Текст книги "Вероника желает воскреснуть"

Автор книги: Вадим Норд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Номер звонившего не определился – странно. Или у оператора глюк какой-то, или звонит кто-то незнакомый. В тех кругах, в которых вращался Александр, не было принято включать антиопределитель номера.

Поздний звонок (двадцать два сорок две на часах), да еще с таинственного номера заинтриговал.

– Да? – сказал в трубку Александр.

– Добрый вечер, Александр Михайлович, – чуть низковатый, с примесью хрипотцы, голос Алецкой узнавался легко. – Вы не спите?

Идиотский вопрос – ну как может спать человек, ответивший на звонок? Даже если он и спал, то уже проснулся, иначе бы не ответил.

– Нет, – констатировал очевидное Александр.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Алецкая. – А то у меня к вам есть вопрос. Очень важный. Вы меня слушаете?

Еще один идиотский вопрос. Разумеется, Александр слушает.

– Да, конечно, – не одеваясь, Александр прошел в ванну и закрыл за собой дверь, чтобы пообщаться с пациенткой без свидетелей. – Излагайте…

Не то чтобы он не доверял Алене, просто сработал рефлекс, который можно было назвать «рефлексом конфиденциальности». Приватные разговоры следует вести в приватной обстановке. Интересно, что ей надо накануне госпитализации?

Первая операция Алецкой была назначена на послезавтра. Обычно пациенты госпитализировались в день операции – приходили с утра, «готовились» и оперировались. В зависимости от сложности операции можно было оказаться дома вечером того же дня или на сутки-двое задержаться в клинике. Долго никто из пациентов не залеживался. Во-первых, незачем – если все прошло хорошо, то можно долечиваться амбулаторно, приезжая в клинику на перевязки и процедуры. Если же возникли серьезные осложнения, то в условиях клиники с ними не справиться, нужен перевод в крупный стационар. Во-вторых, коек мало и каждая из них буквально на вес золота. Но для Алецкой Александр с Геннадием Валериановичем решили сделать исключение и госпитализировать ее за сутки до операции. Не для того, чтобы выслужиться перед покровителем Алецкой, и не для того, чтобы получить больше денег, а в интересах самой пациентки. Пациентка непростая, истеричная, в анамнезе – неудачные пластические операции и проблемы с алкоголем. Пусть лучше полежит под присмотром, получит свою порцию седативных средств и внимания, немного освоится. Так будет лучше, правильнее.

И не зря ведь решили госпитализировать заранее – звонок тому подтверждение.

– Скажите, а после ваших операций меня будут узнавать?

– Простите, не понял, Вероника Николаевна. В каком смысле «узнавать»?

– В прямом, в каком же еще! Сейчас меня никто не узнает, а вот после операции я стану похожей на себя прежнюю или нет? Поймите меня правильно, я – Вероника Алецкая, и мое лицо – это моя визитная карточка. Нет лица, нет Вероники Алецкой!

– Разумеется…

– Подумайте хорошо! Мне нужно не просто новое лицо! Мне нужно мое лицо!

– Оно у вас будет, Вероника Николаевна, – мягко-мягко и в то же время очень уверенно сказал Александр, которому было не привыкать заниматься психотерапией как по телефону, так и тет-а-тет. Любой врач, контактирующий с пациентами, обязан быть психотерапевтом. Сертификат по психотерапии не обязателен, но навыки иметь надо. – У вас будет ваше лицо, обновленное, более привлекательное, хотя вы и без того были такой красавицей, что любо-дорого взглянуть.

– Вы мне льстите, Александр Михайлович.

– Нисколько. Ваша красота соразмерна вашему таланту, – чего только не скажешь для блага пациентов! – Вы можете на меня положиться. Скажу кратко – я сознаю меру взятой на себя ответственности, и я счастлив, что мне выпал шанс оказаться вам полезным.

Взялся – тяни. Думай о хорошем, не обращай внимание на плохое. Какими бы ни были пациенты, что бы они ни делали и ни говорили, работать с ними – счастье, потому что это твоя любимая работа. Альтернативы нет, и не надо никакой альтернативы.

