Текст книги "Командир Особого взвода (СИ)"

Автор книги: Вадим Шарапов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Дальше Степан шел очень медленно, пригнувшись, и слушал беспрерывное тихое бормотание за плечами. Никифоров с Турухаем старались изо всех сил, так что охранные руны, выдавленные на кирпичах, грязной крошкой сыпались в воду, не успевая вспыхнуть.

Шагнув в очередной раз, старшина почувствовал под ногами сухую каменную кладку. В тот же миг Ласс остановился как вкопанный, а идущий рядом Тэссер наклонился к уху Нефедова.

– Впереди дверь. Опасно, Старший, – шелест голоса альва был почти неслышим. Степан пригляделся.

В темноте низкая железная дверь, перекрывавшая проход, не казалась зловещей. Но обострившимся, уже не обычным, а внутренним взглядом он сумел увидеть ряды кованых заклепок и гравированный рисунок… что-то непонятное, клубок глубоко врезанных в металл линий.

– Турухай, – бурят, тут же оказавшийся рядом с дверью, развел руки, словно собираясь обнять ее. Ладони засветились синим, вспышки побежали по кончикам пальцев. В тишине стало слышно, как дверь скрипит, поддаваясь напору.

– Ложись!

Турухай упал ничком, и Степан, откатившийся к стене, увидел, как из двери навстречу ему тянутся, прорастают волчьи головы с ощеренными пастями и вздыбленной железной шерстью. Их становилось все больше, словно чудовищный бутон раскрывал свои лепестки. Что-то крикнул Никифоров, тоннель заполнился густым запахом крови, вкус которой металлом отдался на языке, кирпичи свода начали трещать, вырываясь из скреп.

Тишина.

Степан вскочил на ноги, понимая, что вокруг стало светлее. Искореженная дверь висела на одной петле, в воздухе висела густая пыль, сквозь которую с той стороны пролома тускло мигала тревожная красная лампа. Бурят лежал неподвижно у самой двери, обхватив голову руками.

– Без сознания. Транс… – доложил оторвавшийся от маленького шамана Никифоров, комбинезон его дымился и висел клочьями, открывая голое тело. Старшина кивнул.

– Некогда. Оставим здесь. Харченко! Будешь с ним, ждите нас. Остальные – вперед. Как только кто-то появится – огонь! Мы уже здесь нашумели, дальше таиться смысла нет…

Осторожно протискиваясь мимо остывающих, вишнево светящихся остатков двери, отряд двинулся вперед. Здесь уже был электрический свет, по стенам горели зарешеченные фонари. И сразу же, словно лопнула какая-то перепонка, стали слышны тяжкие удары, будто гигантский кулак долбил где-то вдалеке. Альвы были уже в конце коридора, Тэссер махнул рукой – никого.

– Смотреть сзади! – открыто, в полный голос приказал старшина, неторопливо снимая с ремня гранату.

Третий подземный этаж. Опять никого. Они вышли к шахте лифта, в которой болталась цепь, спущенная сверху. Теперь удары отдавались еще отчетливей, пол под ногами подрагивал. Батарея форта била по врагу. Где-то снаружи шел штурм, там рвались гранаты и снаряды, но здесь по-прежнему не было ни души, словно весь гарнизон был на верхних этажах.

И когда Нефедов уже почти поверил, что они смогут дойти до немецких магов без боя, из-за поворота вышел человек.

Секунду он смотрел на старшину в упор. Одетый в черное, перепоясанный толстой серебряной цепью, худой как скелет, он и передвигался, как скелет – рывками поворачивая лысую голову с татуированными на грязном лбу готическими буквами. Увидев Степана, человек вскинул руку, до этого висевшую плетью, но больше ничего не успел сделать. Грохнул выстрел, и он повалился на пол, рассыпаясь, как кукла, которую скрепляли проволочки.

– Маги там! – крикнул Никифоров, показывая на дверь в стене. Впереди и вправду что-то ощущалось, какое-то большое зло, готовое вот-вот вырваться наружу. Раскаленный воздух маревом дрожал над коридором, и думать уже было некогда, некому и незачем. Нужно было делать. Старшина вырвал чеку, швырнул гранату под дверь и отшатнулся за угол, даже не надеясь, что взрыв сумеет ее вышибить. Но дверь распахнулась и гулко лязгнула об стену.

