Текст книги "Мальчики с бантиками"
Автор книги: Валентин Пикуль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Мы радуемся другому, – признались юнги…
Звонок – и с чемоданчиком в руке мичман явился в класс рулевых. Обыкновенный мичман, каких много на флоте. Только маленького роста. Да на левом рукаве кителя два золотых шеврона, означающих десять лет службы сверх срока. Что было неприятным в Сайгине, так это сладенькая улыбочка. Впрочем, юнги уже понимали, что внешность человека бывает обманчивой. Вон Аграмов – уж каким страшилой показался на первых порах, а теперь они в нем души не чают.
Сайгин действовал молча. Покопался в своем чемодане, и в руках его вдруг оказался волчок. Самый обычный детский волчок из игрушечного магазина. Не спеша мичман поместил чемодан под стол и – улыбка! улыбка! улыбка! – раскрутил волчок на плоскости стола. Юнги смотрели, как вращается игрушка, и ничего не понимали. Ведь Сайгин им еще и слова не сказал. Похоже было, что мичман просто решил поиграть немного…
Наконец мичман произнес:
– Оп! – и линейкой подсек волчок снизу.
Теперь волчок вертелся на самом конце линейки, и Сайгин обошел с ним весь класс, продолжая улыбаться. Раздалось:
– Оп! – и с линейки волчок перепрыгнул на подоконник…
Вращение его угасло, а мичман перестал улыбаться.
– Всем вам знакома эта игрушка, – заговорил он. – Между тем великий Леонард Эйлер уже относился к волчку с большим почтением. Он подозревал, что в волчке скрыта загадка, но… какая? Если бы волчок был только игрушкой, то его свойства не стали бы изучать такие корифеи науки, как Софья Ковалевская, академик князь Голицын, кораблестроитель Крылов и отец русского воздухоплавания Жуковский. Советую вам забыть об игрушке… Сейчас перед вами откроется окно в новый мир.
Сайгин подтянул рукава, словно фокусник на эстраде, и снова сунулся носом в свой волшебный чемоданчик. Он извлек оттуда блещущее никелем сооружение. В системе кардановых колец покоился волчок – только массивный, на шарикоподшипниках.
– Карданов подвес вам уже знаком. Именно благодаря ему ось волчка вращается в любом направлении, а сам волчок как бы подвешен в свободном пространстве. Поэтому он и перестал быть игрушкой, а превратился в особый прибор, название которому – гироскоп… Вот вы – все равно, кто из вас – подойдите!
Артюхов шагнул к гироскопу. Мичман велел ему:
– Надавите на любой конец оси слева направо.
Федя тихонько толкнул гироскоп по горизонтали.
– Теперь ткните его снизу вверх… смелее!
Артюхов выполнил приказание.
– Вы убедились, что гироскоп охотно вам подчиняется?
– Да, – кивнул Федя. – Отлично убедился.
– Тогда садитесь на место.
Сайгин достал из кармана длинный тонкий шнурок.
– Сейчас мы заставим этот гироскоп работать.
Он продел шнурок в отверстие на оси гироскопа и во всю длину намотал его на ось. Потом взялся за кончик шнурка, притих, напрягаясь перед рывком, и сильно дернул шнурок на себя. Гироскоп стремительно вошел во вращение, класс наполнился ровным ноющим звуком. Сайгин спрятал шнурок в карман.
– Гироскоп работает, – сказал он, опять сладко улыбаясь. – Обратите внимание, сейчас его ось глядит вон в тот угол класса. Представьте себе, что он вращается час, два, три, четыре часа… Куда, по вашему мнению, будет направлена ось гироскопа, скажем, часов эдак через пять-шесть?
Никто не знал. Послышались предположения:
– Туда же… в угол.
– Неправда! – вдруг крикнул Сайгин. – Через пять-шесть часов постоянного вращения гироскоп направит свою ось вот в это окно.
Единый вздох удивления юнг.
– А все просто, – ошарашил их мичман. – Вы совсем забыли о Земле! Гироскоп сохранит свое положение в пространстве неизменным. Но Земля-то ведь за это время совершит оборот. За двадцать четыре часа работы гироскоп обведет своей осью всю комнату и через сутки уставится опять в этот угол… Вы меня поняли?