Некоторые люди склонны мечтать о том, кем бы они могли стать, если бы да кабы… Александр и представить не мог себя вне медицины. Он с детства мечтал стать врачом, с тех пор как умер отец. Просто врачом, во врачебных специальностях он тогда не разбирался совершенно. В девятом классе понял, что хочет быть хирургом, а на четвертом курсе выбрал пластическую хирургию. Не из-за высоких заработков, а потому что захотелось не просто лечить, а создавать Красоту. Создавая Красоту, делаешь мир совершеннее, а это так здорово! Деньги вторичны, моральное удовлетворение первично. Можно зарабатывать много денег каким-нибудь недостойным способом, но они и впрок не пойдут, и радости не принесут.

Кстати, о деньгах. Многие люди почему-то уверены, что пластические хирурги гребут деньги сразу двумя лопатами. Это далеко не так. Да, труд пластических хирургов хорошо оплачивается. Но между «хорошо оплачивается» и «грести деньги лопатой» огромная пропасть. И вообще, хороший специалист везде получает хорошо, будь он стоматолог, кардиолог или пластический хирург.

Александру хватало того, что он зарабатывал на то, чтобы прилично жить и немного откладывать. Впрочем, откладывал бы он при любом заработке, и не потому, что был скуп, а потому что был рассудителен и привык надеяться только на себя. Не совсем правильно проживать все, что зарабатываешь, нужно же иметь какой-то резерв на всякий чрезвычайный случай.

– Я уже говорила, что вы мягко стелете. – Александру показалось, что Алецкая улыбается. – Ох, не знаю, что и думать…

– Ждем вас завтра к десяти, Вероника Николаевна, – напомнил Александр.

Заодно и намекнул на то, что разговор пора сворачивать. И желательно насовсем, чтобы до утра больше не перезванивать.

– Я помню.

– И прошу вас – постарайтесь расслабиться и поспать.

– Расслабиться?! – иронично переспросила Алецкая. – Вы же сами запретили мне расслабляться!

– Я просил вас не употреблять спиртное и не курить, – напомнил Александр. – Но ведь существуют и другие способы. Можно принять ванну или посмотреть какую-нибудь веселую картину…

– Например, «День бабочки»? – тон голоса Алецкой как-то странно изменился.

– Почему бы и нет? – на автопилоте ответил Александр и осекся, вспомнив, что Вероника Алецкая сыграла главную роль в этой картине.

– Ха-ха-ха! – делано рассмеялась Алецкая, но смех вышел чересчур нервным, едва ли не истеричным. – Вот уж расслаблюсь так расслаблюсь!

В трубке раздались короткие гудки. Александр понадеялся, что это не случайное отключение, что Алецкая намеренно прекратила разговор и больше перезванивать не станет.

Алена за время разговора успела сварить кофе. Разумное решение – чашка кофе сейчас была более чем уместна. Халат (вариация на тему японского кимоно с вышитым золотом на спине иероглифом «счастье») был не просто накинут, а запахнут наглухо и крепко подвязан – пояс Алена затянула дальше некуда. Все ясно – на романтику сегодня можно не рассчитывать. И кофе – это не просто кофе и не просто угощение, а сигнал «пей и проваливай». Да, точно «пей и проваливай». На столике, придвинутом к дивану, сиротливо стояли две чашки и больше никакого угощения. Тревожный сигнал.

– Пациентка волнуется перед операцией, – бодрым голосом сказал Александр, садясь на диван и беря в руки дымящуюся чашку. – Пришлось успокаивать.

– Иногда я жалею, что я такая красивая. – Алена недобро сверкнула глазами. – Было бы мне что улучшить, я могла бы стать твоей пациенткой, и тогда ты уделял бы мне гораздо больше внимания.

– Гораздо меньше, – поправил Александр. – Наши отношения были бы строго деловыми.

– Почему?

– Потому что этика.

– А если бы у нас сначала были отношения, а потом я решилась бы на операцию?

– Тебя бы оперировал другой хирург.

– Не ты?

– Ни в коем случае. Родственников и близких знакомых лучше не лечить.

Окончание фразы «чтобы не корить себя всю жизнь, если что-то пойдет не так» Александр предпочел не произносить.

