Текст книги "Океанский патруль. Книга 1"

Автор книги: Валентин Пикуль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Ладно, – Вульцергубер повертел пустую бутылку. – А не хотите ли вы сыграть в кости? Мои егеря изобрели чертовски интересную игру. Вроде бильярда. Это очень просто. Нас двое. Значит, берется восемь костей…

Обер-лейтенант Вульцергубер выкинул на стол восемь костей, перевязанных цветными нитками. Суттинен присмотрелся к ним и не сразу понял, что это фаланги человеческих пальцев.

– Нет, – сразу протрезвел он, вставая из-за стола. – Я благодарен вам и так. Но мне никогда не нравилось играть со скелетами!..

В ротной землянке его встретил пожилой немецкий офицер в поношенной армейской шинели. Туповатое лицо его выражало какое-то застенчивое добродушие, а глаза глядели почти с нежностью, как у доверчивой собаки.

– Извините, что не явился к сроку, – сказал офицер, жалобно моргая. – Дорога была очень длинная. Поездом, морем и по воздуху. Потом вот здесь уже, в Петсамо…

– А вы, простите, кто такой?

– Обер-лейтенант Штумпф. Придан вашей роте в качестве наблюдателя. Вроде военного советника.

– Зачем?

– Не знаю…

Суттинен расхохотался:

– Ну, и что же вы мне посоветуете для начала?

Штумпф дружески подмигнул, разводя большими руками.

– Мисся войси рююпятя? – сказал он, намекая на выпивку. – Халуайсин суурести юода паловиина!

И хотя это желание опохмелиться было высказано через пень в колоду, но все же понятно для любого финна.

– Откуда вы знаете мой язык?

– Да, черт возьми, я уже служил советником. Летом меня подшибла русская «кукушка». Пуля содрала кору с дерева и залупила эту кору мне под шкуру. Я чуть не сдох от гангрены. После госпиталя меня хотели оставить в Германии, но я сам попросился на фронт.

– Почему?

– Да потому, армасустявя, что в Германии сейчас хуже, чем на фронте. И жрать нечего. И бомбы. И глупости. И молчат все. И вообще – пошло все в такапуоли!

Этот немец чем-то сразу понравился лейтенанту. Суттинен вызвал своего капрала Ориккайнена и сказал ему:

– Слушай, Теппо, где хочешь, а достань спирту нам. И завтра утром не буди нас. Мы сами проснемся…

Потом повернулся к обер-лейтенанту Штумпфу:

– А где ваши вещи? Раскладывайтесь.

Штумпф раскрыл перед ним чемодан – он был пуст.

– Все? – спросил лейтенант.

– Еще вот только то, что на мне, – ответил Штумпф. – А остальное все осталось по дороге. Городов-то по пути много. И в каждом городе необходимо выпить.

– У меня в роте есть лишний миномет, – доверительно сообщил Суттинен. – Мы его отправим куда надо. Бочки самогона нам хватит надолго.

– Хватит! – убежденно заверил Штумпф. В этот вечер они подружились.

Погоня за человеком

Одинокой женщине трудно. Еще труднее с ребенком. И совсем плохо в чужом городе. Ни единой родной души… «

Начальник военкомата, пожилой человек, уже отвоевавший свое в полную меру, проходил однажды по коридору. Протез его гулко скрипел в пустом коридоре, и на этот, очевидно, скрип обернулась сидевшая на диване женщина. Полковник заметил ее заплаканное лицо и прошел дальше. Мало ли он видел женских слез на свете! Но что-то заставило его обернуться, и женщина тоже встала ему навстречу.

– Может, вы мне поможете? – спросила она.

– Чем могу быть полезен? – с услужливостью интеллигента осведомился полковник.

– Вы знаете, я вот уж какой день… Все хожу сюда. И никакого толку. А мне хоть что-нибудь, хоть что-нибудь… О нем бы узнать мне!

– Буду рад услужить вам. Пройдемте ко мне и поговорим…

Аглая Никонова прошла за полковником в кабинет. Взволнованно и сбивчиво женщина поведала этому человеку горестную историю поисков своего мужа.

– Мне бы хоть один след от него! Хоть что-нибудь…

– А вы обращались к товарищу Потулову? Что же он ответил вам? Ничего не ответил? Странно… А товарищ Степанов? Тоже не знает… А как же?