Вращалась планета, и как бы независимо от нее крутился гироскоп. Сайгин рукою остановил его движение. Ротор сразу ожил. Чередуясь в блеске никеля, замелькали его кардановы кольца, обнимающие гироскоп, уже отдыхающий от быстрого бега.
– Откройте тетради. Запишите крупными буквами. Слово в слово, как я вам скажу. Диктую: ОСЬ СВОБОДНО ПОДВЕШЕННОГО ГИРОСКОПА СОХРАНЯЕТ В МИРОВОМ ПРОСТРАНСТВЕ НЕИЗМЕННОЕ НАПРАВЛЕНИЕ… Вот это и есть первое, самое значимое правило гироскопа!
Шнурком он раскрутил гироскоп еще сильнее.
– Меня, – сказал мичман, – не удивляет, когда ребята катаются на велосипедах, сняв руки с руля. По сути дела, колеса велосипеда есть такой же гироскоп. Снаряду, летящему во врага, нарезы в стволе орудия придают вращательное движение – вот вам еще один гироскоп! Торпеда знаменитой лунинской подлодки, поразившая гитлеровский флагман «Тирпитц», управлялась в своем стремлении под водой прибором Обри – вот еще один гироскоп! Перед войной в нашей стране проводились опыты по созданию однорельсового пути и одноколесного вагона – в основу положен принцип гироскопа! Океанские лайнеры не боятся шторма – любую их качку успокаивают гигантские роторы гироскопов… По сути дела, – заключил Сайгин, – мы с вами живем в окружении гироскопов, сами того не подозревая. Мало того, наша планета Земля, населенная мыслящими существами, тоже является гироскопом, заключенным в мировом пространстве гироскопических галактик. Разве это не прекрасно?
Гироскоп перед мичманом еще вращался.
– Вот ты… Как тебя зовут?
Савку сдернуло со скамьи навстречу учителю-волшебнику.
– Подойди сюда… Артюхов уже убедил вас, что в спокойном состоянии ось гироскопа покорно подчиняется внешней силе. Теперь попросим юнгу Огурцова поставить опыт на работающем гироскопе. Дави на ось в любом направлении, – сказал мичман.
Кончиком карандаша Савка едва тронул ось, и вдруг гироскоп рванулся в другую сторону. Савка направил усилие точно сверху вниз. Но гироскоп, сердито воя, развернул свою ось по горизонту. Савка стал нажимать слева направо – тогда ротор вдруг полез осью куда-то кверху, строптивый и непокорный.
– Садись! – велел мичман Савке. – Как видите, волчок не так уж прост. Он не подчиняется той силе, которая к нему извне прикладывается. Вот и родилось второе правило гироскопа… Запишите и подчеркните: ЕСЛИ К ОСИ СВОБОДНОГО ГИРОСКОПА В РАБОТАЮЩЕМ СОСТОЯНИИ ПРИЛОЖИТЬ ВНЕШНЮЮ СИЛУ, ТО ОСЬ ЕГО ПОСЛЕДУЕТ НЕ В НАПРАВЛЕНИИ ПРИЛОЖЕННОЙ СИЛЫ, А В ПЕРПЕНДИКУЛЯРНОМ НАПРАВЛЕНИИ. Эти два правила знать твердо, иначе никогда не поймете дальнейшего…
Совсем некстати прозвенел звонок на перерыв.
– Десять минут отдыха, – сказал Сайгин, – после чего мы перейдем к главному, без чего современный флот не способен сражаться.
В коридоре юнги делились:
– Ну вот! О баранке теперь и речи быть не может.
– Понимаешь, – волновался Поскочин, – здесь что-то есть. Тут заключена тайна. Я чувствую, что мичман куда-то клонит.
– Я тоже подозреваю, – согласился Джек Баранов. – Еще не знаю, что будет, но уверен, что что-то будет…
Финикин вставил в общий разговор свое веское слово:
– Ведь сказали же: рулевым это можно знать, а можно и не знать. Только бы поменьше слов иностранных…
Из боцманского класса к ним подошел Синяков:
– Привет извозчикам! – и попросил басом: – Нет ли чинарика какого курнуть? Сейчас опять двояк схватил по такелажу.
Курева ни у кого не было.