– Жаль. – Алена наконец-то вспомнила о своей чашке и взяла ее в руки. – А я-то надеялась…

– Тебе же нечего улучшать, – отозвался Александр.

– Всегда можно что-то найти. Например – углубить пупок.

– А надо ли? – засомневался Александр, по мнению которого пупок Алены в пластике нисколько не нуждался, впрочем, как и все остальное.

– Был у меня один поклонник, – Алена прикрыла глаза, словно переносясь в прошлое, – так ему нравилось наливать мне в пупок жидкий мед и долго его вылизывать…

Алена часто вспоминала своих бывших «поклонников», как она неизменно выражалась, и нельзя сказать, что Александру это нравилось. Нет, он не ревновал, а просто недоумевал – зачем вспоминать бывших при нем.

– Это, наверное, вкусно? – улыбнулся Александр. – А сколько меда помещается в пупок?

– В мой – пол-литра! – с вызовом ответила Алена.

Кофе допили молча, одновременно поставив чашки на стол. Александр не прочь был остаться у Алены на ночь, но она считала иначе, это было ясно и без слов. «Обиделась, – немного смущенно подумал Александр. – Эх, было бы на что…» Возможно, Алена сменила бы гнев на милость, если бы Александр пустился в объяснения-извинения, но этого не случилось. Зачем объяснять очевидное и извиняться без вины?

– Я смотрю, ты предпочитаешь обувь на шнурках, – сказала Алена, наблюдая в прихожей за сборами Александра. – Я понимаю тех, кто носит обувь без шнурков – это удобно. А какое удобство в шнурках?

– Меня шнурки мобилизуют и стимулируют, – усмехнулся Александр. – Это сугубо личное, можно сказать – интимное.

– Расскажи! – потребовала Алена.

Ее повелительно-требовательный тон слегка покоробил Александра, но тем не менее он рассказал.

– В детстве мне никак не удавалось научиться правильно завязывать шнурки. Так, чтобы и ровный красивый бантик, и обувь с ноги не спадала. Не получалось – и все тут! Шнурки просто выскальзывали из пальцев, словно живые. Стыдно было за то, что я такой несамостоятельный, я всегда очень дорожил своей самостоятельностью. Пришлось взять себя в руки и учиться. Около недели я посвящал этому занятию все свое время. В детском садике и дома к моим тренировкам отнеслись с пониманием, не мешали целыми днями пыхтеть над ботинком. Мама даже молчала, когда я тащил ботинок в кровать…

– Я бы убила! – прокомментировала Алена.

– А мама не убила. У меня замечательная мама, она все понимает правильно. В результате спустя неделю шнурки стали меня слушаться и слушаются до сих пор. Это была моя первая большая победа над обстоятельствами и над самим собой. И когда мне начинает казаться, что я чего-то там не смогу или с чем-то не справлюсь, я опускаю взгляд, смотрю на шнурки и говорю себе: «Это всего лишь дело времени». Или «терпение и труд все перетрут».

– Мама оценила?

– Конечно. В честь этого было устроено вечернее чаепитие с тортом. Высшая детская награда.

– А у тебя куча комплексов, как я погляжу, – выдала Алена.

– Сколько ни есть – все мои, – ответил Александр, покоробленный этим неожиданным и необоснованным замечанием.

Прощание вышло сдержанным до предела.

– Не пропадай, – сказала Алена, открывая дверь.

– Не пропаду, – пообещал Александр и ушел.

«Не пропадай» – идеальные слова для прощания. Чувствуется в них какая-то примесь заботы. Не пропадай, что бы ни случилось. Не пропадай… Хорошее пожелание, лучше даже, чем «Будь здоров!».