– Помогите мне, – умоляла Аглая. – Мне бы хоть след!..

– А я вот тоже своих ищу, – сказал полковник. – Тоже коренной ленинградец. Вы на какой улице жили?

– На Международном. Около Фрунзенского универмага.

– Ну, нет. Я на Васильевеком острове. Хоть самому поезжай. Никаких следов… Ну, мать-то – старушка, навряд ли выжила. А жена – не знаю. Не пишет. Аттестат послал ей – никакого ответа. Что делать? А вашего мужа мы найдем…

Он не поленился подняться с нею на третий этаж, заставил сотрудников перерыть архивы сорок первого года.

– Мобилизация-то ведь, сами знаете, проходила в спешном порядке. Раз-два, винтовку на плечо – и пошел солдат! Тут не до канцелярщины было! Однако найдем…

Работники военкомата с добросовестностью подчиненных, за спиной которых стоит начальник, перерыли содержимое трех громадных шкафов, но ничего не нашли.

– Может, он не в нашем городе призывался?

– Да он совсем не призывался, – снова заплакала Аглая. – Он добровольцем пошел…

– А в той картотеке, – с ударением на слове «той» подсказал полковник, – вы тоже смотрели?

– Нет.

– А вы проверьте на всякий случай…

Работник военкомата ушел и скоро вернулся, листая какой-то документ.

– Никонов? – спросил он.

– Да.

– Константин?

– Да.

– Петрович?

– Да.

– Год рождения пятнадцатый?

– Он! – вскрикнула Аглая.

Полковник тоже взглянул на документы.

– Так вот, – сказал он. – Это уже не по нашей части. Вам надо пройти на Песочную, там увидите… Такой деревянный особнячок. А мы сами ничего не знаем.

– Спасибо, большое спасибо!..

Однако на Песочной улице, в учреждении, которое могло дать ответ, уже никого не было, и дежурный матрос посоветовал прийти завтра пораньше.

Тетя Поля встретила ее на пороге обычным вопросом:

– Ну как? Нашла?

– Кажется, завтра узнаю все. А пока – ничего…

Напрасно боцманша уговаривала ее не сидеть дома:

– Да выйди ты хоть куда-нибудь. Ну что тебе со мной-то, со старухой, делать тут? Эвон, хочешь соседского мальчишку за билетом пошлю в кино? Недалече тут от нас. «Радугу» показывают. И такая-та там курва играет. Муж-то у нее, слышь-ка, на фронте кровь проливает, а она, стерва мокрохвостая, с немцем жить стала. Сегодня на комбинате только про эту картину и говорят девки. Хочешь, и я с тобой пойду?

Но Аглая в ответ только качала головой, лежа кверху лицом на диване, как-то холодно, почти машинально ласкала свою девочку, тормошившую ее, и настойчиво, тяжелодумно смотрела прямо перед собой в чисто выбеленный потолок.

Среди ночи она встала и разбудила боцманшу.

– Тетя Поля, – спросила она, – и так его больше никто и не видел?

Полина Ивановна спросонья не поняла:

– О ком ты, сердешная? Ты не рехнись, Аглаюшка, мне и без того морока с тобой!

– О нем я, тетя Поля… Вот ушел он с «Аскольда», так неужели больше его никто и не видел?

Тетя Поля зажгла свет, посмотрела для начала на стенку – не ползет ли где клоп-зараза?

– Никто, – ответила она. – Никто и не видел. Говорят вот только, будто он в морскую пехоту попал. Да тут многих наших рыбаков в солдатское переодели…

– А почему же он сам никогда не пришел на «Аскольд»?

– Значит, служба не позволяла.

– Странно как все!

– Тебе сейчас все странно. Да и ты сама тоже странная. Иди-ка вот лучше – спи давай… я лунатиков не люблю!

На следующий день ее принял капитан третьего ранга Соколов – человек очень внимательный, с удовольствием вспоминавший молодые годы учебы, проведенные в Ленинграде, но он тоже ничем не мог помочь Аглае.

– Да, все это так, ваш супруг зарегистрирован в нашем учреждении, мы знаем, что есть такой Константин Петрович Никонов, но… Теперь он находится не в нашем ведении. Мы давно потеряли его координаты, и вам следует обратиться… Сейчас я напишу вам вот здесь адрес… Та-ак, дом номер тридцать четыре, второй подъезд… Та-ак. А ведает такими вопросами товарищ Плетнев… Пожалуйста!