– Во нищета! – обозлился Витька, явно страдая. – Курить хочу – спасу нет. Сколько на флоте прослужил, а половину всей службы только тем и занимался, что сшибал чинарики разные…
После перерыва Сайгин взял быка за рога:
– Свойство гироскопа перпендикулярно уклоняться от направления силы носит в науке название прецессии. Представьте себе, что мы имеем гироскоп, работающий постоянно. И так же постоянно будет воздействовать на него внешняя сила. Гироскоп способен работать без остановки, если вращать его электричеством, а не шнурком, как это делал я. Постоянная внешняя сила у нас тоже имеется в запасе с избытком. Это – земное притяжение!..
Не все юнги поняли Сайгина, и мичман пояснил:
– Если к гироскопу подвесить маятник (проще говоря, груз), то маятник, испытывая на себе силу земного притяжения, станет постоянно воздействовать на гироскоп. Не забывайте о притяжении Земли! Совместите эту силу притяжения с двумя правилами гироскопа, которые я велел вам записать в тетради… Ну?
Класс молчал, завороженный. Сайгин неслышной походкой двигался между юнгами, давая им время подумать самим.
– Кто понял, что произойдет? – спросил он.
Нет! Юнги еще не понимали, но они упорно думали.
– Маятник, – сказал Сайгин, помогая им мыслить, – можно ведь сделать из двух сообщающихся сосудов, наполненных какой-либо тяжелой жидкостью… например, ртутью! Она переливается в сосудах, которые стремятся занять положение в зависимости от земного притяжения. А при этом вес ртути постоянно воздействует на ось гироскопа. Земля вращается, гироскоп тоже… Движение оси гироскопа перпендикулярно! Неужели еще не догадались, что произойдет?
Сайгин нарисовал на доске земной шар. Повесил в пространстве роторы гироскопов. Обозначил притяжение Земли, а к гироскопам условно прикрепил маятники – сосуды с переливающейся в них ртутью.
Остановился перед Огурцовым.
– Подумай, – сказал Сайгин, заглядывая Савке в глаза. – Ну, представь себе эту картину… проанализируй все с самого начала.
Савка зажмурился. Гироскоп вращался. Маслянистая ртуть неслышно переливалась в сосудах. Не покоряясь этой силе, ось гироскопа разворачивалась в перпендикулярном направлении и ползла… выше, выше, выше!
В жизни каждого человека бывают моменты некоего озарения, и нечто подобное испытал сейчас Огурцов. От неожиданности он даже вскрикнул:
– Я понял… понял от начала и до конца!
Сайгин остановил гироскоп, и в классе наступила тишина.
– Теперь расскажи нам, что ты понял…
Савка заговорил. Гироскоп уже превратился в ГИРОКОМПАС. Ртуть текла по трубкам, Земля воздействовала на нее, и вот ось гироскопа, противодействуя силе притяжения, стала взбираться… выше, выше, выше – к полюсу! Это и был ИСТИННЫЙ МЕРИДИАН. Теперь ничто не мешало гирокомпасу – он ведь не подвластен магнитным искажениям, ему не вредит никакое корабельное железо. Установи свою ось в истинном меридиане, гирокомпас давал кораблям ИСТИННЫЙ КУРС.
– Без угла склонения! Без угла девиации!
Класс ожил. Задвигался, Зашелестел.
– Вот это ловко, – произнес Поскочин, переживая. – Как все это сложно. И одновременно просто… Неужели без девиации?
Улыбка растаяла на губах Сайгина:
– Девиация у гирокомпасов есть тоже, но она, возникая при сильной качке, совсем незначительна. Современная война на море невозможна без гирокомпасов! Из лекции капитан-лейтенанта Симонова вы уже знаете, сколь капризен магнитный компас. А гирокомпас, дающий кораблям истинный курс, можно укрыть от осколков внутри отсеков. Под защитой брони он и стоит, называемый «маткой», словно царственная пчела в улье. От матки бегут провода на репитеры, отражающие на своих датчиках истинный курс. Практически число репитеров неограниченно. Но гирокомпас не сразу приходит в меридиан (нужно четыре часа, пока его ось не отыщет истинный норд). Магнитный же действует все время. Гирокомпас питается от судового тока, при разрушении энергосистемы он замирает. Это страшно, когда корабль лишится гирокомпаса, от которого зависима и стрельба артиллерии… Две различные системы гирокомпасов – «Сперри» и «Аншютца» – вошли в научный обиход под именами их создателей. Поэтому штурманские электрики зовутся по-разному – сперристы или аншютисты.
