Текст книги "Индустриализация (СИ)"

Автор книги: Вадим Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Что такое «Урал против Юга»?

Это была самая большая проблема, которую предстояло решить руководству СССР. Чтобы запустить индустриализацию, нужен был металл. Чтобы выплавить металл, надо было построить новые заводы. Чтобы построить новые заводы, нужно было вложить не просто большую, а невероятно огромную сумму денег.

Оставался сущий пустяк – принять решение, куда ее вложить.

Большевики должны были сделать стратегический – да что там стратегический! – судьбоносный выбор: будут они реализовывать проект «маятника» – или нет.

Стоп! Без рук.

Я все понял, рассказываю по порядку.

Урал против Юга

Как вы уже в курсе, в стране было два больших региона, которые плавили сталь. Это созданные еще при Петре уральские заводы (условный Урал) и построенные на рубеже веков иностранцами заводы Украины и юга России (условный Юг).

При этом Юг быстро развивался, а Урал медленно «доходил». Причина простая – Уралу необходимо было решить проблему топлива.

Для того, чтобы выплавить сталь или чугун, необходимы две равноценные вещи – железная руда и каменный уголь. Подчеркиваю – равноценные. Одно без другого не работает. Практически все мощные металлургические центры на Земле возникли там, где рудные и угольные месторождения находились неподалеку друг от друга. Например, Рурский бассейн, крупнейший индустриальный регион Европы – это уголь Рура и железо Лотарингии.

Российский Юг – это уголь Донбасса и железо Кривого Рога. А вот на Урале было железо великолепного качества, но не было угля. Это при Петре Алексеевиче еще можно было вырубать леса и плавить железо на древесном угле, а индустриальные объемы начала 20 века смотрят на труд углежогов с жалостью и презрением. Поэтому, как считали многие, несмотря на славное промышленное прошлое, Урал был обречен.

И жизнь, в общем-то подтверждала эти прогнозы – после революции, несмотря на вкладываемые большевиками деньги, уральское металлургическое производство восстанавливалось очень медленно и плохо, особенно в сравнении с быстро растущим Югом.

Как следствие – в конце 20-х годов XX века почти три четверти производимого металла в СССР приходилось на Южный промышленный район.

Но с конца 19 века, когда в Западной Сибири было открыто и более-менее разведано Кузнецкое угольное месторождение (более известное как «Кузбасс»), у Урала появился шанс. Вот если бы к железу Урала приставить угли Кузбасса…

Идея заманчивая, поэтому еще до революции было создано Акционерное общество Кузнецких каменноугольных копей («Копикуз»), объединившее немецкий, бельгийский и французский капитал. «Копикуз» привлек лучших специалистов во главе с известнейшим металлургом-доменщиком М.К. Курако для разработки проекта металлургического завода американского типа, но все уперлось в нехватку средств.

Реализация уральско-кузбасского альянса – это масштаб государства, никак не меньше. Даже крупной корпорации не потянуть.

Наверное, поэтому следующий раз к этому проекту вернулись только после падения самодержавия. Весной и летом 1917 года по приглашению Временного правительства на Урале и в Западной Сибири работает специальная американская миссия. Вердикт американцев однозначен – комплексное использование железной руды Урала и углей Кузбасса невозможно из-за нерентабельности. После чего на проекте поставили жирный крест.

Главное проклятие проекта называлось «длинное транспортное плечо». От Урала до Кузбасса порядка двух тысяч километров, приличное европейское государство влезет, а то и не одно. Экономисты с самого начала говорили, что такие транспортные расходы – тем более не морем, а железной дорогой – не только сожрут всю прибыль, но и загонят производство в минус. Золотая сталь получится.

Тем не менее большевики, придя к власти, почти сразу реанимируют эту идею и начинают детально изучать проект Урало-Кузбасса.

Что же произошло?

Произошел Брестский мир.

«Русский Рур» – Донецко-Криворожский экономический район – обладал целым букетом впечатляющих преимуществ, и одним, но неисправимым недостатком.

Он располагался недопустимо близко к границе государства. Настолько близко, что складывать все яйца в эту корзину было рискованно. Большевики, потеряв эти территории по Брестскому миру, и оставшись как без топлива, так и без железа, понимали это лучше, чем кто бы то ни было. Хорошо, что потом вернули – а если бы нет?