– Скажите, – спросила Аглая, – есть ли хоть какая-нибудь надежда на то, что я разыщу его?

– Но зачем же плакать? Такая молодая и симпатичная женщина, и все время плачете… Конечно, разыщете!..

В этот день, возвращаясь домой и проходя мимо военкомата, Аглая лицом к лицу столкнулась с полковником. Опираясь на костыль, он удивленно посмотрел на женщину:

– Ну разве же можно так убиваться? Можно подумать, что вы получили извещение о гибели вашего мужа. А вы опять ко мне? По какому делу?

– Нет, я не к вам, – растерялась Аглая. – А впрочем, я рада, что встретила вас, и я… к вам!

– Весьма логично, – засмеялся полковник. – Не ко мне, но все же – ко мне! Так что у вас?

– Помогите мне устроиться на работу! – единым духом, чтобы не было путей к отступлению, выпалила Аглая.

– А кем бы вы хотели работать?

– Не знаю.

Полковник постучал тростью о ступеньку крыльца.

– Тоже неплохо, – сказал он. – Только что же я могу предложить вам? Сшивать входящие и исходящие, капать сургучом на конверты и получать по карточкам служащего четыреста граммов хлеба, – поверьте, что это не дело для такой, как вы, молодой женщины.

– А что же мне делать?

– А что вы, любезная, умеете делать?

– Ничего не умею.

– А чему вы учились в жизни?

– Я училась на ветеринара. По зоотехнике…

– Вот с этого и надо было начинать, – сказал полковник и велел Аглае следовать за ним. – Вы уже прописаны? Хорошо, я поставлю вас на воинский учет… Вы будете отныне военнообязанной. А работу мы вам подыщем. И мужа найдем, и работу найдем!..

«Это очень хорошо, что я с ним встретилась», – размышляла Аглая, направляясь к дому. А дома ею овладела беспричинная деловитость, и она до поздней ночи, подоткнув подол и всунув босые ноги в рваные стариковские галоши, мыла, скребла, чистила.

Полина Ивановна даже обиделась:

– Можно подумать, что у меня грязно было! Да на всех-ить не угодишь. Мы жили… Старик не жаловался! Полотеров, правда что, не нанимали…

Никогда еще Аглая не ждала рассвета с таким нетерпением. Какой-то внутренний голос подсказывал ей, что завтра должна решиться ее судьба. Или – да, или – нет. Человек не может пропасть бесследно. Ей все время казалось, что люди чего-то недоговаривают. Константин ушел не так, как уходили другие. Но… хватит мучить себя, завтра она узнает.

Завтра, завтра!..

А это «завтра» уже наступило, день хмуро осветил окна, над заливом мело и кружило. Корабли гудели на рейде будничными простуженными голосами. Сполохи полярного сияния медленно угасали в высоте, словно небо закрывало свой космический веер. Мимо Аглаи, зажав под мышками газетные свертки с едой, согнувшись против ветра, шагали в порт и мастерские мурманские работяги. От их жестких, громко хрустящих комбинезонов несло запахами рыбы, солярового масла, запахами ржавого железа и красок.

А дальше – как во сне…

– Товарищ Плетнев, – сказала Аглая, – он сейчас не занят? Я – по личному делу…

– Пройдите, гражданка.

Плетнев – еще совсем молодой парень. Воротник кителя распахнут по-домашнему, перед ним стакан чаю, погоны капитан-лейтенанта на его плечах щегольски отделаны бронзой.

– Да, нет, нет! – кричал он в трубку телефона. – Не пойду я никуда, ну их всех к черту. А что она может сказать мне? Я ее знаю теперь как облупленную…

Он показал движением руки на кресло:

– Садитесь, пожалуйста. Я сейчас…

Закончил разговор, отхлебнул чаю.

– Итак, – сказал он, улыбнувшись женщине.

Итак, она снова рассказала этому молодому офицеру всю историю своих бедствий. Для женщины в двадцать семь лет это слишком богатый перечень. Но выражение лица капитан-лейтенанта Плетнева не менялось – он по-прежнему смотрел на Аглаю с веселым, почти лукавым прищуром.