– А кем были вы на корабле? – спросили юнги.
– Вообще-то я аншютист, но умею работать и на гирокомпасах «Сперри». Шестнадцать лет жизни я посвятил службе гирокомпасам и благодарен флоту за такую чудесную профессию…
После занятий Савка Огурцов подошел к Сайгину:
– Не дадите ли почитать что-либо о гирокомпасах?
– Я бы дал. Да боюсь отпугнуть. Там ведь формулы.
– А я как-нибудь… посижу. Подумаю сам.
Мичман завел юнгу в боковую комнатушку учебного корпуса, которая примыкала к церкви Одигитрии; тут были свалены ящики с приборами. Порылся в столе, достал книгу.
– Вот, почитай Михайлова, нашего моряка-ученого.
– Спасибо. А подчеркивать можно?
– Что хочешь делай. Я дарю ее тебе. А вечерком навести меня.
– С удовольствием. А что будем делать?
– Будем монтировать схему гироскопа. Увидишь матку, самую настоящую. Только не увлекайся – тебе быть рулевым!
Не знал тогда мичман Сайгин, что его ученик уже отравлен ядом. Самым сладким ядом – отравой познания. Савка в эту ночь спал плохо. Сверкающие никелем гироскопы, ровно жужжа, вращались над его койкой, ртуть переливалась из сосуда в сосуд, и оси гирокомпасов – эти колдовские оси! – сами собой искали и находили истинный меридиан… Позже, став намного старше, он говорил о мичмане Сайгине:
– Это был змий-искуситель. С эдакой бесовской улыбочкой. Что он сделал со мной. Весь мир обратился для меня в гироскоп!
ХРОНИКА TACCС, ДЕКАБРЬ 1942 ГОДА:
4 – в Магнитогорске зажжена крупнейшая в Европе новая домна объемом в 1340 куб. м.
13 – сообщение Совинформбюро о трофеях советских войск и потерях противника под Сталинградом. Взято в плен 72 400 вражеских солдат и офицеров, убито более 94 000.
16 – объявлено, что в Афинах умерло от голода 100 000 человек и что в Греции против оккупантов ведут борьбу 30 000 партизан.
22 – советские войска в районе среднего Дона продолжают успешно развивать наступление, преследуя отходящие в беспорядке разбитые немецко-фашистские войска.
27 – английский король выступил по радио с обращением к народу Англии. «Армия Советского Союза нанесла противнику потрясающие удары, действие которых на физическое и моральное состояние германского народа трудно измерить».
28 – советские войско южнее Сталинграда продолжали успешно развивать наступление.
Близился год решающих побед – 1943 год, в котором юнгам уже предстоит сражаться за Родину.
Зимний день на Соловках краток, зато хорошо спится юнгам под сполохами полярного сияния… Зима, зима. До самой трубы завалило кубрики снегом – тепло и уютно под глубоким снежным одеялом. Выбежишь утром в одной тельняшке (плевать, что Полярный круг рядом!), припустишь километра три по большаку, и так славно потом вернуться в жилище, ставшее уже родным.
Началась негласная борьба юнг за первенство в учебе. Никто не желал плестись в хвосте – «на шкентеле», как говорят моряки. Велась отчаянная борьба за каждую пятерку. Савке пришлось немало потягаться, ибо соперники обнаружились опасные – Коля Поскочин, Джек Баранов, да и Федя Артюхов из троечников перепрыгнул в прочные четверочники, наступал на пятки отличникам. Поскочин, правда, давал в учебе перебои. Увлекался посторонним. Обложится книгами, забыв обо всем на свете, и запустит занятия. Недавно он «заболел» Рембрандтом; вызывался на погрузку хлеба, в страшную стужу его мотало на грузовике до пекарен Кремля, зато из библиотеки гарнизона привозил книги, каких не достать в Савватьеве. Кончилось это увлечение тем, что в простенке между нарами Поскочин приколотил репродукцию с рембрандтовской «Данаи», Россомаха отнесся к ней с подозрением:
– Что это? Никак раздетая? И не стыдно ей?
– Древний мир вообще не стыдился наготы.
– Ты уверен? Ну, ладно. Пускай висит… до лейтенанта!
Лейтенант Кравцов к Рембрандту относился с почтением.
– Но голых вешать в кубрике никак нельзя.
– Она же не голая, товарищ лейтенант, с чего вы взяли?
