Текст книги "Русское иго, или Нашествие ушкуйников на Золотую Орду"

Автор книги: Вадим Телицын

 
И тут девушка-чернавушка
Бросала она ведро кленовое,
Брала коромысло кипарисово;
Коромыслом тем стала она помахивати
По тем мужикам новгородским.
 

Как ни эпичен кажется этот образ героини, но он не совсем лишен исторической действительности. В новгородских женщинах была мужественность; в суде, когда дело доходило до поля, жонка с жонкою становилась на бой – дело было обычное и законное. Не мудрено, если и девушка-чернавушка из Буслаева дома богатырски отмахивалась от мужиков.

 
И тут девка запыхалася,
Побежала ко Василию Буслаеву:
Срывала замки булатные,
Отворяла двери железныя:
– А и спишь ли Василий или так лежишь? –
Твою дружину хорабрую
Мужики новгородские
Всех прибили, переранили.
Булавами буйны головы пробивалы.
 

Девушка-чернавушка освобождает сама Василия. Но может быть, и матушка тогда не противилась; матушка должна же была одуматься и рассудить, что если Васильеву дружину победят, то доберутся до ее дома и тогда придется ее сынку плохо. Как бы то ни было, Василий, освобожденный из заключения, бросается стремглав; – не попало – говорит песня – палицы железной; попалась ему ось тележная – обычный образ для означения храбрости героя, который так силен и ловок, что и с таким плохим оружием может творить чудеса! Выскочил Василий, и не достиг еще моста, где дружина его, изнемогая, отдавала бока свои под мужичьи кулаки и палки… Вдруг пред ним явление – старчище-пилигримище; на плечах у него трехсотпудовый колокол. То его крестовый (то есть, крестный) батюшка. Был он, как видно, когда-то и сам молодец-богатырь, а теперь уже удалился от мира и уединился в Кириллов монастырь. Мужики упросили его явиться посреди свалки и остановить Василия: они думали, что Василий, видя пред собой крестного отца и притом отшельника, посовестится ударить его. Он кричит ему:

 
А стой, ты, Васька, не попархивай,
Молодой глуздырь не полетывай!
Из Волхова воды не выпити.
Во Новеграде людей не выбити!
Есть молодцов сопротив тебя.
Стоим мы, молодцы, не хвастаем!
 

Пилигримище дает знать, что сторону врагов его примет целый Новгород, что ему не сладить с большою толпою; он его предупреждает не раздражать Новгорода. Василий отвечает ему:

 
Ай же ты, мой крестовый батюшка!
Тебя ли чорт несет во той поры
На своего на любимаго крестничка?
А у нас-то ведь дело деется:
Головами, батюшка, играемся!
А и бился я о велик заклад
Со мужики новогородскими,
Опричь почестнаго монастыря,
Опричь тебя, старца пилигримища;
Во задор войду – тебя убью!
 

Это не только крестный отец, это – олицетворение церковного начала. Это эпическое изображение тех владык, отшельников-угодников, которые не раз усмиряли волнение толпы своим словом и своим достоинством. Самое название пилигримище подходит к такому объяснению.

Пилигрим-паломник, странствователь по святым местам, был в старину лицо, исключительно принадлежавшее Церкви, как монах: паломники были в большом уважении в Новегороде. Странствовать по святым местам было до того обычно, что пастырям приходилось говорить против злоупотреблений таких благочестивых путешествий. Очень естественно, что народное творчество изображало обыкновенно в истории новгородских смут явление духовного посредничества в образе старца паломника. Василий, говоря, что он держал заклад опричь честного монастыря и старца пилигримища, ясно дает знать, что он под этими двумя приведенными образами разумеет Церковь. Монастыри и паломники пользовались во всеобщем мнении изъятием от земных дел и житейских треволнений; их минуют страсти и к ним не смеют прикоснуться земные договоры. «Что тебе за дело, – как бы хочет сказать паломнику Василий: – мы до тебя не касаемся; мы людей церковных не трогаем; не трогай же и нас грешных; мы вас, церковников, уважаем и в наших спорах вас минуем; да и вы не подвертывайтесь нам под руку».