– Вот, пожалуй, и все, – закончила Аглая со вздохом.

Ничего не отвечая, Плетнев нажал кнопку звонка, упрятанного где-то снизу стола, и скоро в кабинет вошел еще один офицер. Такой же молодой и такой же, казалось, беспечный. Коротко переговорив с ним, Плетнев сказал:

– Это… ты знаешь…

Аглая внутренне напряглась, готовая ко всему.

– Это… Ярцев!. – тихо досказал капитан-лейтенант, и офицер согласно кивнул ему головой:

– Да, это из его отряда.

– Он где сейчас – в Мурмашах?

– Нет. Он после Зандер-фиорда… ты же понимаешь!

– А-а-а. Все ясно.

– И притом, что он скажет?

– Он скажет больше нас…

Покидая кабинет, незнакомый офицер как-то особенно внимательно посмотрел в лицо женщине. Аглая снова повернулась к Плетневу:

– Ну?

– Вам придется немного обождать, – медленно выговорил капитан-лейтенант. – Сейчас мы ничего не можем сказать вам о судьбе вашего супруга. Не можем, даже если бы и хотели.

– Скажите – он жив?

– Мы все живы до поры до времени.

– Вы что-то скрываете от меня.

– Скрываю только его местонахождение.

– Но он живой?

– Вы ведь еще не получили уведомления о гибели.

– Так что же с ним? Вы его прячете от меня.

– Упаси меня бог! Зачем бы я стал его прятать?

– Скажите хоть – когда я его увижу?

– Голубушка, он мне тоже позарез нужен. Больше, может быть, нежели вам!

– Так как же дальше?

– А что – дальше?

– Что же мне теперь делать?

– Как что? Идите домой. Когда будет надо, мы вас позовем. Волноваться пока нет причины…

Аглая направилась к двери, но у порога остановилась.

– Простите, – сказала она, – а кто такой Ярцев?

Плетнев весело рассмеялся, ответил же серьезно:

– Ярцев – это школьный учитель. Он учил детишек немецкому языку. А сейчас, временно, он лейтенант Советской Армии… Вас это устраивает?

Аглая уже ничему не верила. Ярцев вдруг представился ей окруженным каким-то ореолом тайны, и в страшную сферу этой таинственности невольно попадал и он – ее муж, отец ее ребенка.

– Хорошо, – сказала она. – До свиданья!

Женщина вышла на улицу, посмотрела на хмурое небо и повторила извечный вопрос:

– Где же он?..

Вчерашней ночью из концлагеря в Эльвебаккене бежали двенадцать русских военнопленных. Они убежали, сделав подкоп, и скрылись в тундровых просторах. На поиски их была брошена авиация. И в этот день, вдалеке от воздушных коммуникаций, пролетал над Лапландской тундрой одинокий самолет, который вели два немца.

Один из них, прожженный вояка, заматерелый в опасностях оберст Штюрмер, имел личный подарок от Геринга – две пластины броневой стали, чтобы закрыться от пуль и осколков. Под крылом его «мессершмитта» пронеслись в огне и дыму пожарищ многие страны Европы, – Штюрмера уже трудно было чем-нибудь удивить.

А другой пилот, еще совсем молодой юнец, Эгельгайф, только что выпущенный из геринговского инкубатора фашистских птенцов, едва-едва успел приобщиться к небу. Эта плоская и нелюдимая земля Лапландия, над которой он скользил сейчас в высоте, была первой землей в его жизни, над которой ему велели лететь как победителю…

– Ил-2, – поучал своего питомца Штюрмер, – вот этой машины ты опасайся. «Спитфайер» страшен на разворотах, ты ему тоже не открывай бортов…

– Я этого не боюсь, погибну как надо, – отвечал молокосос. – Я вот только пике боюсь. У нас в школе таких страхов наговорили! И никогда еще не пробовал…

– Сейчас попробуешь, сынок, – сказал Штюрмер и показал через стекло кабины куда-то вниз. – Видишь, костер горит в тундре?

– Вижу…

– Это наверняка дезертир греет свои кости. Разворачивай машину, ложись на левое крыло. Выдвигай подкрыльные решетки. Если хочешь, включи плановый фотоаппарат…

– Мне? – испугался гитлеровский сопляк.