Это стало сигналом.

– Гули! – крикнул кто-то сзади, и затрещали выстрелы. Нежить посыпалась отовсюду, пачкая слизью каменные стены, бесформенные приземистые тела заполнили коридор. А из-за них слаженно ударили автоматы. За гулями шли опытные люди. Солдаты. И это было хуже всего, потому что обереги, заставлявшие нежить отступать, на солдат не действовали никак.

– Никифоров, за мной! – надсаживая голос, заорал Степан и прыгнул в комнату, из которой валили клубы густого и жирного дыма. По ноздрям резанула горькая вонь. Здесь тоже были гули, но пробиваясь вперед, Нефедов смотрел не на них, а на трупы в черном, лежащие головами к центру тщательно начерченного круга. Их было несколько десятков, и это их кровь ручейками текла в центр большого зала, скапливаясь в углублении, где была замурована металлическая чаша, окруженная горящими факелами.

Припав к чаше, из нее жадно, по-звериному лакало черную жидкость существо в красном балахоне. «Опоздали! – отчаянно мелькнуло в голове старшины. – Ритуал прошел! Опоздали!»

Но существо медленно подняло голову, с которой капала кровь, и Нефедов вдруг понял, что это не так. Тот, кто стоял перед ним, трансформировался, его лицо плыло, на глазах превращаясь в жуткую, зеркально отблескивавшую маску, с которой сыпались лохмотья кожи. Это и был «щит Зигфрида» – еще немного, и он превратится в живой отражатель, справиться с которым не смог бы никто. Будь на месте Степана ученый из кремлевских лабораторий, он бы сразу понял, что здесь, в этом зале, построенном на забытом в незапамятные времена могильнике, пересекались силовые линии, теперь взломанные последним ритуалом мертвых магов. Словно в гигантском котле, потоки темной энергии хлестали из пузырящейся кровью чаши, окутывая зеркальную фигуру невидимым плащом. Но старшине не было до этого дела. Всадив кинжал в глазницу наседавшего гуля, не обращая внимания на боль в распоротой когтями щеке, он рывком разодрал нашитую на комбинезон заплату и выхватил тяжелую глиняную фляжку. Размахнулся, и изо всех сил швырнул ее в голову существа.

За спиной Никифоров произнес Слово.

В один голос от боли взревели гули, корчась на полу, и эхом отдался такой же вой из прошитого пулями коридора. Фляжка, кувыркаясь в воздухе, разбилась об зеркальное лицо – фигуру в балахоне окутало облако искрящихся капель. Существо пронзительно закричало. Нефедова ударило, отшвырнуло этим криком, и он врезался спиной в стену, сполз на пол. А «щит» продолжал кричать, и зеркало таяло, покрывалось мутной шипящей коркой.

Алкагест, Универсальный Растворитель, сделал свое дело. В глиняной фляге, разбитой изнутри на перегородки, он хранился в виде отдельных растворов – только так можно было сдержать его всепожирающее действие. Сейчас компоненты соединились, и спасения не было. Существо уже не кричало, а хрипело и булькало, проваливаясь в дымящуюся чашу, кровь из которой мешалась с его разваливающейся плотью.

– Старший! – крик Ласса хлестнул по нервам. Уже не обращая внимания на то, что творится, Нефедов выскочил из зала, за ворот комбинезона выбросив в дверь еле шевелящегося Никифорова. За его спиной с грохотом обрушились своды.

Коридор был завален битым кирпичом и трупами. Альвы, побросав винтовки, вместе с людьми отстреливались из автоматов от наседавших эсэсовцев, которых было много… слишком много. Магии здесь не было, зато свинцовые пули исправно находили свою цель.

– Живые! Назад! Уходим все! – старшина прохрипел это сорванным голосом. Но его услышали, и начали отступать к лестнице. Ласс и Тэссер отходили последними. Старшина обернулся и увидел, как из-за кирпичной баррикады высунулся ствол «панцерфауста». Он отреагировал мгновенно, выстрелил навскидку, целясь в мелькнувшее лицо. Боек сухо и равнодушно щелкнул, в патроннике было пусто. И тут же в их сторону полетел сгусток огня.