Пилигримище – крестовый батюшка Василия Буслаевича, по народному верованию, лицо, против которого идти все равно, что против отца родного. Но удалец в пылу своей отваги ни пред чем не должен останавливаться: долг, связи родства, все нипочем, когда разыграется его широкая удаль молодецкая. Разъярилось богатырское сердце, крикнул Василий:

 
Ай же ты, крестовый мой батюшка!
Не дал я ти яичка о Христове дни,
Дам тебе яичко о Петрове дни.
 

И хватил он осью железною в колокол. По одним вариантам, он убил крестового батюшку, а по другим – пилигримище оказался вовсе существом не плотского человеческого мира. Недаром на нем и колокол в триста пуд. Василий ударил его: старец не шевельнулся от удара. Тогда Василий глянул под колокол… а у пилигримища во лбу глаз уже нету. Кажется, народная поэзия выразила здесь символически совершенное отчуждение Церкви от мирских сует. У него нет глаз под колоколом: он чужд всему, что происходит около него; он принадлежит иному миру – с ним нельзя драться; он не даст отпора. Пилигримище исчезает, как привидение, бесследно, тотчас, как только Василий глянул под колокол и увидал, что у него нет глаз.

Василий доходит до моста. Как только завидели побратенники своего атамана, у них, молодцов, думушки прибыло, словно у соколов крылья отросли. Молодой Василий идет к ним на выручку. Дело их вдруг поправляется. Бой разгорелся. Мужики подаются. Драка идет до вечера. Мужики побиты, смяты, мира просят. Они обращаются с мировою не к Василию, а к его матери. Песня расцвечивает это событие, говорит, что они одну чашу поднесли с золотом, другую с серебром; а это только подарок – не в счет условия. Три тысячи, что в закладе положены, само собою; эти три тысячи разлагаются на определенные дани с целой улицы, так что Буслаев будет получать с них, как будто князь со своего княжения дань. Таково было народное понятие: кто одолел, тот с побежденного берет дани и накладывает пошлины:

 
А и ради мы платить
На всякой год по три тысячи,
На всякой год будем тебе носить:
Со хлебников по хлебику,
С калачников по калачику,
С молодиц повенечное,
С девиц повалешное.
Со всех людей со ремесленных,
Опричь попов и дьяконов.
 

Может быть, в случае таких споров и закладов на то, кто кого побьет, проигранный заклад падал на все общество, к которому принадлежали побежденные, так что если такой-то улицы молодцы побиты в закладе, то вся улица платила по разверстке. Так и должно было быть там, где и за сделанное убийство, когда убийца не отыскан, платило все общество, и в делах политических и общественных представительство касалось известной массы людей, соединенных одноместностью жительства, или принадлежностью к одному управлению. Мать приказывает прежней же девушке-чернавушке привести Василия. Девушка застает его еще среди боя, побеждающего мужиков. Она схватила Василия за руку и провозгласила утешительную весть:

 
Мужики пришли новогородские,
Принесли они дорогие подарочки,
И принесли записи заручныя
Ко твоей сударыне-матушке.
 

Бой прекратился. Василий пошел с торжеством к себе на двор, а за ним его удалые верные побратенники. Прежде всего, после трудов они выпили по чарке вина, и когда хмель зашел им в голову, они выразили Василию намек, чтобы он распоясывался – давал им награду, и честили его таким образом:

 
У мота и у пьяницы,
У млада Васютки Буслаевнча,
Не упито, не уедено,
Вкрасне хорошо не ухожено,
И цветного платья не уношено,
А увечье на век залезено.
 

Василий повел их обедать, и веселым пиром окончилось побоище:

 
И затем у них мирова пошла;
А и мужики новгородские
Покорилися и сами поклонилися.
 

В этом деле нет властей, – они не вмешиваются, не останавливают беспорядка. Это братчина – повольное дело. А братчина, по судно-новгородской грамоте, сама судит как судьи. Невольно приходит вопрос: какие же побудительные причины всей этой кутерьмы? Все здесь является плодом внезапных увлечений, порыва страстей; нет ничего рассчитанного. Оно так и делалось в жизни вольного города. Здесь все беспричинно, как и в рассказах летописей, где также не доберешься, из-за чего люди волнуются, за что князей выгоняют, других приглашают; сегодня одного возносят, завтра того же грабят, с моста сбрасывают, потом опять честят. Точно так и в нашей песне все покажется непонятным, если начнешь думать, что это совершалось по заданной мере, сообразно принятым понятиям и убеждениям; но все станет понятно, если смотреть на эти события, как на следствие движений души, рождаемых случайным стечением обстоятельств. «Планида набежала такая», – говорит и теперь наш народ о событии, которого причин отыскать трудно, потому что нет других, кроме влечений нрава и сердца: человек не знает сам утром, что сделает вечером.