– Давай, давай, сынок! Со мной ничего не бойся…

Молокосос, посинев лицом, швырнул машину в затяжное пике. На черте прицела висела перед ним рыжая точка костра, земля грозно ринулась навстречу машине. Штюрмер стиснул в ладони рукоять бомбового залпа, подбадривал:

– Давай, давай, детка! Ниже, ниже… Видишь, он уже бежит прочь! Ага, мерзавец! Сейчас мы тебя так раскидаем по тундре, что не соберет никакой часовщик!..

Машина, хрустя и содрогаясь от напряжения, выползала из затяжного пике. Бомбы глухо рванули под ней скалистую землю. Костер разбросало в стороны, и сверху было отчетливо видно, как крохотная фигурка обезумевшего от ужаса человека мечется среди расщелин и камней, спасаясь бегством.

– Переходи на бреющий, – впадая в азарт охотника, приказал Штюрмер. – Он далеко не уйдет. Учись стрелять, сынок, по живой мишени! Это – лучший вид спорта…

Огненные трассы настигали человека, скрещивались перед ним, разрубали землю. Человек то пропадал среди черных скалистых нагромождений, то выбегал на снежную равнину.

– А я не думал, что это так забавно! – признался сопляк.

– Еще не такое увидишь, сынок…

Юнец, однако, стрелять не умел, и скоро фигура человека затерялась где-то среди камней.

– Ну как? – спросил его ас. – Тебе понравилось?

– Очень. Завтра же напишу об этом своей маме…

А человек, загнанный и затравленный воздушным зверем, лежал в тесной расщелине и не дышал, а почти хрипел от напряжения той борьбы, которую ему пришлось выдержать. Казалось, он не надышится никогда. Казалось, грудь его сейчас лопнет. Но вот он посмотрел вслед улетавшему самолету и медленно поднялся на ноги.

– Опять не вышло! – сказал он, и даже не улыбка, а какая-то животная гримаса довольства собой, своей силой и удачливостью исказила его черное, заросшее густой бородой лицо…

Если бы Аглая увидела сейчас этого человека, она бы не признала в нем своего мужа. «Где он?» – спрашивала она себя, шагая по улицам Мурманска.

Негоцианты

Жить среди людей и не иметь неприятностей – это почти невозможно. Но неприятности Пеклеванного с рапортом, поданным контр-адмиралу Сайманову, конечно, не ограничились одной лишь резолюцией: «Отказать». Этот рапорт очутился у командира «Аскольда». Рябинин показал его Самарову.

– Это верно, – сказал он, – что у моего помощника нет любви к нашему кораблю, вот и доказательство…

Пеклеванного Самаров нашел на палубе. У борта патрульного судна качался пузатый катер под парусиновым капотом, прибывший с транспортов за свежим хлебом, и лейтенант руководил погрузкой.

– Добро, добро, – нетерпеливо отмахнулся он от Самарова, понимая, что никаких особых служебных дел у него с замполитом быть не может. – Вот сейчас догрузим хлеб, и приду…

Артем пробыл на палубе, пока катер не отошел от борта, и только тогда отправился в свою каюту. И, шагая вдоль подковы кормового коридора, он вдруг разом понял, о чем сейчас будет вести разговор. Понял и, распахнув дверь, опередил вопросы:

– Вас, очевидно, интересует, почему я подал рапорт о списании с «Аскольда» на бригаду миноносцев?

Здесь же была и Варенька Китежева, и это было неприятно Пеклеванному. «Ну ладно, Самаров, а ей-то что? Вот уж эти женщины! Если увидят дырку, то им обязательно надо быть затычкой…»

– Да, товарищ лейтенант, – ответил Самаров, – нас это не только интересует, но и тревожит.

– Благодарю за повышенный интерес к моей особе, но тревожитесь вы напрасно…

Самаров неожиданно крикнул:

– Да мы плевать хотели на твою особу! Нам не твоя особа нужна, а служба! Понял ли ты, помазанник божий?

Варенька фыркнула:

– Вот уйдете с «Аскольда», и мы будем говорить: «В бозе почивший…»

– Если вы решили разлаяться со мной, – сказал Артем, – то лаяться я тоже умею. И ничуть не хуже вашего. Давайте говорить спокойно.