Кроме того, если мы собираемся развивать восточную, практически незаселенную часть страны – а большевики собирались! – то там необходимо создавать свои ресурсные центры. Иначе на горизонте тут же замаячит все то же длинное транспортное плечо. Из Кривого Рога в Томск не навозишься, а уж в Хабаровск – тем более.

В общем, уже через пару месяцев после Брестского мира, в июне 1918 года при горно-металлургическом отделе ВСНХ была создана Уральская комиссия, которой было поручено координировать работы по проектированию Урало-Кузбасского проекта. Именно этой комиссией впервые была высказана идея «маятника»: уголь Кузбасса – Уралу, руда Урала – Кузбассу.

В начале двадцатых годов был уже подготовлен вчерне проект Урало-Кузбасса, предусматривающий строительство железных дорог, электростанций и двух металлургических гигантов – в Кузнецке и на горе Магнитной. Ну, чтобы порожняком в одну сторону не ходить, а возить все и туда и сюда.

И вроде бы все хорошо, все правильно, но…

Денег нет. Вернее, что-то есть, но реально под обрез. А вдруг действительно нерентабельно окажется? Дикие деньжищи вложим, а отдачи выкатит – с гулькин нос. И все! И плакала наша индустриализация. Горючими слезами со сливу размером

Вторая проблема – Россия никогда не строила настолько огромных металлургических комплексов. Почти никто, кроме ушлых янки, не строил.

Третья – строительство придется вести в диких необжитых местах, где не то что инфраструктуры – тупо людей нет! И действительно, эта проблема аукнулась очень серьезно. Вот как об этом писал наш летописец Василий Емельянов:

«В Госплане происходили интересные совещания о создании промышленных комплексов, создавались связи между угольными месторождениями Кузнецкого бассейна и железорудными месторождениями горы Магнитной. Проблема освоения Востока нашей страны была новой и захватывала своим грандиозным размахом, дерзостью.

Я участвовал на совещаниях в Госплане, когда там развертывались ошеломляющие проекты строительства мощных гидроэлектростанций, больших металлургических заводов, химических предприятий и прокладки новых железнодорожных путей.

В то время мы еще не ощущали во всей полноте тех трудностей, с которыми столкнемся, когда начнем освоение Сибири. Мы не представляли, с какими новыми проблемами, большими и малыми, придется встретиться.

Мы работали над проектами новых заводов, изучали современные технологические процессы, но часто забывали о том, как нам трудно будет доставать самые простые вещи – рукавицы или войлочные шляпы, синие стекла для сталеваров или чернила для приборов с самописцами.

Мы не думали о том, где мы достанем посуду для столовых и оконное стекло для строящихся домов. Каждодневно возникали вопросы, которых не было при строительстве заводов в Европе – в обжитых местах, где было все необходимое для производства и быта людей».

В общем, вопрос «маятника» был дискуссионный, поэтому споры шли постоянно. Особенно они усилились после того, как летом 1926 года группа ученых-экономистов (Диманштейн, Чернышев, Постримов, Фомин и др.), работавших в специальной комиссии по металлу при Госплане УССР, провела детальную экспертизу проекта Урало-Кузбасса.

И вслед за американцами пришла к однозначным выводам:

«План переброски кузнецкого угля на Урал на расстоянии примерно в 2000 километров по железной дороге представлялся бы с точки зрения мирового опыта совершенным уникумом, рентабельность такой переброски нужно считать совершенно исключенной».

Возглавлявший эту группу харьковский профессор Яков Диманштейн выразился еще определенней: «Не только Урало-Кузнецкий проект в разных его вариантах, но всякая концепция создания на Урале металлургии, работающей на сибирском топливе, представляется бесконечно вредной, как непроизводительная растрата национального капитала, понижение темпа возможной индустриализации хозяйства Союза и задержка развития оптимальных промышленных районов».

После этого споры усилились едва не до мордобоя, достигнув своего апогея на февральском Пленуме ЦК ВКП(б) 1927 года и на XV съезде партии, состоявшемся в том же году. Сторонникам проекта пришлось даже прибегнуть к не очень этичному ходу. Дескать, да что вы слушаете этих Диманштейна с компанией? Это же Харькив, они украинцы, они свои региональные интересы отстаивают! Вы что, первый раз с украинцами сталкиваетесь? Они же все всегда «до сэбэ» тянут. Не верьте им, транспортные издержки будут компенсированы высоким качеством магнитогорской руды и ее доступностью, поскольку залегает магнитогорское железо едва ли не на поверхности.