Есть другая песня о том же Василии. Герой наш является с тем же бесстрашием, с тою же удалью и отвагою, но уже под другими впечатлениями, под религиозным чувством, которое также составляло черту новгородской души. Василий уже пережил первую молодость; но он еще не стар; он во славе и в чести, – но в душу ему западает грустная дума. Вспоминает он прокаченную буйную молодость; много грехов на душе: надобно отмолить; он собирается в Ерусалим. Такое путешествие было своего рода удалью. Побывать в далекой стране, повидать всякого дива, поклониться величайшей святыне – это приманчиво для пылкой натуры. Василий приплывает откуда-то по Ильменю в Великий Новгород. Песня не говорит, откуда он возвращается, может быть, с торгового дела, а может, с удалого; а может быть, и от Великого Новгорода в посылке был; а Великому Новгороду такие молодцы, как Буслаев, всегда годились. Он оставляет караульщиков у своих суден, а сам идет к матушке; за ним храбрая дружина. Он просит материнского благословения идти в Ерусалим. Старуха подозревает, что удалой сын вместо Ерусалима пойдет ушкуйничать на Волге, либо на море Варяжском. Она как будто боится, чтоб Василий обманом не взял у нее родительского благословения на дурное дело, и говорит:

 
Гой еси ты, чадо мое милое,
Молодой Василий Буслаевич!
Ты коли поедешь на добрые дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великого –
А и не носи Василия сыра земля!
 

Она дает Василию съестные запасы и долгомерное оружие. Василий и теперь еще у нее в зависимости, как в то время, когда бился с мужиками новгородскими; и оружия молодец не смеет взять без воли материнской. «Побереги ты, Василий, свою буйну голову», – говорит ему на прощание мать. И действительно, Василий едет Богу молиться, а не разбойничать: он знает, что ему не посчастливится в удалом деле, когда матушка заранее дала ему свое проклятие, если он пойдет на то.

Они плывут по Ильменю, а оттуда по волжскому пути. В народном воображении географические сведения очень смутно представлялись. Много судов приплывало с восточной стороны по Ильменю к Новгороду, а Ерусалим где-то далеко в восточной стороне. Стало быть, и в Ерусалим можно достигнуть, поплывши по Ильменю. Наши паломники плывут по Волге: путь ее был хорошо известен новгородцам. Встречают они гостей корабельников.

Беседуя с гостями, Василий так о себе говорит им:

 
Мое дело не охотное:
Смолоду бито много, граблено,
Под старость надо душу спасти.
 

Вот чем объясняется страсть к паломничеству: надобно загладить старые грехи! Когда гости сказали ему, что далее на своем волжском пути он встретит разбойников, Василий отвечает им:

 
А не верую я, Васинька, ни в сон, ни в чох,
А верую в свой червленый вязь;
А бегите-ка, ребята, прямым путем.
 

Василий, как видно, и не робок, и вместе не суеверен. Это достоинство молодца по народному понятию. Народ хотя поддается верованиям, но сознает, что его идеал не должен бояться ни примет, ни предзнаменований, ни сна, ни чоха. Далее это еще яснее высказывается.

На дороге с Василием чудная встреча: на горе Сорочинской лежит (символическое старопесенное изображение) человеческий череп. Полнота жизни неприятно сталкивается с унылым видом ее разрушения. Василий пихнул голову с дороги; и вдруг голова проговорила человеческим голосом:

 
Гой еси Василий Буслаевич!
Ты к чему меня, голову, побрасываешь:
Я молодец не хуже тебя был!
Умею я, молодец, валятися;
А на той горе Сорочинской,
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой!
 