– Вы правы, – снова переходя на уважительный тон, отозвался Олег Владимирович. – Видите ли, мы, вся команда «Аскольда», очень вам благодарны. Вы научили нас обращаться с оружием, заставили ценить каждую секунду времени, сделали нас дисциплинированными людьми. Но вы считаете, очевидно, зазорным служить на «Аскольде» дальше? Что ж, вы, наверное, просто забываете, что мы все делаем одно и то же дело. И миноносец, и наш бывший траулер плавают ведь под одним флагом – под советским флагом! Я не понимаю, чего вам не хватает? Или, может быть, пушек? Или кормят вас здесь не так, как вам хотелось бы?

Он посмотрел в иллюминатор. За выпуклым толстым стеклом, по которому сбегали крупные капли воды, виднелся круглый клочок сизой, взъерошенной ветром поверхности бухты, а в отдалении – тяжелые, заякоренные корабли.

– Вот и сегодня, – закончил Самаров, – мы начнем конвоирование союзных транспортов. За границей нас знают плохо. Совсем не знают. Сплошные небылицы! Русскому человеку достается, не в пример другим. Через каждые десять-двадцать лет ему кровь пускают. А он – не озверел, не ожесточился, как иные народы. Все так же красив и благороден. И мужествен, как никто… Разве же не почетно нам с вами доказать это еще раз? Вот видите, лейтенант, стоят транспорты. Ждут. Надеются, что мы не подгадим…

Варенька передернула плечами, сказала:

– Что вы, Олег Владимирович! Это же ведь сплошные серые будни! А лейтенанта Пеклеванного совсем не устраивает патрульная служба, которая, по его же словам, наводит на него тоску и уныние…

Ну, это было уж слишком! Артем не вытерпел и прервал ее:

– Я окончил военно-морское училище и чувствую, что буду гораздо полезнее в другом месте!

– Не вижу, что вы окончили советское училище.

– Это почему же?

– А по вашим словам.

– Не понимаю! Объясните.

Самаров прошелся вдоль каюты, улыбнулся Пеклеванному: мол, вот как тебя!

– А что, на миноносцах-то особая каста? Вы думаете, если попадете на эсминец – там будут другие люди? Нет, люди везде одни… А вы, доктор, перегнули палку. Конечно, военная служба – это не мягкое кресло, в котором можно развалиться, как твоя душа пожелает…

– Да бросьте вы мне политинформацию читать, не маленький! – резко выкрикнул Пеклеванный. – Я не легкой службы ищу! Любой сведущий человек знает, что уж где-где, а на миноносцах самая тревожная жизнь…

И, хлопнув дверью, вышел. В люке трапа показались рыжие бахилы командира. Рябинин спрыгнул на палубу, не держась за поручни, – на корабле капитан умел сочетать медвежью угловатость с ловкостью юнги.

– Помощник, вы сейчас свободны?

– Так точно, товарищ командир.

– Я по-английски скверно разумею, – застенчиво сказал Рябинин. – Жена сколько со мной ни билась, а кроме как «ай эм дринк виски» или «ай эм смокинг», я больше ничего не запомнил. Пойти на транспорт для переговоров придется вам. Так что поговорите с английскими капитанами «о Шиллере, о славе, о любви…».

Рябинин улыбнулся. Артем понял, что у командира хорошее настроение, и отнес это за счет каких-либо приятных вестей, потому что знал: Рябинин почти никогда не пил вина ни в море, ни на рейде, ни на якоре, только на берегу.

– Каковы условия переговоров? – спросил Артем.

– Время выхода в океан через час.

– Обстановка на море?

– Около Канина Носа замечена активность немецких подлодок. Об остальных кораблях сведений не имеется. Так и передайте союзникам.

– Скорость?

– Не менее десяти узлов.

– Английский сигнальщик нужен?

– Да. Захватите одного парня.

– Добро! Сейчас отправляюсь. Есть новости?

Рябинин спрятал улыбку, набил трубку и заговорил, называя помощника на «ты», – их отношения окончательно еще не установились, и он иногда путал «ты» и «вы».

– Понимаешь, шифровку только что получил. Оказывается, та субмарина, которую мы считаем потопленной, доплелась до гавани Лиинахамари.

– Как же так? Мы своими глазами видели…

– Значит, недоколотили, – оборвал его Прохор Николаевич. – Слишком понадеялись на себя… Герои! Черта с два! Попался враг, значит, бей до конца, не оставляй полуживого, а то покойники иногда встают и в спину стреляют…

Через несколько минут катер доставил Пеклеванного на транспорт «Грейс». Английские матросы ловко приняли швартовы. Говорили они по-английски, но ругались по-русски и даже без акцента.