10. Мафия Обещалкиных

Мысли, лезшие в голову, все как одна были злыми, колючими, едкими. Они прекрасно накладывались на боль от воспоминаний об утраченном счастье, потерянной красоте. Мысли были мучительными и одновременно сладостными в своей мучительности. «Ничего, они еще пожалеют… – думала Вероника. – Они еще поймут…» Кто поймет и кто пожалеет, она вряд ли смогла бы объяснить, потому что до конца не понимала этого и сама. «Они» – это они, те, кто когда-то льстил в глаза и злорадствовал за спиной. Теперь они не льстят (чему, то есть – кому льстить?), теперь они только злорадствуют. Гнусные, подлые ничтожества, которым неведомо чувство сострадания. О, сколько же зла вокруг! Сколько же зла! Иногда Веронике хотелось выйти к людям (на сцене, разумеется, и чтобы зал был набит битком) и призвать: «Люди! Не делайте зла! Оно возвращается! Добро тоже возвращается! Творите добро!»

Где только та сцена? В каком театре? Все ее забыли.

«И поделом! – подавала порой голос совесть. – Когда из-за чьей-то болезни роль доставалась тебе, ты радовалась или грустила?»

«Радовалась, – вздыхала Вероника, – но только радовалась. Сама никогда предпосылок не создавала и подножек никому не ставила».

«Не ставила? – приходила на выручку к совести память. – А кто в девяносто четвертом году…»

Вероника вспоминала девяносто четвертый (господи, как же давно все это было!), и девяносто пятый вспоминала, и девяносто шестой… Да любой год можно было вспомнить. В году – триста шестьдесят пять дней, а в некоторых даже триста шестьдесят шесть, за столько времени какую-нибудь гадость точно сделаешь, хоть одному человеку да подложишь свинью. Такова жизнь. Только два последних года Вероника жила иначе, потому что грустила и пила, пила и грустила. Свиней никому не подкладывала, не было под рукой ни свиней, ни достойных объектов, планов не строила, за место под солнцем не боролась. Только упивалась жалостью к себе самой да регулярно, то есть ежедневно (наедине с собой юлить нечего), напивалась. Где-то когда-то (деталей уже и не вспомнить) Веронике подарили глиняную пивную кружку с надписью: «Кто много пива пьет, тот много спит. Кто спит, тот не грешит. Кто не грешит, тот в рай попадет». Кружка давно разбилась, а надпись запомнилась, запала в душу.

– Я больше никогда! – выкрикнула Вероника. – Никогда, слышите!

Выкрикнула и разрыдалась. Невозможно было не разрыдаться. «Я больше никогда не буду делать зла, – хотела сказать миру Вероника. – Даже самого маленького зла и то не буду делать. Даже если мне очень захочется или будет очень надо, то все равно не стану. Я буду хорошей! Только верните мне мое лицо! То, с которым я родилась! Больше мне ничего не надо».

Ей действительно больше ничего не хотелось. Только бы вернуть потерянное лицо. Только бы стать той прежней Вероникой, уверенной в себе и в своем будущем. Вероникой, которая с нетерпением ждала наступления завтрашнего дня. Вероникой, которая сетовала на то, что время бежит слишком быстро. Вероникой, которая смеялась так звонко, что все оборачивались. Вероникой, у которой вся квартира была в зеркалах.

Потом осталось только два зеркала – в ванной и в спальне. Вынужденная необходимость, потому что если как следует наложить макияж, то можно будет смотреть на себя только с болью, без отвращения. Хоть как-то улучшить, хоть чем-то скрасить… Все понятия относительны, и «ужасно» в том числе. Есть просто ужас, а есть ужас-ужас-ужас.

А потом появилась надежда. Забрезжила где-то внутри, проклюнулась, но не успела распуститься красивым цветком. Почему не успела? Да потому, что Вероника опять попала в руки к коновалу! К шарлатану! Спасибо Виталию Виленовичу за содействие! Нашел, называется, «одного из лучших врачей»! Как бы не так! А есть ли они вообще, эти хорошие врачи?! Есть, наверное, вон из Маши Гарудиной врачи такую красавицу сделали, что глаз не оторвать. Но Маша умная, она нашим коновалам не далась, в Австрии оперировалась. А Вероника как была дурой, так и осталась – доверила лицо и грудь отечественным шарлатанам. Два раза подряд доверила! Господи! Да разве ж у нас могут что-то посложнее аппендицита оперировать?