Взрыв был страшен, словно на воздух взлетел весь форт целиком. Свет мигнул и погас. Посыпались кирпичи, и через секунду еще одна исполинская кувалда врезала сверху, перемешивая людей и камни. Но этого старшина Нефедов уже не видел.

* * *

Степан шел быстро, вспоминая в уме заученный наизусть чертеж форта. Абросимов со стариком еле успевали за ним. Рядовой вздрагивал от каждого шороха, готовясь пустить в ход автомат, но все было тихо, – ни души. Только завалы, из-за которых приходилось кружить по каменному лабиринту снова и снова. От Нефедова нельзя было добиться ни слова, он как будто кого-то искал, лихорадочно перебираясь через кучи кирпича, переворачивая искромсанные тела. Внезапно он остановился и громко сказал:

– Нет. Их не найти. Они все там.

– Кто, товарищ старшина? – спросил Абросимов, который едва не влетел Степану в спину.

– Мои, – безжизненно сказал старшина. – Никого не осталось. Все там полегли. А я вот… живой.

– Товарищ старшина! – умоляюще заговорил Сергей. – Вы себя не вините! Война же! Нам самим сейчас надо выбраться, а мертвые мертвыми и останутся. Их все равно найдут потом!

Старшина скрипнул зубами и схватил Сергея за грудки.

– Да ты что? Ты знаешь, кого в мертвые записал? Я же с ними…

Но тут он увидел худое, совсем еще мальчишеское лицо, тонкую шею над грязным воротом гимнастерки, и разглядел страх в глубине зрачков. Нефедов разжал пальцы.

– Верно, – произнес он безжизненно. – надо выбираться. Ладно, за мной.

Теперь он пошел медленнее, часто останавливаясь и раздумывая. Завалы были повсюду, но Степан все-таки нашел дверь, которая вывела их на металлическую лестницу с покореженными ступенями. Ожидание выстрелов становилось невыносимым, и Абросимов, весь сжавшийся в комок, не сразу понял, что ослепительный квадрат света, бьющего прямо в лицо – просто неяркая утренняя заря. Старик, все так же крепко прижимавший к груди портфель, не произнес ни слова, но когда они перешагнули через порог и оказались под открытым небом, судорожно не то всхлипнул, не то рассмеялся.

Внутренний двор форта был распахан снарядами, каменные плиты топорщились в разные стороны, во все стороны нелепо торчали рваные витки колючей проволоки. Нефедов постоял, зажмурившись, и осторожно открыл глаза.

Шагах в десяти стоял полковник Иванцов и молча смотрел на него.

Степан провел рукой по лицу, но видение не исчезло. Иванцов смотрел на него, и выражение лица полковника было непонятным, словно он очень хочет и не может поверить.

– Товарищ полковник, – сипло сказал Нефедов. Он поднес руку к голове, собираясь откозырять, но тут же вспомнил, что фуражки на нем нет. Тогда он опустил руку и повторил:

– Товарищ полковник, старшина Нефедов…

– Вольно, Степан, – торопливо сказал Иванцов и быстро подошел, почти подбежал к старшине, – вольно. Живой!

Он крепко обнял Нефедова, а тот ответил тихо:

– Я-то живой. А вот мои…

Иванцов отстранился и глянул старшине в глаза. Потом опустил голову и хотел что-то сказать, но сбоку послышались легкие шаги.

– Старший…

– Ласс! – Нефедова как будто ударило током, он судорожно дернулся и повернулся к альву. Ласс был все так же спокоен, словно и не было подземного боя – только высокий лоб был перевязан свежим бинтом.

– А где… – старшина замялся, словно боясь произнести последние слова. Но альв понял его и повел головой в сторону. У ворот стояли носилки, и хмурый Никифоров аккуратно укрывал плащ-палаткой Турухая, лежащего с закрытыми глазами. Рядом курил Харченко, и еще двое в черных комбинезонах тихо разговаривали. Словно почуяв взгляд Степана, все они повернулись к нему и без улыбки покивали – мол, порядок, командир.

– Тэссер? – старшина неверяще повернулся к альву. – Остальные?