Василий плюнул. «Верно, в тебе враг говорит, – сказал он, – дух нечистый!» Далее другое предзнаменовательное видение – камень; на нем написано: «Кто перескочит чрез него поперек, тому ничего не будет; а кто перескочит вдоль, тот сломит буйную голову». Молодцы стали скакать поперек – вдоль не смеют перескочить. Василию было приходила охота, да не решился! Еще он Ерусалима не видал, грехов не отмолил; рано ему пропадать! Дорога еще жизнь; за гробом страшно. Поплыли молодцы далее. Встречают удалых атаманов; в песне они называются казаками. Явно – это ушкуйники, замененные в позднем варианте более современным однозначительным именем. Они

 
Грабят бусы, галеры,
Разбивают червлены корабли.
 

Они были страшны купцам, но Василий не боится их. Василия слава далеко пошла. Атаманы знают его по слуху. Не Василий их испугался; они Василия боятся.

 
Стоим мы на острову тридцати лет;
Не видали страху великого:
Это де идет Василий Буслаевич:
Знать де полетка соколиная;
Видеть де поступка молодецкая!
 

Они сошлись в круг, честь отдают славному богатырю. Василий спрашивает у них дороги к Ерусалиму. Атаманы приглашают его хлеба-соли вкусить. Василий удивил их тем, что выпил вина много-много, столько, сколько из них никто не может выпить. Атаманы понесли ему подарков, и, по просьбе Василия, дали новгородцам провожатого до Ерусалима.

Прибыли новгородцы в Ерусалим. Василий совершает там дела благочестия в том виде, в каком следовало по нравственным понятиям народа:

 
Служил обедню за здравие матушки,
И за себя, Василия Буслаевича,
И обедню с панихидою служил,
По родимом своем батюшке,
И по всему роду своему!
На другой день служил обедню с молебном:
Про удалых добрых молодцев,
Что смолоду бито много, граблено.
 

Последние стихи показывают, что самое религиозное настроение поддерживалось удалью. Молодец нашалит, наделает другим зла, а потом отмаливает грехи, в Ерусалим ездит, церкви строит. В заключение Василий едет купаться в Ердане-реке. Тут является ему привидение – баба залесная. В Русской земле, покрытой дремучими лесами и болотами, разделявшими жилые поселения одно от другого, то, что было за лесом – представлялось воображению зловещим, страшным, таинственным. Громадность лесов давала противоположной стороне значение далекого, недоступного; оно легко облекалось в образы фантазии. От этого существо таинственное, привидение, называется «залесным». Баба залесная возвещает Василию, что купаться в Ердане нельзя, потому что там Христос крестился. За это Василий голову потеряет. Дружина дала ответ, который уже прежде смельчаки выразили:

 
Наш Василий не верует ни в сон, ни в чох.
 

Когда молодцы возвращались домой, встретили они атаманов, с которыми виделись прежде, и Василий известил их, что в Ерусалиме и за их грехи помолился:

 
Подал письмо в руку им.
Что много трудов за них положил.
Служил обедню с молебнами за их, молодцов.
 

Атаманы были довольны, что за них помолились Богу для очищения их грехов, но грешить перестать ничуть не думали. Василий был что-то грустен. Он не стал обедать у атаманов. Он торопился. Его предчувствие томило. Молодцы опять проплывают мимо горы Сорочинской; опять взошел на гору Василий и опять толкнул пусту человечью голову. Голова снова проговорила ему то же, что и прежде. Василий опять плюнул и прочь пошел. Далее молодцы встретили знакомый камень с надписью. На этот раз отвага берет верх. Не утерпел Василий. Он перепрыгнул вдоль и, только четверти не доскочивши – убился до смерти. И сбылось предвещание черепа; сбылось предсказание и залесной бабы.

Дружина потеряла храброго предводителя. Против судьбы невозможно устоять, но можно убежать от нее. Таинственное предвещание остерегало его; но Василий не был бы и богатырь, удалец, если б он послушался предостережения. То и молодец, что ничему не покоряется, ничего не боится – верует в одну свою силу! Хотя погиб он – да, славно, честно, до конца сохранил свою свободу, свою мочь-силу. Новгородская душа не любит закона, связывающего деятельность, – это видно во всей общественной жизни. То же выходило и в явлениях единичных. Как не сделать того, что запрещается, хотя бы за это и грозили? Уж лучше пропасть, да не послушаться!