– Поскочин, я ведь не слепой.
– Голые бывают в бане. А в искусстве, товарищ лейтенант, бывают только обнаженные… Большая разница!
Кравцов отодрал «Данаю» от стенки и утащил к себе.
– Ты лучше не спорь, – сказал он Коле. – Может, она и обнаженная. Но как бы не нагорело нам от политотдела.
Вокруг зима. Тишь, глухомань. Под лютым морозом в полное безветрие не колыхнется елка, ни одна искорка не упадет с ее ветвей. Письма от мам летают к юнгам самолетом. Юнги никуда не летают, Сидят и зубрят. В роте радистов живет тюлень – еще молодой, его держат в корыте. Хозяйственные боцмана завели себе кота; каждый вечер идет перепалка из-за того, с кем Васька будет спать. Рулевые животными не обжились. Но зато рота Кравцова держит первое место в Школе по чистоте и порядку. В самом деле, дома таких полов не бывает. Уронил кусок хлеба – подними и ешь: ни пылинки. Русский моряк славится чистоплотностью, а палуба на флоте священна.
Новые кинофильмы доставлялись в Савватьево редко, зрелищами юнг не баловали. Напряжение страны познавалось по сводкам Информбюро и на политзанятиях: от юнг требовали знания военного и политического положения в мире. Иногда по вечерам далекая Москва транслировала на Соловки отличные концерты. Над святыми озерами, над усопшими в древности скитами, над землянками юнг разливалась бравурная хабанера Бизе, звучала патетическая Арагонская хота Глинки, печали и восторги жизни пробуждал гениальный Чайковский… Музыка обретала особую красоту.
– Вот ведь как! – говорили юнги. – Плевать я раньше хотел на эту музыку. А сейчас она всю душу переворачивает, даже непонятно: что со мною? Слезы сами выжимаются…
В клубе юнг появилась самодеятельность – слабенькая, потому что юнги нажимали на учение, а в самодеятельность шли больше лентяи; пристроился туда и Витька Синяков, лихо работавший ногами – чечеточник! Но зато рота радистов уже породила своего поэта – Эс Васильева, и по Школе Юнг блуждали нездоровые, панические слухи, будто поэту на камбузе дают по три порции…
Настал последний день сорок второго года. В этот день педагоги, благодушествуя, никому не «врезали» двойки. Чувствовался праздник – большой и веселый. Но все было иначе – не как дома! Елок не покупали, ибо на каждом шагу стояла праздничная елка, украшенная серебром инея. На ужин дали какао, после чего юнги отправились в клуб на концерт. Витька Синяков и в самом деле подметок не жалел, словно грохотом казенной обуви он хотел заглушить свои двойки и тройки. Роль конферансье исполнял старшина Колесник, любивший покрасоваться. Он объявил:
– А сейчас с собственным сочинением в стихах выступит перед вами известный соловецкий писатель – юнга Эс Васильев.
Рота радистов заранее кричала «бис». Савка вытянул шею из воротника шинели, мял в руках шапку с курчавым мехом. Первый писатель в его жизни, и вот сейчас он его увидит. Качнулся занавес, поэт предстал, сверкая надраенной бляхой на сытом животе. Голова у Эс Васильева – громадная, как котел. Он громко прочитал:
Эсминцы – любовь моя ранняя.
Как я завидовал старшим,
Что на мостиках мокрых ранены,
Выводили эсминцы в марше.
Этот марш – по волнам, по зыбям,
Этот марш – под осколочный свист,
Этот марш – по звездам, по рыбам,
Только ветра натужный свист.
От судьбы никаких мне гостинцев
Не нужно. А лишь бы иметь
Юность звонкую на эсминцах,
На эсминцах принять мне смерть!
Никто не заметил, что во второй строфе поэт не нашел рифмы. Из рядов поднялся капитан первого ранга Аграмов в своем кожаном пальто и пожал руку Васильеву – такой чести мало кто удостаивался.
Роты расходились в новогоднюю ночь. Радисты пели:
Мы юнги флота – крепки, как бронь,
За жизнь народа несем огонь.
Германским зверям мы отомстим.
В победу верим – мы победим!
Рулевые, колыхаясь на снегу черной и плотной стенкой, вели свою песню, и грубые голоса боцманов, входивших в состав этой роты, задавали тон остальным:
Пусть в море нас ветер встречает,
«Гремящий» не сбавит свой ход,
И стаи стремительных чаек
Проводят гвардейцев в поход.