Ласс покачал головой.

– Никого, – и молча отошел, подхватив свою винтовку. В это время полковник Иванцов, пристально вглядывавшийся в заросшего бородой старика, вздрогнул и подошел к нему ближе. Тот, словно этого и ожидая, дребезжащим голосом обратился к нему:

– Извините меня! Но я ученый… Я археолог! Я был варварски, грубо захвачен немцами и был вынужден – понимаете, вынужден им помогать в их… э-э-э, шарлатанских раскопках. А теперь я прошу отправить меня домой. Я пожилой человек…

Иванцов, все это время не отрывающий глаз от лица профессора, теперь прервал его:

– Альфред Фогель?

Старик осекся на полуслове и отшатнулся. Иванцов подошел к нему вплотную.

– Альфред Фогель? Не узнаете меня?

– Простите, я не понимаю… – забормотал «профессор», но полковник уже подал знак двоим солдатам, которые подошли и встали за спиной старика.

– Я уверен, что понимаете, – усмехнулся Иванцов, – мы с вами не встречались, кажется, с тридцать четвертого года, господин Фогель. Тогда, в Мюнхене, вы еще выдавали себя за любителя редких оккультных книг. За простого антиквара. Надо думать, сейчас у вас в портфеле тоже антиквариат, магистр?

Старик молчал. Его плечи слегка напряглись, пальцы на ручке портфеля побелели от напряжения.

– Тихо, – сказал полковник, – не советую. Если не они, – Иванцов кивнул на солдат, – то Степан вас скрутит, не успеете и пальцем пошевелить.

Нефедов поднял голову и равнодушно посмотрел на немца. Ему не было никакого дела до того, что сейчас творится вокруг, но, поймав его взгляд, Альфред Фогель обмяк, ссутулился и тихо охнул.

– Господин полковник, у меня сердце… Я прошу обращаться со мной, как с военнопленным. Я настаиваю.

– В часть. Отвечаете головой, – Иванцов властно понизил голос, и солдаты подхватили археолога за локти, повели к «виллису», тихо рычавшему поодаль мотором.

– Ты знаешь, кого ты привел, Степан? Ему же цены нет! Это он проектировал всю руническую сеть Кенигсберга, все ловушки, связки, точки входа! – Иванцов, впервые за много дней, улыбался. – Не будь меня, так бы и ушел старый волчара, и особисты бы ничего не узнали. А ты его привел, старшина. Ну, верти дырку в гимнастерке. Буду писать представление на орден.

Степан Нефедов медленно расстегнул ремень с кобурой и протянул его полковнику. Рука повисла в воздухе. Иванцов непонимающе смотрел на старшину. Еле шевеля губами, Нефедов проговорил:

– Товарищ полковник. Готов пойти под арест. Я погубил свой взвод, подвел людей. Обещал им, что они выйдут отсюда живыми. Я их обманул. Готов пойти под арест.

– Да ты что… Степан? – Иванцов ошеломленно протянул руку. – Задание твое выполнено. Понимаю, тяжело своих людей терять. Но на то и война, старшина!

– Все мы так говорим. На то и война, товарищ полковник.

Степан Нефедов отвернулся от Иванцова и пошел как пьяный, не разбирая дороги, волоча за собой ремень с кобурой. Он шел, тяжело поднимая ноги, спотыкаясь в неглубоких воронках. Полковник глядел ему вслед. Горькие складки у его губ прорезались глубже. Он посмотрел на Ласса, который так же неотрывно смотрел в спину уходящему.

– Пригляди за ним, ладно?

Альв кивнул. Полковник Иванцов подошел к «виллису» и прищурился, заслоняясь ладонью.

Над дымными пожарищами Кёнигсберга вставало солнце.

14. Чугай

Как усмирить медведя?

Пополнение прибыло рано утром.

Старшина Нефедов медленно перевел глаза с гигантских сапог, размера не меньше чем сорок пятого, выше – пока не уперся взглядом в переносицу солдата. Для этого ему пришлось запрокинуть голову так, что Степан еле успел подхватить фуражку. Новичок был похож на медведя, поднявшегося на задние лапы. Впечатление довершала массивная нижняя челюсть, мохнатые брови, и кулаки, напоминавшие приличных размеров арбузы.