У трапа, под большой судовой рындой, стоял часовой с карабином. Мохнатая, шерстью наружу, куртка была распахнута, обнажая грудь, на которой виднелась татуировка: матрос, ухватившись за обломок корабля, вздымается на крутой волне, а внизу надпись по-английски: «Боже, храни моряка!»

Часовой, вызвав звонком начальство, шепотом предложил Пеклеванному купить зажигалку. Артем отказался. Тогда матрос вынул пакетик сульфидина. Артем, взглянув на часы, сказал часовому:

– Пора отбивать склянки.

– Сэнк ю, сэр, – разочарованно ответил тот и, перевернув песочные часы, ударил в позеленевшую от окиси рынду.

Пеклеванный смотрел, как сухой перемолотый песок тонкой струйкой сыплется из узкой стеклянной воронки. Песок едва-едва позолотил донышко часов, когда на палубе раздалось мягкое шлепанье каучуковых подошв. Это шел суперкарго транспорта – помощник капитана по грузообороту, высокий молодцеватый старик в рыжем свитере.

Сопровождая Пеклеванного по корабельным закоулкам, он не переставая объяснял, что, имея дело с капитанами транспортов, русский офицер будет иметь теперь дело с солидной пароходной компанией, которая до войны конкурировала даже с компаниями «мирового извозчика», то есть Норвегии. Еще супекарго сказал, что капитан «Грейса» является почетным и потомственным членом общества торговли с Россией, которые было учреждено в Англии после возвращения на родину Ричарда Ченслера, когда на Руси правил царь Иоанн Грозный. Таким образом, Пеклеванному придется иметь дело с самыми сливками древнего английского негоциантства.

В довершение всего суперкарго предложил купить у него шелковые платья.

– У вас, такого молодого, очевидно, есть леди, – добавил он, – а шелк очень хороший – сатен-тюрк, почти атлас…

«Интересно, чем же торгуют здесь?» – думал Артем, остановившись перед капитанской каютой. Одернув китель, он постучал три раза, и из-за двери послышалось: «Кам ин!» Лейтенант перешагнул через высокий комингс – и сразу попал в какой-то другой, необычайный для него мир.

Под потолком качалась бамбуковая клетка с черным мадагаскарским попугаем. С переборок на Артема смотрели миловидные акварельные девушки с головками, склоненными набок, точно увядающие цветы. На бархатных подушках дивана вышитые шелком тигры спускались к водопою. Вдоль каюты тянулся стеклянный шкаф, заставленный толстыми книгами.

Английские капитаны пили пиво из больших белых кружек, расписанных мягкими пейзажами Шотландии. В ответ на приветствие Пеклеванного они привстали разом и немного склонили головы:

– Хау ду ю ду?

Артем представился по-английски:

– Старший офицер патрульного судна «Аскольд» – лейтенант Пеклеванный.

Англичане закивали головами.

– Капитан танкера «Фриг» – Шеддой, – отрекомендовался один из них.

Он был толст, лысоват, на его животе китель висел складками. Он напоминал одного из тех многих английских капитанов, которые весь свой век бороздят океаны, свозя к «владычице морей» ворвань, каучук, австралийскую шерсть, страусовые перья, индийский перламутр и пухлые греческие губки.

Другой капитан, высокий и бледный, пожал руку и проговорил:

– Капитан флота его королевского величества – Тепрель Мюр.

Он сидел на раскладном стуле в спортивных бриджах и розовой безрукавке. На его длинном мизинце ослепительно сверкал перстень. Под холеной кожей при малейшем движении играли выпуклые мышцы спортсмена.

Разговор начали издалека. Капитан «Грейса», заметив, что русский офицер остановил взгляд на его книгах, легко встал и подошел к шкафу.

– Это моя гордость, – сказал он, – коллекция библий. Всего сто двадцать три штуки. Среди них одна – вот эта! – Мюр ловко подбросил увесистую книгу. – Это еще та самая – библия, которой сам Кромвель бил по головам левеллеров в парламенте.