Дружина возвратилась в Новгород. Старая матушка узнает о смерти сына: она теперь круглая сирота в мире. Ей ничего не нужно. Она отдает казну свою из глубоких подвалов удалым товарищам сына: они теперь ей как родные; они напоминают ей Василия. И молодцы взговорили ей таково слово:

 
Спасибо, матушка Амелфа Тимофеевна,
Что поила, кормила, обувала и одевала добрых молодцев.
Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна
Приказала наливать по чаре зелена вина;
Подносит девушка-чернавушка
Тем удалым добрым молодцам;
А и выпили они сами, поклонилися,
И пошли добры молодцы
Куда кому захотелося!»[116]116
  Костомаров Н. И. Русская республика. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова, Вятки. М., 2010.


[Закрыть]
 

Что, добавив к рассказу Костомарова все имеющие у нас данные (исследование упомянутого уже С. Н. Абзелева), остается в «сухом остатке»?

1) В. Буслаев принадлежал к очень знатному новгородскому роду, получил хорошее военное и православное образование, был храбрым воином и командиром профессиональной дружины.

2) Становится в оппозицию к официальной власти.

3) Вступает в открытый военный конфликт с новгородскими мужами.

4) Нагрешив в Новгороде, отправляется со своей дружиной по поручению веча в дальнее путешествие (в Иерусалим, замаливать грехи), но по пути ушкуйничает – грабит басурман.

Дополнительно (по другим источникам):

1) Участвует в борьбе против «псов-рыцарей» вместе с князем Александром Невским, которого, как и Буслаева, Новгород «простил».

2) После битвы на Чудском озере Василий вновь в числе самых уважаемых новгородцев.

Даже беглый обзор былинного текста показывает, что образ Василия фактически срисован с ушкуйников[117]117
  Бой Василия Буслаева с новгородцами. URL: http://www.byliny.ru/content/text/boj-vasiliya-buslaeva-s-novgorodzami


[Закрыть].

Ушкуйники – гроза Балтики

Киевская Русь IX–XII веков – огромное феодальное государство, раскинувшееся от Балтики до Черного моря и от Западного Буга до Волги. Оно было известно всему тогдашнему миру: короли Англии, Франции, Венгрии, Швеции роднились с киевскими князьями; византийский император писал трактат «О русах, приезжающих в Константинополь»; географы стран арабского Халифата расспрашивали капитанов и караван-баши о далеком Киеве и заносили в свои книги по географии мира ценные сведения о стране русов, о путях к ней и о ее городах.

Эпоха Киевской Руси была переломной почти для всех народов Восточной Европы. Долгие века классовое общество географически ограничивалось узкой прибрежной полосой в Причерноморье, где после воспетого в мифах похода аргонавтов возникли греческие города-полисы: Ольвия, Херсонес, Боспор, Танаис, Фанагория и другие. На север от этой полосы простирались безбрежные степи и бесконечные леса, населенные сотнями разных племен, живших еще на стадии варварской первобытности. Недаром Цицерон говорил, что античные города – это всего лишь «узорчатая кайма на варварской одежде». Если использовать эту метафору, то время Киевской Руси, сложившейся через тысячу лет после Цицерона, оказалось временем, когда варварская Восточная Европа скинула старые одежды и нарядилась в новые, где «узорчатая кайма» цивилизации стала значительно более широкой.

Киевской Руси предшествовала тысячелетняя медлительная жизнь разрозненных славянских, финно-угорских и латышско-литовских племен, постепенно и малоприметно совершенствовавших свое хозяйство и социальную структуру на необозримых пространствах лесостепи и лесов Восточной Европы. В XII веке Киевская Русь достигла такого высокого уровня развития, что со временем положила начало полутора десяткам суверенных феодальных государств, подобных западноевропейским королевствам. Крупнейшие из них – княжества Владимирское, Рязанское, Киевское, Черниговское, Смоленское, Галицко-Волынское, Полоцкое, феодальные республики Новгорода и Пскова. Уже одно перечисление этих новых государств XII–XIV веков воскрешает в нашей памяти блестящие страницы истории русской культуры: киевские летописи и «Слово о полку Игореве», владимиро-суздальское белокаменное зодчество с его резным узорочьем, новгородские берестяные грамоты и сокровища софийской ризницы. Нашествие Батыя и ордынское иго обескровили русскую культуру, нарушили единство древнерусской народности, но успехи, достигнутые в эпоху Киевской Руси, позволили сохранить здоровую основу культуры и преодолеть последствия завоевания[118]118
  Рыбаков Б. А. Рождение Руси. М., 2003. С. 5.