Вероника была бы очень удивлена и, наверное, так и не поверила бы до конца, если бы узнала, что ее заклятая подруга актриса Мария Гарудина на самом деле оперировалась в Москве у доктора Берга, а про Австрию соврала в интервью, чтобы подчеркнуть свою «крутизну». А то вдруг поклонники и завистники решат, что у Гарудиной нет денег для лечения за границей? Как можно!

«Нет, это уже ни в какие ворота! – злилась Вероника, разглядывая свой нос на следующий день после снятия гипсовой лонгеты. – Точь-в-точь как в прошлый раз!»

После снятия гипсовой лонгеты отек может увеличиться, потому что гипс уже не оказывает «сдерживающего» влияния. Это закономерно, это не опасно, это преходяще, насчет этого Веронику предупреждали, но она пропустила предупреждение мимо ушей, потому что как раз в этот момент думала о том, у кого из режиссеров надо сняться, чтобы возвращение ее стало поистине триумфальным. Возвращаться надо так, чтобы все ахнули. Ну и чтобы поверили в сказку о том, что великая актриса Вероника Алецкая провела два года вдали от мирской суеты (надо бы какую-нибудь таежную деревушку подобрать или нет, лучше без конкретики, так меньше шансов спалиться), переосмысливая свою жизнь, переоценивая полученный опыт… А что – так оно все и было. Жила Вероника эти два года хоть и в Москве, но сильно вдали от мирской суеты, она больше внутри себя жила, если можно так выразиться, чем снаружи, переосмысливала, переоценивала… Ах, как переосмысливала! Ах, как переоценивала! Все человечество, можно сказать, переоценила и поняла, что среди толпы ее знакомых всего два хороших человека – массажистка Снежана и соседка по лестничной площадке Дарья Петровна. Снежана не только не отвернулась от Вероники, но даже за массажи свои чудесные стала брать вдвое меньше. И не столько за массажи Вероника была ей благодарна, сколько за слова: «Какие проблемы, Вероника Николаевна? Потом отдадите, когда у вас снова с деньгами хорошо будет!» Только она и верила в то, что у Вероники потом все снова будет хорошо. А Дарья Петровна, с которой Вероника цапалась чуть ли не со дня покупки квартиры (и чего ради цапалась?), оказалась очень душевной женщиной. По собственному почину взялась опекать Веронику, когда с ней беда случилась, словами подбадривала, продукты покупала, когда Вероника из дому выйти не могла, других соседей стыдила – оставьте, мол, человека в покое, горе у нее, вот и пьет, радуйтесь, что у вас такого горя нет, и помалкивайте в тряпочку. А то ведь стоило к Веронике гостям прийти, как сразу визг в подъезде слышался: «Да там у нее притон!» Притонов вы не видели!

«Меня снова изуродовали!» – обреченно констатировала Вероника и отошла от зеркала – хватит, налюбовалась, аж тошнит. Увы, жизнь – это не математика, минус на минус в жизни дает не плюс, а ужас. Если изуродованный нос изуродовать еще больше, то это уже не нос получится, а хобот! Или баклажан. Ох, одно другого не лучше… С таким носом только Бабу-ягу и играть, и то если возьмут!

Первым побуждением было позвонить Соймонову и пожаловаться, но Вероника благоразумно решила не надоедать своему покровителю. А то еще психанет и не захочет больше иметь с ней дела… Да и какой смысл, Соймонов ведь не врач. Нет, надо прямо сейчас, не откладывая, немедленно поехать в клинику и задать там всем перцу! Поставить их перед выбором – или они немедленно исправляют свои ошибки сами, или передают Веронику нормальным специалистам, желательно зарубежным – израильтянам, австрийцам, швейцарцам… В Японии тоже, говорят, хорошая медицина… Дело не в стране, а в конкретных людях.

А в противном случае их клинике кранты! Вероника устроит им такое… Такое… Такое… Что именно она устроит клинике «La belle Hélène», Вероника так и не придумала. Знала только одно – это будет ужасно. Это будет настолько ужасно, что об этом станут рассказывать шепотом.