– Так, – задумчиво сказал Нефедов, – понятно. Такого у меня еще не было. Как фамилия?

– Чугай. Иван, – пробасил солдат, с легким недоумением разглядывая невысокого старшину.

– Рядовой Чугай, надо думать? – переспросил Степан. Новичок помолчал, потом неохотно отозвался:

– Так точно. Рядовой Чугай.

– Хорошая у тебя фамилия, рядовой Чугай, – усмехнулся старшина, – крепкая. А сейчас вот что. Расскажи-ка мне, откуда ты такой взялся, боец…

– Мамка такого родила, – хмуро ответил Чугай, переступая с ноги на ногу. Он не понимал – что нужно от него этому недомерку, нацепившему погоны с лычками?

– Это понятно, что мамка, а не дух святой, – спокойно продолжал старшина, – почему к нам, спрашиваю? Сам попросился? Не похоже вроде.

– Да что ты пристал, старшина? – прорвало Чугая. – Сам, не сам… Дело мое у тебя, вот и листай. Сразу поймешь, за что сюда. Или особиста спроси, он разъяснит. Сам я сюда не просился, и от пуль не бегал. Так что это вам виднее, зачем меня с передовой сняли!

– С передовой… – Нефедов продолжал разглядывать рядового все с той же усмешливой искоркой в глазах. Потом пригасил ее и спросил равнодушно. – А на передовой что – устав не учат? Или устав не учат только в штрафбате, где ты лямку тянул до сих пор?

Рядовой Чугай скрипнул зубами – негромко, но отчетливо. Потом шагнул вперед и навис над Степаном, кривя рот.

– Ты вот что, старшина… Кто прислал меня сюда – это их дело. А командовать мной не каждый может. И уж точно, не такой как ты. В штрафбате и не таких видали, – солдат выругался и отвернулся.

– Не таких, значит? – в голосе Нефедова звякнуло железо. Он чуть отстранился и вдруг несильно ткнул оторопевшего новичка указательным пальцем в бок.

– Ты присядь, Ваня. Не загораживай свет. А то я просто ужас как не люблю, когда нужно глаза высоко подымать.

От легкого тычка Чугай вдруг задохнулся, ноги его заплелись, и он грохнулся на землю, слепо шаря ладонями по траве. Старшина присел рядом, сорвал травинку, покусал ее, думая о чем-то своем.

– Очухался? – наконец спросил он.

«Сейчас я эту суку… Пополам его поломаю!» – рядовой схватил наглого старшину за плечо, сжал кулак. И ткнулся лицом в землю, чувствуя, как невыносимо полыхает от боли вывернутая кисть.

– Все понятно. Как ты в штрафбате живой остался с таким хулиганским поведением – ума не приложу, – сокрушенно покачал головой Нефедов, продолжая тремя пальцами держать запястье Ивана. Потом вдруг отпустил, отошел в сторону, посвистывая. Чугай медленно поднялся – весь красный от злобы и унижения. Зарычал, пригнулся, становясь еще больше похожим на матерого медведя. Во рту стало солоно от крови.

– Стоять, – Степан Нефедов пристально смотрел в глаза рядовому, и в его голосе и взгляде больше не было и намека на усмешку, – и слушать меня. Ушами. Уже не спрашиваю, зачем тебя сюда прислали – и так ясно, кто же рядом с людьми медведя станет держать? Выходит, выбора у тебя и не было. А сейчас, пока не начал тут передо мной звериные танцы устраивать, лучше оглянись.

Тяжело дыша, Чугай повернул голову, ставшую невыносимо тяжелой. И обомлел, когда наткнулся взглядом на черный кружок дула. Холодно блеснула осветленная оптика снайперской винтовки. Альв, который стоял в пяти шагах, приложив приклад к плечу, делал это с виду небрежно – даже прислонился спиной к сосне и улыбался, открывая ровные белые зубы. Улыбался так безмятежно, что было ясно – не промахнется, вышибет мозги одним выстрелом, дернись Чугай хоть на шаг в сторону. Рядовой замер, чувствуя, как на выдохе тяжело, с хрипом выходит из груди горячий воздух. Теперь дуло смотрело ему точно между глаз.