В итоге большевики решили рискнуть и реализовать все-таки проект Урало-Кузбасса, причем ставки сделали максимальные.

Кузнецкий металлургический комбинат («я знаю, город будет, я знаю – саду цвесть») и, особенно, Магнитогорский металлургический комбинат становились главными «фронтменами» первой пятилетки. Магнитка так вообще изначально строилась как крупнейший металлургический комплекс страны, «паровоз» отрасли.

Кроме этих двух гигантов, в урало-сибирском экономическом районе планировалось строительство еще нескольких крупных металлургических комбинатов.

Но, с другой стороны, руководство СССР пошло на определенный компромисс – Южный промышленный район также не оставили без внимания и денег. Инвестиции в первой пятилетке между двумя регионами разделили практически поровну: по данным Наркомтяжпрома, в 1927-1932 годах из общей суммы капвложений в предприятия черной металлургии в «восточные» заводы было вложено 46% всех инвестиций, в южные – 45,6%, остальное – в заводы Центра. Общая сумма инвестиций составила 2,46 млрд рублей.

Но если на востоке львиная доля денег ушла двум гигантам, то на Юге решили «брать числом». Поскольку именно Юг был «кормильцем» промышленности, здесь все решили делать бережно и аккуратно, чтобы не дай бог не уменьшить выход.

Все украинские заводы разделили на четыре группы.

Первая – это перспективные заводы, где есть возможность построить новые домны и станы, не останавливая производство, и тем самым многократно увеличить их производительность. Именно им достанется львиная часть денег.

Вторая – перспективные заводы, модернизация которых невозможна без остановки производства. В эти вложат по необходимости: столько, сколько нужно на поддержку текущего состояния – но не более того. Вторая группа будет лить сталь и ждать второй пятилетки, когда нарастившая выпуск первая группа даст возможность остановить вторую на реконструкцию.

Третья группа – малоперспективные заводы. В них вложатся по минимуму на ограниченную реконструкцию.

Четвертая группа – заводы с устаревшим оборудованием, в которые не вкладывали ни копейки, это были «смертники», которым предстояло работать до полного износа оборудования.

В первую, самую привилегированную группу отобрали всего три завода – «три завода трех вождей».

Макеевский металлургический завод имени С.М. Кирова в 1913 году выпускал 230 тысяч тонн чугуна. После окончания реконструкции он должен быть дать полтора миллиона тонн, то есть, по сути, большевики собирались построить новый промышленный гигант.

Днепровский металлургический комбинат им. Ф.Э. Дзержинского поднимал производительность с 500 тысяч тонн до миллиона восьмисот.

Коммунарский (ныне Алчевский) металлургический завод имени К.Е. Ворошилова должен был в перспективе вырасти почти в десять раз – с 275 тысяч тонн до двух миллионов.

Чтобы был понятен порядок этих цифр – накануне первой пятилетки ВСЯ металлургическая промышленность СССР выпускала 3,3 млн тонн чугуна. То есть ожидалось, что объемы всей страны дадут всего два завода.

Кроме того, на Украине в первой пятилетке предусматривалось строительство трех новых гигантов металлургии – Криворожсталь, Запорожсталь и Азовсталь.

Капиталовложения в черную металлургию составили 15,3% всех капиталовложений в промышленность, за это черная металлургия должна была за 5 лет нарастить производство чугуна с 3,3 до 10 млн тонн.

В общем, как вы понимаете, наших металлургов ожидало изрядное количество работы.

«Заграница нам поможет»

Собираясь строить целое созвездие новых металлургических заводов, первое, что надлежало сделать руководству страны – это озаботится проектами. Оно и озаботилось – еще за несколько лет до первой пятилетки, 3 февраля 1926 года в Ленинграде был создан знаменитый (а то и культовый – в определенных кругах) Гипромез – «Государственный институт по проектированию металлургических заводов».

В последнее время часто можно встретить мнение, что индустриализацию Советскому Союзу провели американцы – мол, бездарные большевики просто покупали на Западе заводы под ключ, пользуясь Великой Депрессией – и все! Нам добрые американцы заводы привозили, монтировали, запускали и чуть ли не работали на них.

Это и так, и не так одновременно.