[Закрыть].

В начале XIV века прежняя Киевская Русь канула в небытие. Ни политического, ни этнического единства русских больше не существовало. Люди остались, но сама система власти и организации отношений между людьми оказалась разрушенной окончательно. Вместо старых городов Поднепровья появились новые центры. Наиболее важными из них были: Тверь – прекрасный богатый город на Волге, имевший выгодное географическое положение; Смоленск – западный щит Руси; Рязань – служившая защитой от беспорядочных набегов степных грабителей; отвоеванный у мордвы Нижний Новгород – торговый город и колонизационный центр на границе с волжскими булгарами; маленькая, затерянная в лесах Москва[119]119
  Гумилев Л. От Руси до России. М., 2001.


[Закрыть].

Не стоит забывать и Великий Новгород. Конечно, к началу XIV столетия он уже во многом утратил тот авторитет, которым гордился в предыдущие года и века, но мощь его еще не была сломлена и властная рука могла дотянуться до самых окраин его громадной территории.

Но и эта небольшая часть Руси, принявшая благодаря политике Александра Невского татарскую ориентацию, не представляла собой целостного государственного образования. Сразу после смерти Михаила Тверского Тверь сделалась противницей Москвы. Суздаль и Нижний Новгород хотя и признавали власть великого князя, но тяготели к самостоятельности. Рязанцы, привыкшие к войне, столь же охотно «ратились» с москвичами, как и с татарами. Республиканский Новгород временами вообще переставал считать себя частью Русской земли, имея все шансы превратиться в особый славянский этнос. Новгородцы, обладая более высокой пассионарностью и сохранив традицию вечевого правления, противопоставляли себя всей остальной Руси – «низовским землям». Устойчиво сохранял Новгород и свои западнические симпатии. Например, некоторые новгородские попы принимали западных вольнодумцев и часто выступали против канонического византийского православия. Не случайно Новгород в XIV–XV столетиях не однажды становился источником церковных ересей на Руси.

Когда князь становился «великим князем Владимирским», получив ярлык от «царя», то есть золотоордынского хана, он фактически приобретал в качестве подданных только население своего удела – москвичей, тверичей или суздальцев. И если им не нравился этот князь или установленный им порядок, они могли совершенно свободно перейти за несколько десятков верст в любое соседнее княжество и там чувствовать себя вполне независимо[120]120
  Там же.


[Закрыть].

* * *

Связующей нитью для всех русских людей XIV века оставалась и православная вера. Всякий, кто исповедовал православие и признавал духовную власть русского митрополита, был своим, русским. И хотя «низовцы», считая новгородцев православными, ни на минуту не сомневались, что «их надо бить», теологическая основа единства сохранялась. И потому только православная церковь противостояла тогда полному духовному распаду Руси. Дальнейшие события подтвердили безусловный рост авторитета духовной власти среди народа.

Несмотря на то, что во всей Северо-Восточной земле восторжествовало православие, сохранились и некоторые языческие обычаи, и к ним с уважением относились местные жители, далекие и от политики, и от торговли.

Усиление христианских традиций в Северо-Восточной Руси XIV века коснулось прежде всего служилых людей. Как в Киевской Руси после крещения, так и на Руси XIV века человек мог стать дружинником (гриднем) у князя или ближним у боярина лишь будучи христианином. Поскольку это условие соблюдалось совершенно неукоснительно, для принципиальных противников христианства (пассионариев-язычников) и для принципиальных противников каких-либо принципов (лентяев-субпассионариев) не было возможности делать на Руси карьеру. И тут на помощь русским язычникам пришли татары. Ведь монгольские ханы брали на службу всех, кого угодно. Русские язычники в составе ханских войск шли сначала на Волгу, а затем и на Дальний Восток, в Китай. Так около Пекина возникли русские слободы, жители которых составляли в монгольских войсках отдельные дивизии, ходившие в Индокитай, в Бирму, где сражались и одерживали победы для монгольского хана. Русские поселения в Китае просуществовали до конца XIV века, пока в ходе антимонгольских восстаний не были уничтожены китайцами вместе с их обитателями[121]121
  Там же.