Вот и новогодняя ночь – для многих она первая, которую они проведут вне дома. Перед разводом по кубрикам Кравцов поздравил юнг.
– В новом году, – пожелал он роте, – усильте свои успехи в учебе и дисциплине. А сейчас можете весело праздновать.
– Чего праздновать? – спросил Синяков. – Выпить дадут?
– Я дам тебе выпить, – сказал лейтенант Витьке. – Кусок хозяйственного мыла разведу в самом большом ведре с водой – и можешь пить, сколько душа твоя примет…
Время шло к двенадцати, но старшина Россомаха сегодня не рычал, чтобы юнги расползались по нарам. По радио передавали новогоднюю речь Калинина. Савка вышел в тамбур, взял лыжи покороче и прямо с горушки нырнул в ночной лес. Ему хотелось побыть одному, чтобы до мечтать обо всем, что еще не исполнилось в жизни и, кажется, не скоро исполнится…
Савка чересчур размечтался и на крутом спуске врезался в ствол сосны. Еще не опомнился, глядя на яркую россыпь звезд над собою, как рядом с ним просвистели чьи-то лыжи и тень человека воткнула в глубокий снег палки.
– Вставай, пентюх, – сказал ему Джек Баранов.
– Это ты? Чего ты здесь?
– Да увидел, что ты ушел, тоже стал на лыжи и побежал за тобой. Ночь… лес… мороз… Мало ли что может случиться!
Так закончилась эта новогодняя ночь, и когда юнги вернулись в кубрик, рота жила уже в году следующем, а Россомаха рычал так же, как и в прошлом году:
– Задрай все пробоины, какие имеешь. Спать, спать!
Утром Россомаха тащил со спящих одеяла:
– Раздрай глаза, кончай пухнуть… Эй, с Новым годом тебя!
Еще босой, старшина прибавил в репродукторе слышимость, и кубрик заполнил голос московского диктора. Совинформбюро сообщало о провале гитлеровских планов под Сталинградом: уже разгромлено полностью тридцать шесть дивизий противника, из их числа шесть танковых полегли в степях крупповскими костьми. В конце сводки диктор сказал: вступила в строй третья очередь московского метрополитена.
– Здорово! – торжествовали москвичи. – Москва-то строится…
Савка, стеля койку, спросил Баранова:
– Джек, тебе в Москву хочется?
– А чего я там не видел, кроме Клавочки? Москва от меня не убежит. Главное сейчас – подводные лодки. Без них мне – труба!
Год начался великолепно; что ни день, то новое сообщение: второго января отбиты у врага Великие Луки, третьего – Моздок, четвертого – Нальчик, а пятого – взяли Цымлянскую и Прохладную. Шестого января в кубрик ворвался до предела взволнованный Игорь Московский:
– Слушайте, братцы! Я сейчас такое узнал, что даже сомневаюсь – верить или не верить?
– А что опять случилось?
Старшой класса пожался в дверях:
– Да ведь скажу вам, так вы меня поколотите.
– Выкладывай, что унюхал. Примем с миром.
– Погоны у нас вводят… Погоны!
Долго молчали, потом Артюхов сказал Игорю:
– Перекрестись, бобик… Какие еще там погоны?
– Ей-ей. Слышал, как лейтенант говорил об этом.
Джек Баранов был явно растерян – даже поглупел:
– Да как же так? В кино, бывало, конники кричали: «Бей белопогонников!» А теперь. Ничего не понимаю.
Финикин тоже не отказался от дискуссии:
– Так то белые, а нам нашьют красные.
На него заорали изо всех углов:
– Иди ты! Какие красные… на флоте-то!
– Это не пойдет! Уж тогда синие… или белые.
Посидели и подумали. Коля Поскочин сказал:
– Не знаю, как вам, а мне это нравится. Честно скажу, все у нас есть, а вот на плечах всегда чего-то не хватало.
– Вообще-то, конечно, правильно, – поддержал его Артюхов. – Разве можно представить себе Нахимова или Макарова без погон? Вон развешаны у нас по кубрику их портреты… Что тут позорного? Все армии мира носят погоны, и нам, русским, они тоже к лицу!