Не так – потому что основную тяжесть индустриализации вынес, конечно же, советский народ и проведенная до войны глобальная модернизация промышленности – это в первую очередь его великая победа.

Так – потому что вклад иностранцев в отечественную индустриализацию, не афишировавшийся в советские годы, был на самом деле весьма и весьма значителен.

Удалось бы нам провести индустриализацию без помощи иностранцев, исключительно своими силами?

Практически наверняка – нет. Мы слишком много не знали и не умели.

Но напомню – их вклад в преобразование советской промышленности не был ни благотворительностью, ни жестом доброй воли.

У нас с ними были чисто деловые отношения.

Они трудились не безвозмездно, все их услуги были аккуратнейшим образом оплачены. Мы платили хлебом и золотом.

То есть в некоторые годы –жизнями советских людей, в прямом смысле слова.

Все основные цифры об использовании иностранцев изложены в документе под названием «Справка ИНО НКТП о привлечении иностранной технической помощи в тяжелую промышленность СССР», который, в общем-то, и является главным источником информации для всех публицистов и блогеров, пишущих на эту тему.

То есть цифры все берут оттуда, оставляя себе миссию их толкования в нужном русле и озвучивания правильных выводов.

Я для этого слишком ленив, поэтому просто дам вам информацию, а выводы вы сделаете сами.

Вербованные в СССР иностранцы четко делились на две группы. Первая – это техническая интеллигенция, проектировщики и инженеры. Здесь все понятно. Вторая – это квалифицированные рабочие. Дело в том, что мы в огромных количествах закупали новейшее зарубежное оборудование, которое наши рабочие не то что эксплуатировать не могли – они ничего подобного и не видели никогда. А инженеры далеко не всегда могли помочь. Вот «синие воротнички» из Германии и США и выступали в роли инструкторов. На этом снимке, например, индеец-чероки Джо Баргер обучает советскую комсомолку работе на американском станке. Сталинградский тракторный завод, 1931 год.

В целом же инженеры составляли 35-40% привлеченных иностранцев, остальные были рабочими. Подавляющее большинство, 82% тогдашних «гастарбайтеров» работали на строящихся объектах, оставшиеся были рассредоточены по проектировочным организациям, уже действующим предприятиях и НИИ (здесь их было порядка 5-6%).

Разбивка по отраслям тяжелой промышленности в 1933 году была следующей: 2888 человек работали в машиностроении, 1291 в угольной отрасли, 675 – в черной и цветной металлургии (один из этих 675 – мистер Литтлпейдж, помните?), 357 – в строительной и 233 в коксохимической.

Как мы видим, больше всего иностранцев было задействовано в машиностроении. Почему? Потому, что это была наименее развитая в царской России отрасль, с созданием которой у нас было больше всего проблем.

Вообще, главный принцип привлечения иностранцев был очень прост: «Если есть хоть малейшая возможность обойтись без иностранца – не бери на работу иностранца! Ты уже освоил профессию? Выгони иностранца на мороз!». Почему – понятно. Валюты в стране практически не было, и если можно было ее не платить – ее и не платили.

Поэтому для иноспецов была характерна их высокая концентрация: в 1933 году более 40% зарубежных работников трудились на 16 самых высокотехнологичных предприятиях Союза.

Как писали составители справки: «Основная масса инорабочих сконцентрирована сравнительно на небольшом количестве предприятий (ЧТЗ, ХТЗ, СТЗ, ГАЗ, Электрозавод, Электроаппарат, Ростовсельмаш, Сарсельмаш, Краммашзавод, нескольких механизированных шахтах Кузбасса и Донбасса), т. е. на предприятиях, оборудованных новейшими станками и установками, в большинстве случаев неизвестными нашим рабочим.

Правильное использование иноработников на этих предприятиях обеспечивает нормальную работу дорогих агрегатов и дает возможность обучить и подготовить наших рабочих уменью работать на новых для них сложных импортных механизмах».

Вопрос, который почему-то неизменно возникает при обсуждении этой проблему: «А зачем вообще богатые американцы и немцы ехали в нищую Советскую Россию?».

Я на него отвечал многократно, но его все равно задают. Поэтому отвечу еще раз: потому что в те годы ни немцы, ни американцы не были богатыми. Скорее – наоборот. Это были другие времена, другой мир, другая Германия и другая Америка.