[Закрыть].

Борьба язычества и православия не могла не сказаться и на мировоззрении ушкуйников, ведь они – часть того самого мира.

* * *

…Вторая половина XIII– начало XIV столетий отмечены активным участием ушкуйников в борьбе со шведами за корельские земли.

1293 год: «Ходиша молодци новгородстеи с воеводами с княжими воеват на Емъскую землю; воевавше, приидоша вси здрави».

«Поход возглавляют княжеские воеводы. Снова участники похода – не «новгородцы» (т. е. новгородское ополчение), а «молодци новгородстеи». То есть для этого похода ополчение не собиралось. «Молодцы» были добровольцами, собравшимися в поход по призыву князя. Возможно, они выступили в поход со своим вооружением, а возможно, князь или новгородская казна вооружили их. В дальнейшем подобные походы все чаще упоминаются в летописях»[122]122
  http://partizandr.ru/molodcy-ushkujniki-kak-sostavnaya-chast-novgorodskogo-vojska-v-12-15-vekax/


[Закрыть].

В «Хронике Эрика» в эпизоде, относящемся к 1300 году, упомянуто, что когда шведский флот под командованием маршала Торгильса Кнутссона (кстати, основатель крепости и города Выборг) вошел в Неву, он жег новгородские ушкуи[123]123
  Хроника Эрика – рифмованная хроника, один из древнейших шведских литературных памятников. Она была составлена в 1320-е годы неизвестным автором. В основу хроники положена история династии шведских конунгов Фольгунгов с момента ее основания в середине XIII века до вступления на трон Магнуса Эрикссона в 1319 году. Хроника названа по имени отца Магнуса Эрикссона, герцога Эрика, который является ее главным героем. Но это название хроника получила лишь в XVI столетии, чтобы ее было удобнее отличать от более поздних рифмованных хроник. В XV веке «Хроника Эрика» называлась «Старой рифмованной хроникой». О ее первоначальном названии ничего не известно. Хроника является ценным историческим источником по истории Скандинавии и Северо-Западной Руси.


[Закрыть].

Целью тогдашнего похода шведов на русскую землю было отнять у Великого Новгорода устье Невы. При впадении Охты в Неву в три летних месяца была выстроена крепость Ландскрона. Попытки русских помешать строительству действиями отрядов ушкуйников окончились неудачами. Но когда основное войско шведов ушло домой, оставленный на зимовку гарнизон был ослаблен голодом и цингой, и крепость была взята русскими 18 мая 1301 года.

Ушкуйники, участвовавшие в штурме, отомстили шведам, полностью уничтожив крепость и ее гарнизон, не взяв ни одного пленного. Маршал Кнутссон пообещал вернуться и вновь поднять над устьем Невы шведский стяг. Однако слова своего не сдержал, пал жертвой внутригосударственных распрей.

Но борьба шведов с ушкуйниками на этом эпизоде не закончилась.

В 1311 году ушкуйники под предводительством служилого новгородского князя Дмитрия Романовича вышли в Финский залив[124]124
  Сын новгородского князя Романа Глебовича, командовавшего войском в 1294 году походом на шведский Выборг.


[Закрыть]. Флотилия ушкуйников подошла к финскому побережью в районе устья реки Купецкой. Затем по реке, по озерам, а где и волоком добрались до крепости Тавастаборга (уж очень она «мозолила» глаза Господину Великому Новгороду).

Три дня новгородские повольники осаждали город, но не смогли одолеть оборонявшихся, и отступили. Ушкуйники, правда, разорили близлежащую к городу местность, населенную племенами емь, но задачи их остались не выполненными, а жертвы – не отомщены (во время этого похода погиб знатный новгородец «Константин Ильин сын Станимировича»[125]125
  См.: Широкорад А. Б. Северные войны России. М., 2001.


[Закрыть]). Вернувшись, в Новгород, отряд готовился к новым походам, которые планировалось осуществить на следующий год, и опять же против Тавастаборга.