Пожилой таксист, который вез Веронику в клинику, подлил горючего в пламя, пожиравшее ее изнутри. Завел, старый хрыч, песню о благословенных социалистических временах и то и дело требовал подтверждения у Вероники, то есть признал ее своей ровесницей. А самому в обед сто лет! Ну, не сто, так шестьдесят пять точно есть, раз еще Хрущева помнит. А Вероника уже при Брежневе родилась. Ну да, с таким-то носом, с такой-то мордой она на все семьдесят выглядит.

Глаза застилала красная пелена, а сердце изнутри било в грудь, побуждая к самым решительным действиям. Самым правильным из этих самых решительных действий было бы вернуться домой, принять снотворное и поспать. «Переспать», так сказать, свое плохое настроение, а там, глядишь, и отек уменьшаться начнет. Но Веронике сама мысль о сне была сейчас противна. Какой сон? Надо срочно решить вопрос с носом, иначе все будет, как в прошлый раз – разведут доктора потом руками, пожмут плечами, и останется Вероника снова с носом, в смысле с уродским носом. Нет, недаром же народная мудрость велит ковать железо, пока оно горячо.

У народа такой богатый набор мудростей, что всегда можно подобрать что-то созвучное настроению. Хочешь рвать и метать – вспомни про железо. Хочешь посидеть и подумать – вспомни «поспешишь – людей насмешить». Отсюда вывод – жить лучше всего своим собственным умом.

Ума у Вероники хватало, не занимать ей было ума, но сейчас ум словно отключился, и руководствовалась она только эмоциями. В выигрыше от этого оказался только таксист-брюзга, вместо трехсот восьмидесяти рублей получивший пятисотрублевую купюру. Вероника выскочила из машины, не дожидаясь сдачи – до сдачи ли в такие судьбоносные моменты.

Охранник заподозрил неладное (по выражению Вероникиного лица ладного заподозрить было невозможно) и попытался встать на пути, но был позорно повержен. Повержен в прямом смысле этого слова, сильным толчком в грудь обеими руками. В моменты высшего духовно-эмоционального напряжения (а у Вероники был именно такой момент) сил прибывает немерено. Горы играючи можно своротить в такие моменты, не говоря уж о том, чтобы восьмидесятикилограммового мужика с ног сбить.

Пока охранник смог поверить в то, что его «уронили», да пока он кряхтя и охая (неожиданные падения всегда болезненны) поднимался на ноги, Вероника уже успела дойти до кабинета доктора Берга и рвануть на себя дверь. Если бы дверь была закрыта на замок, Вероника все равно ее открыла бы, но дверь, к счастью, оказалась незапертой.

Там, где есть «к счастью», непременно найдется и «к несчастью», это закон. К несчастью, Александр сидел в кабинете не один, а с потенциальной клиенткой. Благополучно преодолев этап вопросов, ответов и сомнений, они только-только приступили к обсуждению деталей.

– А вот и я! – в лучших традициях отечественного театра объявила Вероника, врываясь в кабинет грозной валькирией.

Классики и корифеи учат действовать на сцене так, чтобы производить впечатление. Вероника определенно произвела впечатление, особенно на собеседницу Александра, которая осеклась на полуслове, втянула голову в плечи и, словно щитом, попыталась отгородиться от Вероники сумочкой.

Александр провел в оцепенении не более двух секунд. Поняв, что происходит, догадавшись о причинах (хотя бы в целом) и уже зная характер Алецкой, он принял единственно верное решение.

– Садитесь, пожалуйста, Вероника Николаевна, – сказал он, указывая рукой на кресло, с которого только что поднялся. – А вас, Наталья Дмитриевна, я прошу пройти со мной к главному врачу. Вероника Николаевна, прошу прощения, я сейчас вернусь…

Охраннику, заглянувшему в кабинет с выражением мрачной решительности на покрасневшем лице, Александр кивнул, все, мол, в порядке. Охранник вернулся на свой пост.

– Что это было? – шепотом спросила в коридоре Наталья Дмитриевна.

– Одна из моих пациенток, – спокойно сказал Александр и добавил: – Нюансы послеоперационного периода, ничего страшного.

– Я думала, что она меня… – Наталья Дмитриевна передернула точеными плечами. – Нервная у вас работа.

– Хорошая у меня работа, – улыбнулся Александр, открывая дверь кабинета главного врача и пропуская свою спутницу вперед.