Для примера процитирую записки Василия Емельянова, этот эпизод относится к периоду, когда он работал в Германии:

«Однажды мне поручили подобрать для работы на Кузнецком металлургическом заводе двадцать-тридцать хороших прокатчиков и сталеваров. Своих специалистов у нас тогда не хватало. В то же время в Германии среди безработных было много хороших мастеров с большим опытом работы на первоклассных заводах. Меня торопили с подбором людей, и, не иная, как поступить, я поместил объявление в одной из местных газет о том, что для работы на металлургическом заводе требуются специалисты – прокатчики и сталевары, знакомые с производством высококачественных сталей. Желающих поехать на работу в Советский Союз просят явиться по такому-то адресу. Я указал адрес небольшой гостиницы, расположенной в рабочей части города, где я по договоренности с администрацией гостиницы снял на пару дней большую комнату.

Когда к восьми часам утра я подошел к этой гостинице, то понял, какую непростительную ошибку я допустил, поместив объявление в газете. Вся улица перед гостиницей была заполнена народом. После мне сообщили, что здесь собралось около семисот человек. Все они хотели одного – получить работу. Я принимал одного за другим.

Среди прибывших ко мне по объявлению находился молодой паренек – ему было не более восемнадцати лет.

Я сказал ему, что нам требуются специалисты, а у него еще нет никакой специальности.

– Здесь ее у меня и не будет, – горячо ответил он мне. – Я у вас одно прошу: дать мне разрешение поехать в Советский Союз – там я сам найду себе работу. Я буду и работать, и учиться. Здесь это невозможно.

Я стал убеждать его в том, что вопросами выдачи разрешений на въезд занимается советское посольство в Берлине – у меня совершенно другая задача: пригласить на работу несколько специалистов, умеющих плавить и прокатывать сталь.

Паренек ничего не хотел слушать и в конце концов заявил:

– Если вы мне разрешения не дадите, я все равно без разрешения уеду в Советский Союз, там меня примут, я знаю. Здесь я пропаду. Как вы этого не хотите понять!

У него были светлые волосы и удивительно бледное лицо.

Отбор специалистов я проводил два дня. Это были дни большого нервного напряжения. Передо мной люди раскрывали свое горе, трудности жизни, отчаяние».

Ну и каков вывод? – спросите вы. Вывод я тоже процитирую – из той самой докладной записки ИНО Народного комиссариата тяжелой промышленности, вышедшей, между прочим, под грифом «Секретно!»:

«При активном участии значительного количества ценных иностранных специалистов и высококвалифицированных рабочих были построены и пущены в ход крупнейшие предприятия (Сталинградский и Харьковский тракторные заводы, Горьковский и Московский автозаводы, Кузнецкстрой, Магнитострой, Краммашкомбинат, Уралмашзавод, Запорожсталь и т. д., и т. д.)».

А вот теперь мы возвращаемся к нашей металлургии.

Металлургия, буржуи и планов громадье

Возвращаемся к проектам строящихся в первой пятилетке металлургических заводов.

Да, разумеется, советская Россия действительно покупала на Западе современные заводы «под ключ», в формате «все с продавца – от проекта до запуска производства».

Таким образом, например, американская фирма «Альберт Кан Инкорпорейтед» поставила в СССР Сталинградский тракторный завод, с работниками которого мы уже познакомились. Сооруженный в США завод был размонтирован, перевезен на Волгу и за шесть месяцев собран под наблюдением американских инженеров во главе с руководителем строительства Джоном Найтом Калдером.

Понятно, почему большевики так поступили.

Тракторов в Российской империи не делали вообще, то есть абсолютно, местные специалисты по этому вопросу отсутствовали как явление, поэтому любые попытки сэкономить копеечку могли вылиться только в потерю денег. Дешевле пойти и купить все «от и до». Еще и скидку за опт выгрызть можно.

Металлургам же такая халява не выкатывала. С металлургическими заводами в стране все было гораздо лучше – вон тебе, целая Украина в помощь, заставленная сравнительно новыми заводами, любезно построенными буржуями перед войной. Изучай чужой опыт, лови сохранившихся спецов и делай проект по образу и подобию. Дерзайте, товарищи металлурги, дерзайте. Зря вам, что ли, целый проектный институт создали?

Загвоздка случилась только с двумя заводами.