В 1316 году великий князь Михаил Ярославич предпринял поход на Новгород. К его приходу новгородцы успели хорошо подготовиться. Подойдя с войском к Новгороду, Михаил Ярославич нашел город сильно укрепленным и понял, что на легкую победу рассчитывать не приходится. К тому же «остервенение и многочисленность собранных в Новгороде ратников изумили великого князя: он стоял несколько времени близ города, решился отступить и вздумал, к несчастию, идти назад ближайшею дорогою, сквозь леса дремучие. Там войско его между озерами и болотами тщетно искало пути удобного. Кони, люди падали мертвые от усталости и голода; воины сдирали кожу с щитов своих, чтобы питаться ею. Надлежало бросить или сжечь обозы. Князь вышел, наконец, из сих мрачных пустынь с одною пехотою, изнуренною и почти безоружною»[126]126
  Карамзин Н. М. История государства Российского: в 12 т. Калуга, 1993. Т. 1–4. С. 485.


[Закрыть].

В самом начале 1318 году ушкуи прошли в або-аландские шхеры и по Аурай-оки («Полная река») поднялись до города Або (ныне город Турку): «Ходища новгородци воиною за море, в Полную реку, и много воеваша, и взяша Людерев город сумьскаго князя и Пискупль; и приидоша в Новъгород вси здрави». 23 мая 1318 года город Або был взят и до основания разрушен. Новгородцы сожгли городской собор, захватили собранный за пять лет со всей Финляндии предназначенный к отправке в Рим папский налог. Поход этот обошелся ушкуйникам малой кровью, как и возвращение домой – брошенные им наперерез корабли противника не успели к сроку, и новгородцы благополучно достигли родных берегов. Раздосадованный Ватикан еще почти целый год вел переписку со своими представителями в Або, не понимая, как подобное могло произойти.

1320 год. В Новгородской летописи сказано: «Лука ходи на Мурманы, и немцы избиша ушкуи Игната Молыгина».

Речь идет о походе двух отрядов ушкуйников на Мурман (Норвегию, которая в 1319–1363 годах находилась в личной унии со Швецией) под предводительством неких Луки (Варфоломеева?) и Игната Малыгина. Поход на Мурман, видимо, не задался – «немцы» разбили отряд И. Малыгина и сожгли ушкуи[127]127
  Полное собрание русских летописей. Новгородская четвертая летопись. М., 2000. Т. 4. С. 258.


[Закрыть]. Что стало с сами Малыгиным, неизвестно. Отряду Луки видимо повезло больше, он сумел благополучно вернуться в новгородские земли, а затем, спустя месяц, отомстить за малыгинцев.

Этим же годом датируется и еще один большой поход ушкуйников. Отряд Луки Варфоломеева, мстящий за погибших повольников из малыгинской дружины, на морских ушкуях прошел Северной Двиной, вышел в Белое море, а затем в Северный Ледовитый океан. Высадившись на берег, ушкуйники разорили селения области Финмарнен (Финнмарк), располагавшуюся между южным берегом Варангер-Фьорда и городом Тромсе. Вновь горели жилища, жители прятались в шхерах, а повольникам досталась богатая добыча.

Шведы обратились за помощью к папскому престолу. Но Ватикан ничем не мог помочь…

В 1323 году, пройдя тот же путь, ушкуйники напали на соседнюю с Финмарненом (Финнмарк) северо-норвежскую область Халогаланд (Холугаланд) на юго-западе от Тромсе. И все вновь повторилось – горящие селения, бегущие прочь жители, загруженные «трофеями» и уходящими в сторону русского берега ушкуи…

Надо полагать, что походы новгородских повольников произвели должное действие и на шведов. В 1323 году Швеция заключила с Господином Великим Новгородом компромиссный Ореховецкий мир[128]128
  Ореховецкий (Ореховский) мир – первый мирный договор Новгорода со Швецией. Заключен 12 августа 1323 года в крепости Орешек (Ореховец), после длившихся 30 лет военных действий. Согласно договору, западная часть Карельского перешейка и соседняя с ней область Саволакс отошли к Швеции, восточная часть перешейка с городом Корелой осталась под властью Новгорода. По Ореховецкому миру впервые официально была установлена государственная граница Швеции и Руси, прошедшая от Финского залива по реке Сестре, на север до озера Сайма и затем на северо-запад до берега Ботнического залива.


[Закрыть].