Геннадий Валерианович служил для сотрудников своеобразной «палочкой-выручалочкой». Если надо срочно избавиться от клиента (мало ли какие бывают у врачей обстоятельства), а разговор не окончен, то можно передать клиента главному врачу и заняться срочной проблемой. Главное, чтобы клиенты ни на секунду не чувствовали себя «недолюбленными», как иногда выражался босс.

Вероника встретила Александра улыбкой из разряда «мрачный оскал». В кресло она садиться не стала, а стояла посреди кабинета, скрестив руки на груди и высоко вздернув подбородок.

– Садитесь, пожалуйста, – повторно пригласил Александр. – В ногах правды нет.

– А в носе моем есть правда? – уцепившись за слово, взвизгнула Вероника. – И есть ли правда вообще?!

Разведенные руки подняты вверх, голова откинута назад – воплощение отчаяния, квинтэссенция.

– Я прошу, давайте присядем. Сидя разговаривать удобнее.

– Разговаривать?! – с издевкой переспросила Вероника. – Не надейтесь на то, что я пришла к вам разговаривать!

– Зачем же вы пришли, разрешите полюбопытствовать? – Александр уселся в кресло – черт с ней, с Алецкой, пусть стоит, если ей так нравится.

– Зачем я пришла?! – задор был велик, но лишний раз накрутить себя не мешает. – Зачем я пришла?! Затем, чтобы сказать, что вы ничтожество, и поставить вам ультиматум!

Гнусный докторишка, окончательно забывший такие понятия, как честь и совесть, даже не подумал оправдываться. Понял, должно быть, что жалкие его оправдания Вероника слушать не станет. Сидел как истукан и пялился на Веронику в ожидании продолжения. Стоять рядом с сидящим собеседником глупо и ущербно для достоинства, поэтому Вероника тоже села. Хам он все-таки, этот доктор Берг, несмотря на внешний лоск и манеру культурно изъясняться, – сел вперед дамы. Видно птицу по полету, а добра молодца по соплям.

– Что это такое?! – Забывшись, Вероника ткнула указательным пальцем в свой опухший нос и взвыла от боли.

– Осторожнее, Вероника Николаевна! – попросил Александр. – Гипс я убрал, но… Сильно болит? Хотите – сделаем вам обезболивающий укол.

– Не нужно мне ваших уколов! – вытирая рукой выступившие на глаза слезы, отказалась Вероника.

Она не совсем отдавала себе отчет в том, что творит. Если бы отдавала, то ни за что бы не подумала вытирать слезы рукой. Это так вульгарно, совсем уж по-простецки, да и чистый платок в сумочке лежит.

– Вам бы только накачать меня наркотиками и отправить домой! Думаете, я ничего не понимаю?!

Какая связь между инъекцией анальгетика и наркотиками? Что значит «накачать»? Александр с сожалением подумал о том, что в клинике нет своего психиатра. Штатный психолог Нателла Луарсабовна есть, а психиатра нет, хоть Геннадий Валерианович иногда и грозится, то есть обещает учредить такую врачебную ставку. Вот что делать с Алецкой? К Нателле Луарсабовне ее отправить? А толку-то? Да и не пойдет она. У нее же ультиматум… Чем ей нос не угодил? Не нос ведь, а конфетка. Кузоватый, когда Александр швы накладывал, восторженно цокал языком и говорил: «Из такого шнобеля да такую красоту сделать никто другой бы не смог». Насчет «никто другой» это он, конечно, перегнул, Кузоватый, если операция проходит благополучно, радуется, словно ребенок, и всем комплименты говорит, но Александру удалось сделать то, что он хотел сделать. Из «шнобеля», как выразился Кузоватый, получился красивый прямой нос с аккуратными крыльями. Хочешь в профиль любуйся, хочешь – анфас. Ну чем она недовольна? Чем?