Как вы наверняка догадались – с двумя восточными гигантами, Магниткой и Кузнецким. Не, так-то все было нормально, проектирование Магнитогорского и Кузнецкого металлургических заводов осуществлялось Государственным институтом по проектированию металлургических заводов (Гипромезом).

Поначалу. А потом…

Чтобы было понятней, в чем случился затык, поясню ситуацию на примере Магнитки.

По первоначальному проекту, мощность Магнитки должна была быть 565 тысяч тонн чугуна в год. Однако в начале 1930 года первоначальная проектная мощность завода была пересмотрена и установлена в размере 2,5 млн тонн в год с последующим увеличением до 4 млн тонн.

– Скока-скока?! – тут же спросят внимательные читатели. – Ты там лишний нолик не написал? Сам же в прошлой главе говорил, что вся металлургическая промышленность СССР накануне индустриализации выпускала 3,3 млн тонн чугуна.

Да, именно так – 3,3 миллиона. А проектная мощность Магнитки – 4. Один завод должен был перекрыть производство огромного государства. И, кстати говоря, 3,3 млн – это был очень неплохой показатель.

Чтобы вам окончательно стало понятно, ЧТО затеяли строить эти затейники-большевики и вы оценили запредельную масштабность проекта, приведу еще немного цифр, но уже не плановых, а реальных показателей.

Когда в 1936 году доменный цех Магнитогорского комбината вышел на производительность в 1,5 млн тонн чугуна, он тем самым обошел годовые показатели сразу двух ведущих западных держав: Италии (700 тысяч) + Канады (те же 700 тысяч тонн). Один цех – и две страны.

Вот они, сталевары Магнитки 30-х. Соль земли – люди труда, становой хребет державы.

Не случайно самые умные буржуи забеспокоились еще тогда, на стыке 20-х и 30-х. Великий бизнесмен Генри Форд предостерегал:

«Россия начинает строить. С моей точки зрения, не представляет разницы, на какую теорию опирается реальная работа, поскольку в будущем решать будут факты... Если Россия, Китай, Индия, Южная Америка разовьют свои способности, то что мы будем делать?

Только одержимые глупой жадностью (причем здесь больше глупости, чем жадности) могут думать, что мир всегда будет зависеть от нас, и смотреть на наш народ, как на вечные фабричные руки всех народов. Нет! Народы сделают так, как делает Россия. Используя американские методы, русские выгадывают полвека опыта. Они идут к тому, чтобы в отношении промышленности быть в ногу с веком».

Очень занятно эта старая цитата звучит сегодня, не находите?

Но вернемся назад, в конец 1920-х, когда двух советских гигантов только проектировали.

Очень быстро стало понятно, что Гипромез не справлялся с проектом – да он и не мог справится. Нельзя спроектировать то, что отродясь не делал, а заводы такого масштаба в России не строились никогда.

Их вообще нигде не строили, кроме Америки. Вот там – да, там гиганты водились – вроде завода Гери, выплавлявшего в год 3 миллиона тонн чугуна. Но Гери возводили около 12 лет – почему американцы и весьма скептически оценивали советские планы все построить за одну пятилетку.

Понимание, что мы сами не вытянем, пришло очень скоро. Как писалось в докладной записке Госплана СССР: «Несомненно, что наши новые гиганты не могут быть смонтированы и пущены в ход без привлечения для работы на них известного количества иностранных рабочих, примерно до 2-3%, а также более значительного количества иностранного инженерно-технического персонала. На это мероприятие нужно изыскать валюту. Главное же надо идти по пути расширения приглашения безвалютных иностранных рабочих, что возможно осуществить в широких размерах в условиях большой безработицы в капиталистических странах».

В общем, 15 января 1930 года ЦК ВКП(б) принял постановление о привлечении иностранных специалистов к проектированию и строительству новых металлургических заводов, а также к подготовке кадров для этих заводов. За помощью в проектировании ожидаемо поехали на поклон в Северо-Американские Соединенные Штаты.

Сначала нашли подрядчика для Кузнецкого металлургического комбината (КМК, проектная мощность – 1,2 млн тонн). Им стала компания Freyn Engineering (США, Чикаго), которая в 1928 году подписала договор на проектирование будущего комбината. Договор, кстати, был подписан только после того, как большевики выторговали свое главное условие – непосредственное проектирование осуществляется в Чикаго, но рабочие чертежи будут делаться только в СССР. И вообще, надо сказать, советские заказчики торговались отчаянно. К примеру, проектирование производственных мощностей первоначально предполагалось заказывать по схеме связанных кредитов в США, но условия кредитования в Штатах оказались настолько жесткими, что американцам пришлось пойти навстречу советскому правительству, которое смогло привлечь немецкие кредиты. В Германии и было размещено производство мощностей для КМК по американским чертежам.

