголовное дело.