Вот такие моменты в своей работе Александр не то чтобы не любил, а просто ненавидел. Неприятно, обидно, досадно… Ты добросовестно делаешь свое дело, стараешься, порой прямо из кожи вон лезешь, а вместо благодарности получаешь недовольство – всякие там ультиматумы. Кто бы еще что понимал в пластической хирургии… Но у нас так принято – все, независимо от уровня образования и рода занятий, считают, что они превосходно разбираются в политике, медицине и педагогике. И чем дальше они от этих сфер отстоят, тем превосходнее в них разбираются. Смешно? Иногда смешно, иногда плакать хочется…

– Вы окончательно загубили мой подпорченный нос! – Алецкая гневно сверкнула глазами. – Я требую, чтобы вы его немедленно исправили! Не-мед-лен-но! Иначе вам придется плохо! Так плохо, что вы и представить не можете! Я устрою пресс-конференцию…

Вероника так увлеклась, что действительно верила в то, что она сможет предстать перед объективами в таком вот виде.

– И ославлю вас на весь белый свет!

Выпалив ультиматум, Вероника замолчала и стала ждать ответа, то есть просьб и мольбы в стиле «не губи нас, боярыня, смилуйся». Однако реакция Александра была прямо противоположной.

– Устраивайте, Вероника Николаевна, – сказал он. – Воля ваша. Только если вы порядочный человек, в чем я лично не сомневаюсь, то конференций придется устраивать две – одну сейчас, а другую недельки через три.

– Зачем? – опешила Вероника, крайне удивленная таким поворотом дела.

– Чтобы показать окончательный результат, – невозмутимо ответил Александр. – То, что вы сейчас видите в зеркало, это далеко еще не ваш нос.

– А чей?! – ехидно поинтересовалась Вероника. – Пушкина?

– Я имел в виду, что форма вашего носа по мере схождения отека будет меняться к лучшему…

– Пока что она меняется только к худшему – отек увеличивается на глазах!

– Он немного увеличился, потому что я снял гипс. Гипс перестал давить…

– Ах, не морочьте мне голову вашим гипсом! И не надейтесь, что я доверю вам лицо и грудь! Я найду себе другого врача!

Соблазн предложить содействие в поисках был крайне велик, настолько, что Александру пришлось на секунду-другую закусить нижнюю губу. Вот уж испугала так испугала! Да по поводу ухода на сторону таких пациентов, как Алецкая, полагается маленький праздник в узком семейном кругу устраивать, с вином и свечами! Так бы и сказал: «Скатертью дорога!» – но это было бы непрофессионально.

Профессионал не бросает начатое дело на середине, а непременно доводит его до конца.

Профессионал умеет найти подход к любому пациенту.

Профессионал никогда не сделает того, за что ему потом будет стыдно.

Профессионал просчитывает все возможные последствия наперед, а если уж чего и не учтет, то сразу выправляет.

Профессионал ценит результат и умеет его добиваться.

Профессионал не теряет клиентов.

Профессионал терпелив, невозмутим и неизменно доброжелателен.

«Когда-нибудь я сяду и напишу книгу, – пообещал себе Александр. – Под псевдонимом, разумеется. И назову ее «Чего не надо делать и говорить, общаясь с врачом». Может, некоторые люди просто не понимают очевидного? Пусть прочтут и поймут…»

– Хотя где я буду его искать?! – спросила у потолка Вероника. – Все вы только и умеете, что обещать, обещать, обещать… Мафия Обещалкиных, а не медицина! Подождите, скоро все пройдет, прогноз хороший… Вспомните, с каким лицом я к вам пришла, с каким носом! Так вот, тот, кто меня оперировал раньше, тоже говорил: «Потом, потом, подождите, вот увидите, все будет хорошо». А потом был суп с котом! Разве так можно?! Разве так можно, я вас спрашиваю?! Вот хотите верьте, хотите нет – если вы мне испортили нос, я оболью вас кислотой, а сама приму яд! Может быть, это послужит кому-то уроком!

В принципе Алецкая уже наговорила достаточно для того, чтобы быть переданной в заботливые руки психиатров. Недвусмысленно высказала намерение совершить суицид, угрожала Александру убийством (облитые кислотой выживают нечасто) и вообще вела себя неадекватно. Но Алецкую можно понять – настрадалась, извелась вся, и теперь, конечно же, ей не терпится увидеть себя красивой. Вот и истерит. Было бы у нее на душе спокойно, она бы вела себя иначе.