– Танс'ар. Ль'миссэ тира с'трасс? Инстраль ол, – сказал альв через плечо рядового, обессиленно ссутулившего плечи.

– Маар'та. Ласс'ни рильнар, [2]2
  – Старший, мне его пристрелить? Негодный человек.
  – Не спеши. Убери оружие, Ласс.


[Закрыть]– старшина покачал головой, и альв послушно опустил винтовку, но не убрал, продолжая держать на виду.

– Везучий ты, рядовой Чугай, – невозмутимо, словно ничего и не было, продолжил Нефедов уже по-русски. Говорил, как будто забивал гвоздь за гвоздем, – страшно везучий. Вот сейчас здесь только ты, я и Ласс, больше никого. И никто не видел, как ты на меня хотел дуром попереть. А если бы кто-нибудь из начальства поблизости попался? Ехал бы ты сейчас, Ваня Чугай, в трибунал под конвоем, и уже сам господь бог тебя оттуда вытащить не смог бы. А сейчас, считай, как и не было ничего.

Рядовой подавленно молчал. Старшина словно вывернул его наизнанку, углядев подспудное, темное, что с детства таилось за душой. То, о чем Иван никогда и никому не рассказывал.

– Об этом не думай, – Нефедов будто угадал мысли Чугая, – еще и не то здесь увидишь. Сейчас пойдешь вон туда и устроишься, где скажут. Потом можно спать хоть до завтра. Извини, Ваня, больше не дам. Раз попал сюда, будешь жить как все. Ласс, проводи.

Иван медленно кивнул головой. Старшина показал на лесную тропинку, которая огибала старую сухую сосну. На могучем стволе была приколочена табличка, острым концом глядевшая туда же, в глубь леса. На ней не было ни слова, только непонятный знак – крест в звезде.

* * *

Зима наступила незаметно. Вроде бы, еще вчера лес стоял голый, под ветром и проливными дождями, а сегодня – на тебе, снег повалил крупными хлопьями. Но к вечеру, впервые за две недели, распогодилось, и на небе показались звезды.

Под этими крупными звездами и накрыли длинный стол, наспех сколоченный из горбыля, выпрошенного в хозвзводе, Доски гладко обстругали рубанком, чтобы отметить день рождения Сашки Конюхова. В особом взводе он был с самого начала – и до сих пор ни ранения, ни царапинки; даже когда один раз рядом рванула немецкая мина, пролетел по воздуху вверх тормашками и остался цел, только неделю потом плохо слышал на одно ухо. «Везучий ты, Санька, – завистливо говорили друзья, – и в госпитале ни разу не был!». Маленький конопатый Конюхов отмалчивался, и по своей привычке беззвучно посмеивался, вертя в руках финский нож, которым постоянно вырезал из подходящих деревяшек разные фигурки.

За столом было шумно. Передышка, которая выпала взводу после операции в Новодворово, пришлась кстати. Особенно расслабляться своим старшина не давал, но люди есть люди – отдохнули, за две недели обжили лесную поляну, выловили почти всю рыбу в озере неподалеку. И сейчас веселились, как могли.

Именинника усадили, как водится, во главе стола, хотя Санька все пытался забрать миску и примоститься где-нибудь с краю. Только когда Степан в шутку прикрикнул на него приказным тоном, тот смирился и отчаянно махнул рукой:

– Эх, пей-гуляй, однова живем!

Хохот прокатился по поляне. Все знали, что Конюхов никогда не пил ни капли. Даже когда на задании приходилось сутками мерзнуть, не разводя огня, и Нефедов давал «добро» на пятьдесят грамм – его фляжка оставалась нетронутой.

– Давай, Санька, вдарь стопку! – рассмеялся кто-то.

– Да что на него добро переводить? Все равно что в песок лить!

– Сами выпьем, и без того мало!

– Год не пей, два не пей – а сегодня бог велел!

– У всех стаканы полны? Товарищ старшина! А вы как же?