Скоро им зачитали приказ: для поднятия воинской дисциплины и выправки, ради большей авторитетности советского воина в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР ввести ношение погонных знаков отличия. «Надевая традиционное отличие – погоны в дни великих победоносных боев против полчищ немецких захватчиков, Красная Армия и Военно-Морской Флот тем самым подчеркивают, что они являются преемниками и продолжателями славных дел русской армии и флота, чьи подвиги нашли признание всего мира…»
– Вопросы есть? – спросил Кравцов, закончив чтение.
Был ясный морозный денек, вовсю наяривало солнце.
– Есть! Когда наденем погоны?
– Без погон не останетесь. Что положено, то положено.
– А что напишут на юнговских погонах?
– Тоже не советую волноваться: что-нибудь придумают.
– Какие там погоны! Нам еще и ленточек не выдали…
– Ты же в шапке стоишь, – отвечал Кравцов. – Зачем тебе на ушанку ленточка? Подожди лета, а сейчас не теряй хладнокровия… Товарищи юнги, – призвал роту лейтенант, – прошу ответить на этот указ новым подъемом в учебе и особенно – в дисциплине…
Только все разошлись, как из тамбура раздался голос:
– Идите скорее смотреть! Там боцмана насмерть бьются.
Все кинулись в землянку боцманов, над входом в которую висела броская надпись: «ЛУЧШИЙ КУБРИК ПО ПОКАЗАТЕЛЯМ ПОРЯДКА И ДИСЦИПЛИНЫ». Словно подтверждая эту широковещательную вывеску, Мишка Здыбнев давал прикурить Витьке Синякову. Парни они оба здоровущие, кулаки у них крепкие, – по кубрику летали лавки, кровать старшины грохнулась в сторону… Бились!
Один боцман держал кошку, чтобы кисаньку в драке не помяли.
– За что они так? – опросил его Савка.
– Точно и сам не знаю, – ответил тот, гладя кошку. – Но оба они курящие, Думаю, не из-за махры ли сцепились?
Два парня бились зверски – кулаки их работали, словно шатуны в паровой машине. Хрясть да хрясть! Кто-то из юнг кричал:
– Эй, не пора ли кончать? Побаловались – и хватит!
Другие на это возражали:
– Погоди ты! Пускай Витьке хотя бы нокдаун сделают…
Обрушив вешалку с шинелями, Синяков треснулся на идеально чистую «палубу», пахнущую мылом, содой и хвоей. Здыбнев сказал:
– Ну, как? Получил свое?
Прибежал командир роты, и драка кончилась.
– Ведь только что, минуту назад, я говорил о дисциплине. Здыбнев, как не стыдно? Отличник и старшой… За что бил Синякова?
– Он знает, за что ему дали, – ответил Мишка лейтенанту.
Синяков выбрался из груды шинелей, потрогал разбитую губу.
– За что тебя избил юнга Здыбнев?
– Не знаю, – хмуро буркнул Витька. – Нотами не обменивались.
Явился боцманский старшина, и Кравцов наказал ему:
– Готовь документы в Кремль… отправим на гауптвахту!
– На которого готовить?
– Оба хороши…
Савка Огурцов пошел за Мишкой к проруби озера. Боцман брызгал на себя ледяной водой, озлобленно фыркал в черную впадину полыньи. Потом Мишка накрепко вытерся вафельным полотенцем.
– Вот собака! – сказал он, глядя на другой берег.
– За что ты Витьку так изметелил?
– И тебе не скажу, – отвечал Савке Здыбнев. – Но, поверь, не за себя. За одного нашего дурака морду Витьке набил…
В одну из ночей Савка дневалил по роте, когда из Савватьева притащилась Бутылка, волоча за собой санки по снегу. Из кубрика боцманов вывели юнгу, с одеялом на плечах, в сильном жару.
– Что это с ним? – спросил Савка. – Простудился?
– Ну да! Мы не простудные. Он накололся?
– Как это… накололся? – не сразу понял Савка.
– Татуировку ему кто-то сделал. Говорят на Синякова.
Бутылка, прядая заиндевелыми ушами, повезла пижона в санчасть. Савка тут догадался, за что бил Витьку славный парень Здыбнев.
– А что он хоть наколол-то себе? – спрашивал.
– Да штурвал на груди… баранку с рогульками.
Боцмана гнали Савку из кубрика, чтобы не мешал досыпать.