– О да! – подхватил толстый Шелдон. – Ради этого стоило изменить курс, чтобы немецкие субмарины не отправили нас на дно. Мы прибыли в Россию с грузом свиной тушенки, сульфидина и дамской одежды. Кроме того, мистер Тепрель Мюр, являющийся наследником одного значительного лица нашей страны, закупает для своего акционерного общества ваш лес. На обратном пути, чем брать для балласта морской песок или гальку, Тепрель Мюр берет лес…

Мюр, закурив длинную тонкую сигарету, спокойно кидал попугаю шоколадные зерна.

– Россия, – бодро вступил он в разговор, – всегда славилась хорошим лесом. У нас в колониях растут бакаут, тек, сандал, черное дерево, у янки – пичпайн, но русская сосна и пихта особенно ценятся у нас. Нам нельзя без древесины. На один только номер газеты «Таймс» уходит более двенадцати тысяч бревен.

Кивком головы он разрешил говорить Шелдону.

– Мистер Мюр, – говорил капитан «Фрига», – выражает глубокую надежду, что его лес, закупленный в Архангельске, будет в полной сохранности. Адмиралтейство предлагало нам идти под конвоем британского корвета «Ричард Львиное Сердце», но глубокоуважаемый мистер Мюр отказался, так как русские корабли наиболее знакомы с районом плавания и весьма решительны в действиях, предпринимаемых против нашего общего противника… если только он встретится на курсе…

Пеклеванный сказал:

– Я очень рад слышать лестные отзывы о моряках моей нации. – И, посмотрев на часы, тут же спросил: – Когда вы предполагаете сниматься с якоря?

– Это как будет угодно русскому офицеру, – мягко ответил Шелдон.

«Ну, тем лучше», – решил Артем и сказал:

– Штабу угодно, чтобы мы вышли сейчас. Ваши корабли готовы к выходу в море?

– Давно готовы, – ответил Мюр. – Мы здесь околели от тоски.

– Так вот, снимайтесь с якорей по сигналу с «Аскольда»… Кстати, на время похода вам придется передать в наше распоряжение сигнальщика. Сегодня вечером мы уже будем у Канина Носа. Здесь замечены немецкие подлодки, но запас глубинных бомб на «Аскольде» достаточный.

Мюр крикнул в переговорную трубку:

– Мальчик, карту и кофе! Живо!..

Попугай, просунув сквозь прутья решетки свою клювас-тую голову, раскатисто произнес:

– Карррту… каррту… – И вдруг выругался: – Джиги!

– В районе каниноносском, – продолжал Артем, – придется идти на максимальных оборотах, не менее десяти узлов, чтобы до наступления темноты миновать это опасное место.

Вбежал запыхавшийся служка-бой с кофейником на подносе и картой. С любопытством посматривая на Пеклеванного, мальчик разлил кофе по чашкам, разложил на столе карту. Мюр долго изучал район предстоящего плавания, и его розовое тело постепенно покрывалось мурашками.

– Но, – отчеканил он и встал, – мы не гарантированы от встреч с более крупными кораблями противника.

– Вы правы, – ответил Артем, – в морской войне никогда нет точной гарантии. Но на палубе «Аскольда» стоят два орудия, на вашем транспорте – два, на танкере – тоже, это не считая эрликонов и пулеметов. Так? Следовательно, есть на этот раз точная гарантия отбиться от противника.

Капитан «Грейса» молчал. Вместо него ответил Шелдон:

– Мистер Тепрель Мюр не хочет идти в море. Лес стоит по теперешним временам дорого, и к тому же сто двадцать три библии…

– Тогда, – сказал Пеклеванный, – «Аскольд» уходит в море, а вы пойдете уже под охраной корвета «Ричард Львиное Сердце».

Лица капитанов сделались кислыми. Транспорты союзников теряли больше половины своего состава, если их вели свои же военные суда. Зато когда их охраняли русские патрули, потопленных кораблей, особенно после 1942 года, почти не было. Это знали все, прощаясь с мужьями, желая им одного: скорой встречи с русскими кораблями.

Мюр глубоко затянулся дымом и наконец сказал:

– Я, как турист и спортсмен, уважаю риск. Мы снимаемся с якорей сейчас…

Уходя, Пеклеванный по старой морской традиции пожелал капитанам фут чистой воды под киль каждого транспорта, и этим пожеланием он исполнил святое требование морской вежливости…