Степан поднял свой граненый стакан, до краев полный крепким чаем. Молча обвел взглядом собравшихся, на каждом чуть задержал глаза, кивнул пятерым альвам, которые сидели особняком и держали вырезанные из кости кубки. Разговоры и шум стихли. Нефедов поднялся, кашлянул, положил руку на плечо Конюхову.

– Ну, Александр, вот и еще один год тебе добавился. Знаем мы друг друга давно, поэтому говорить буду мало. Удачи тебе, Охотник, долгой жизни! И вот еще что, – старшина подтолкнул к Саньке второй стакан с чаем, – ну-ка, до дна!

Конюхов растерянно покрутил стакан в пальцах, потом поднес к губам и долгими глотками выпил холодный черный чай. На последнем глотке он остановился, потом поставил стакан на доски и под радостные крики выронил из губ в ладонь тяжелую серебряную звезду.

– А это твоя награда, Саша. Нашла тебя, как и полагается. Носи! – и Нефедов протер платком орден Красной Звезды. Ласс, бесшумно появившийся за плечом у солдата, тут же провернул дырку в сукне гимнастерки.

– Спасибо… спасибо, товарищ старшина… ребята! – Конюхов хотел сказать еще что-то, помолчал, потом просто сел, накрыв орден ладонью.

После первой гулянка пошла в гору. Выпили еще, помянули тех, кто не дожил, потом фронтовых друзей, потом кто-то притащил из палатки гармонь.

– Товарищ старшина! – Степана тронул за плечо вестовой из штаба дивизии. – Вызывают вас…

– Ну, мужики, вы тут веселитесь – в меру, понятное дело, а я скоро буду, – Нефедов с досадой встал и поправил фуражку.

…Возвращался он уже в полной темноте, сердитый и озабоченный. Не дойдя нескольких шагов до освещенной поляны, старшина услышал громкие голоса и замедлил шаг. Это были Чугай и Конюхов. Иван – огромный, хвативший изрядно лишнего, что-то яростно доказывал имениннику, остальные слушали.

– Да мне вас всех перепить – раз плюнуть! Особенно, старшину!

– Ты за словами-то последи, Ваня, – хмыкнул Конюхов, заклеивая самокрутку.

– А что? И отвечу за свои слова! В бою он силен, не поспоришь! А вот насчет водки – слаб. Точно говорю! И не пьет никогда водку-то, видать боится, что она его победит, а не он ее.

– Степан боится? Ты, рязань косопузая, что говоришь? Не язык, а помело! – резко сказал кто-то. Но Чугай, обычно обидчивый, только отмахнулся огромной ладонью.

– Да ему со мной не тягаться! Со мной и до войны никто по этой части поспорить не мог!

– Верно, – ехидно заметил Конюхов, – зато по всем другим…

Степан вышел на поляну и разговор оборвался, как отрезанный ножом. Чугай засопел и набычился.

– Так что, Ваня? Значит, слабак я по части водки? – Нефедов, улыбаясь, сел напротив него. – Да ты не стесняйся, давай, говори. Перепьешь меня?

– Перепью! – Чугай вскинул лохматую голову, с вызовом взял стакан. – Да только вы, товарищ старшина, не согласитесь…

– Это почему же?

Степан глянул на Ласса, который с отсутствующим видом водил кривым ножом по точильному камню. Тот, словно ждал этого, подал старшине кружку – мятую жестяную посудину, обмотанную по ручке потрескавшимся кожаным шнурком.

– Эх, сколько лет с собой ношу, – сокрушенно подмигнул Ивану старшина, – а думал, только чай буду из нее пить. Чего уж мелочиться, давай по-взрослому…

Позади кто-то ошарашенно крякнул. Перед Чугаем поставили точно такую же кружку, забулькала по жестяным стенкам водка. Притихшие бойцы изумленно собрались вокруг стола, во все глаза глядя на то, как непьющий старшина взял полную кружку. Понюхал. Резко выдохнул, в три глотка прикончил до дна. Взял ломоть черного хлеба, занюхал, положил перед собой.

Глядя на него, и Чугай выпил свою порцию, и тоже не стал закусывать.

– Наливай еще!

Молча, в гробовой тишине выпили еще несколько кружек. Степан сидел ровно и все так же улыбался, а вот его соперника начало заметно пошатывать. Для устойчивости Иван поставил локти на стол, навалился грудью на жалобно заскрипевшие доски.