– Штурвал, – сказал он, уходя, – это же старомодно. Сейчас с моторами. Медленный поворот – отработаешь одной рукоятью. Нужен резкий – кладешь на борт сразу две рукояти.
– Иди, иди! – выставили его. – Без тебя все знаем!
В январе была прорвана блокада Ленинграда.
– Теперь бабушка выживет, – сказал себе Савка.
Шло время. Юнги учились, здоровели, глубоко дышали и всячески развивались. Морские понятия, всегда точные и кратко выраженные, мореходная техника, блещущая медью и оптикой, уже заполнили сознание юнг, – они входили в их быт, как неизбежные представления о жизни. Человек ведь не удивляется тому, что в мире существуют тарелки, лодки и вилки, – так же и рулевые стали считать неотъемлемыми от жизни секстан, эхолот, анемометр, одограф и пеленгатор.
Язык юнг тоже изменился.
– Сегодня, – говорил старшой, входя утром в землянку, – ветер от норд-оста, балла в три, не больше. На зюйде клубятся темные кумуле-нимбус. Наверное, я так думаю, опять будет снегопад…
Знание семафора приносило свои плоды. Раньше, издалека завидев своего товарища, юнги начинали орать ему, надрывая горло в крике. Теперь в каждую руку по шапке – и пошел отмахивать. Рулевые должны знать и астрономию; правда, без высшей математики, без телескопов. Алмазный небосвод над Савватьевым наполнился новой и понятной азбукой. Уже не просто глазели на звезды – искали, что нужно.
– Вот эта, ниже Гончей Собаки, видишь? Это Волосы Вероники, а между Медведицами, словно рассыпали соль, протянулось созвездие Дракона… Где же тут Честь Фридриха? Не могу найти…
Все почувствовали, что незаметно повзрослели. Ответственность, она ведь тоже подтягивает человека. Долг, честь, присяга – это не пустые слова, такими словами понапрасну не кидаются. Огурцов был малым добросовестным, но, помня завет отца, не желал быть выскочкой. А потому свою любовь к гирокомпасам, бурную и нечаянную, он от товарищей скрывал. Савкой двигал в этой любви простой интерес, в ту пору – еще мальчишеский…
До войны в Доме занимательной науки и техники Савка видел стиральную машину, которая казалась ему тогда чудом двадцатого века. И гирокомпас Аншютца внешне чем-то напоминал ее; но, заглянув сверху в стеклянное окошечко, он увидел там, конечно, не крутящееся в мыльной пене бельишко, а строгую румбовую картушку. Рядом с «аншютцем» в кабинете Сайгина стоял и «сперри», но Савку он менее привлекал из-за своей примитивности. Юнга разочаровался, узнав от мичмана, что ротор «сперри» при запуске подталкивают руками в направлении истинного меридиана…
Помогая мичману оборудовать кабинет, Савка спрашивал:
– Вот соберем схему, тогда «аншютца» запустим?
– Нет нужной энергии. Гирокомпас берет судовой ток, перерабатывает его на генераторе в трехфазовое питание, снабжая им матку и всю свою схему. Необходим и четкий пульс водяного охлаждения…
Савка немел от восторга! Два гироскопа Аншютца помещены в гиросферу, напоминавшую планету, – у нее были полюсные шапки и даже экватор с градусной маркировкой. Из учебника Савка уже знал: вскрыть гиросферу – значит разломать ее; гиросфера создается в точнейших лабораториях страны один раз и навсегда! Плавая в жидкости, как планета в мировом пространстве, гиросфера начинает свое движение – влево, вправо, влево, вправо: так она отыскивает истинный меридиан! Постепенно ее колебания становятся мельче, и наконец они затухают совсем – гирокомпас нашел истинный норд, стал давать истинный курс!
Сайгин, радуясь тому, что сыскал в ученике беззаветную любовь к гирокомпасам, охотно давал объяснения.
– Все очень просто! – говорил он Савке. – Температура «шарика» в работе приближена к человеческой. Когда же термостат подскочит к сорока одному градусу, значит, между сферами перегрелась жидкость. В этом случае «горячка» гирокомпаса может привести к катастрофе весь корабль и его команду.
– А если я прохлопаю этот момент?
– Должна выручить автоматика. При перегреве в гиропосту корабля вспыхивают красные лампы аварийного освещения.
– А я… заснул и не вижу никаких ламп. Тогда как?