Выбитые возможности участия советских специалистов на каждом этапе проектирования позволили отечественным проектировщикам получить уникальный опыт. Который и был использован при проектировании Магнитки.

Вообще для создания проекта уральского гиганта была нанята американская проектно-строительная фирма «Мак-Ки» (Arthur McKee Company). Однако вскоре советская сторона начала жаловаться, что проектирование американцами осуществляется медленно, сроки нарушаются и документы поступают на строительство с большим опозданием – что тормозит стройку!

Через год договор был пересмотрен, и его объемы урезаны в разы (из 5 тыс. листов проекта была оставлена только 1 тыс.), а еще через год, в марте 1932 года договор с фирмой «Мак-Ки» был расторгнут окончательно.

Доделывали проект Магнитки специалисты Гипромеза, уже получившие опыт КМК.

Не очень красиво, конечно, но денег реально не было.

Все последующие проекты металлургических гигантов делал уже исключительно Гипромез. К примеру, проект «Запорожстали» рассчитывался уже исключительно советскими специалистами – а «Запорожсталь» это главный гигант Юга, по своим масштабам этот металлургический комплекс должен был стать крупнейшим в Европе с проектной мощностью в 1,224 млн тонн чугуна.

Этим самым «Гипромезом» в те годы были сделаны проекты Новолипецкого комбината, что стоит на Курской магнитной аномалии, московского завода «Серп и Молот», мир его праху, украинской «Криворожстали» (где непонятно – завод находится в городе Кривой Рог, или город Кривой Рог расположен в Криворожстали, территория комбината сопоставима с территорией города), еще одного украинского гиганта «Азовстали», чье название недавно выучил весь мир и много-много других проектов.

Этим вот Гипромезом и отправили в 1930 году руководить Завенягина.

Управленец

Самые внимательные читатели наверняка обратили внимание на дату. Да, именно так – руководить проектным институтом, ключевым для советской металлургии (а, в общем-то – и для советской индустриализации) поставили вчерашнего выпускника, человека, который получил диплом пару месяцев назад.

Как мы помним, после расформирования Московской горной академии Авраамия Павловича назначили директором новосозданного Московского института черной металлургии. Но ректором он пробыл неполных полтора месяца и успел разве что переименовать МИЧМ в Московский институт стали имени Сталина – МИСИС.

Потом Завенягина призвали на военную переподготовку, с которой он вернулся уже не в Институт стали, а в Государственный институт по проектированию металлургических заводов.

Подобное назначение, надо сказать, даже по тем временам выглядело экстремальным и служило предметом для шуток еще многие годы.

Василий Семенович Емельянов в мемуарах вспоминает эпизод, случившийся много десятилетий спустя, когда они с Завенягиным, уже в больших чинах и орденах по пояс, реализовывали Атомный проект.

Мы с Завенягиным как-то обсуждали вопрос о назначении на должность заведующего лабораторией одного молодого ученого. Завенягин стал возражать:

– Ну как можно назначать его на эту должность? Он всего шесть лет назад закончил институт.

– А ты забыл, Абрам Павлович, что тебя Серго назначил директором Гипромеза на третий день после окончания Горной академии?

Завенягин засмеялся.

– Да, черт возьми, действительно к нам относились тогда с большим доверием.

Кстати, тогда сразу после назначения Завенягин утащил Емельянова к себе в Гипромез. Оставленный на кафедре молодой ученый сопротивлялся натиску друга – Емельянов видел себя исключительно в науке и преподавании, но разве можно противиться напору «Абрам Палыча»? Сошлись на том, что Емельянов будет работать одну пятидневку (в те годы рабочая неделя была заменена пятидневкой) в Ленинграде в Гипромезе, а следующую – в Москве, в Институте стали.

В Гипромезе Емельянов, как специалист по электрометаллургии, занимался проектированием Запорожского завода ферросплавов, и, кстати, проект создавался институтом под разработанный Емельяновым технологический процесс производства ферромарганца.