– Ну что, герой, может, сам свалишься? – Санька поставил на стол новую бутылку. Но Чугай упрямо покачал головой, медленно разлил водку по кружкам. Нефедов удивленно пожал плечами, – как знаешь, мол, – снова выпил одним духом, даже не поморщившись.

– Ну силен… – прошелестело по людям. Иван выдохнул, несколько раз останавливаясь, через силу, выпил свою водку, брякнул кружкой по столу. Теперь Степан налил себе и ему сам.

Еще две кружки.

– Н…не могу больше, – пробормотал Чугай. Он сидел с закрытыми глазами, бледный, лицо покрылось крупными каплями пота.

– Да ты что, Ваня? – удивился старшина. – Мы же, считай, только начали, а ты уже все? Давай-ка…

Солдат взял кружку. Протолкнул в себя два глотка водки. Кружка выпала из руки и покатилась по земле. Чугай зажал рот руками, вывернулся из-за стола, метнулся в кусты. Ноги заплелись, и он грохнулся всем телом, пытаясь встать, сотрясаясь от рвотных спазмов.

– Э-эх! – хлопнул себя по коленке Нефедов. – Проиграл!

Он встал из-за стола, по-прежнему твердо, словно не пил ни грамма. Взял свою кружку, вытряхнул из нее последние капли жидкости.

– Ладно. Чугая, как проспится, ко мне. Всем отбой, мужики. Отдых наш завтра кончится, так что ловите последние часы, – и прямо, не качаясь, пошел к себе в палатку, провожаемый взглядами. У входа в палатку обернулся, нашел взглядом Конюхова.

– Саша, ты потом зайди. На завтра кое-что обсудить надо.

Когда Санька зашел в палатку, Нефедов уже снял сапоги и сидел за столом, что-то чиркая карандашом на развернутой карте. Охотник долго смотрел на него, потом не выдержал и взмолился:

– Товарищ старшина! Как у вас это получилось?..

– Тихо, Саня, а то все сбегутся, – Степан улыбнулся, щелкнул пальцем по кружке. Почесал затылок и решительно бросил карандаш.

– Так и быть. Возьму грех на душу. Только если ты никому, понял?

– Да ты что, Степан? – возмутился Конюхов, переходя на шепот. – Сколько ты меня знаешь?

– Ладно, ладно, – Нефедов взял со стола фляжку, отвинтил крышку, поднес ее к самому носу товарища.

Конюхов дернулся, скривился от отвращения.

– Спирт? – спросил Нефедов.

– Да уж! Чего ты мне его суешь? Знаешь же, что я даже запах этой дряни не выношу!

Старшина налил в кружку пару глотков спирта.

– А ты, Саня, выпей, – он подтолкнул кружку вперед, – может, понравится.

– Да ну тебя, Степан! – обиделся тот, потом принюхался и взял кружку со стола. Поднес к лицу, изумленно глянул на старшину и пригубил. Выпил до дна.

– Вода?

– Точно, – кивнул Нефедов, – и всегда чистая. Хоть бензин в нее наливай, хоть уксус.

– Это как так?

– А вот так. Еще когда на войну уходил, мне эту кружку дед отдал. Бери, говорит, внук, она еще в русско-турецкую свою службу служила. Колдун один в Черногории ее заговорил деду, да так крепко заговорил, что уж сколько лет прошло, а заговор кончаться и не думает… И мне кружка пригодилась – я ведь водку-то только один раз и пробовал, по молодости лет. А так – никто и не подкопается, сидит старшина и пьет из своей. Сколько нальют, столько и выпью, если надо.

– Так ты что? – медленно проговорил Конюхов, и вдруг расхохотался. Сквозь смех, мотая головой, еле выговорил, – Ты что… воду из нее пил… все время?

– Точно! Ничего, Чугаю полезно будет. Парень толковый, пьет только много. Зато, глядишь, завтра проснется и на отраву эту глядеть долго не сможет…

Степан рассмеялся, вторя Конюхову. Потом ткнул пальцем в карту.

– Ну ладно. Потехе час – это хорошо. А теперь, Саша, слушай приказ на завтра…