![](/files/books/160/oblozhka-knigi-dolgaya-doroga-k-dyunam-377619.jpg)
Текст книги "Долгая дорога к дюнам"
Автор книги: Вадим Хабаров
Жанр:
Боевики
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Вадим Хабаров
Долгая дорога к дюнам
Внимание: все имена реальных персонажей изменены и все совпадения случайны.
Мы стояли на прошлом,
Мы ждали начала…
Ю. Шевчук.
Пролог
Двое очень красивых людей сидели на вершине большого камня, лежащего посередине заснеженной долины. Долина была круглой как тарелка, а края ее были загнуты кромкой невысоких гор. Ярким солнечным светом сияла звенящая пустота морозного дня. В небе одиноко парила большая серая птица. Оба молодых человека – женщина и мужчина – были одеты в тонкие шелковые одежды. Мужчина в свободный алый хитон, а девушка – в белый. Кроме этой одежды на них не было ничего, не было обуви. На груди у девушки висел маленький золотой крестик, а у мужчины – большая серебряная рыба. Ни он, ни она не чувствовали холода. По неясным чертам угадывалось, что пейзаж этот неземной, да и собеседники не люди… Это был сон. Сон из тех светлых и странных снов, что снятся под утро после череды кошмаров и означают выздоровление от долгой болезни. «Ах, как спится утром зимним, за окном фонарь скрипит…» Да, это скрипит фонарь на углу госпиталя. Наверное, ветер и снег. Какое счастье, что сон не заканчивается…
…Он и она сидели друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза. Так смотрят только влюбленные люди, которые при этом не сомневаются ни в своих чувствах, ни друг в друге. Губы их оставались неподвижны, хотя они и вели беседу.
– Значит, ты все решил, любимый? Ты говорил с Ним, и, значит, все теперь решено? Скажи мне, что ничего нельзя отменить – это придаст мне духа…
– Все решено. Надо идти. Я не был на Земле так долго, что раны мои давно зажили и ждать больше нельзя. Ты же знаешь, мы растем только на Земле. Только опускаясь туда, мы получаем шанс стать выше. Мне кажется, что Он рад, что я вновь отправляюсь, – мужчина отвел взгляд от девушки и тепло улыбнулся невидимому собеседнику, – ты готова помочь мне?
– Конечно, что ты…Я буду рядом. Он уже благословил меня. Я буду вести тебя. Как всегда, не знаю, кому из нас будет тяжелее, – она положила руку ему на плечо, – там самое тяжелое – одиночество, и ты очень долго будешь одинок… Впрочем, как и я.
– Это – часть испытания. Этот поиск, поиск себя и друг друга – главный наш путь на Земле. Еще важнее пройти его достойно. Чтоб не было потом стыдно снова взглянуть в глаза друг другу.
– Если бы помнить там, на Земле, хоть что-нибудь друг о друге…
– Если бы мы не оставляли нашу память у Него, – мужчина вновь взглянул в морозную дымку, – все бы лишалось смысла. Важно начать с нуля. Пройти снова весь путь и пройти его дальше, чем в прошлый раз. Каждый сам волен выбирать себе испытания на Земле. Юные неокрепшие души не выбирают их вовсе. Выбирают простую, сытую и долгую жизнь. Это их право. Детство души должно быть беззаботным. Пусть осмотрятся. В следующий раз это им будет уже неинтересно. Помнишь, в первых жизнях мы даже не находили друг друга. Проживали жизнь порознь. Потом уже, здесь, не понимали, зачем…
– Скажи, а ты выбрал свой новый путь по силам? Там, на Земле, ничего уже исправить нельзя. Судьбу не изменишь. Проживешь столько, сколько сам себе отпустил, только вот каким вернешься? Кем вернешься…
– Если путь по силам, то это не испытание. Все выбрано верно. Он меня благословил, и я иду.
– Я буду всегда рядом, – девушка приложила свою руку к сердцу, хотя сердца у нее и не было…
– Кем ты будешь? Скажи, я ведь все равно не вспомню, – спросил мужчина.
– Я могу оказаться любой из женщин, которые будут любить тебя, но только той, которую будешь любить ты. Не ошибись. Тебя будут путать. Ищи меня – это твой путь.
От камня неподалеку отделилась человеческая фигура и направилась к собеседникам. Этот человек был очень стар. Его лицо окаймляла длинная седая борода. Когда ее колыхал ветер, на его груди становился виден золотой кулон в виде полумесяца. Его одеяние было ослепительно белым, а вокруг всей фигуры было заметно голубоватое сияние. Подойдя к собеседникам, удивительно молодым голосом он сказал мужчине:
– Пора тебе в путь. Ты сам выбрал время. Лучше не опаздывать, а то всю жизнь будешь чувствовать, что родился не в свое время. Крепись и прощайся.
– Скажи, Ата, как там, на Земле? – поднял на старика глаза молодой мужчина.
– Там, на Земле, все по-прежнему. Как и было задумано, ничего не должно изменяться. Ни к лучшему, ни к худшему. И упаси тебя Бог посвятить свою земную жизнь переделке этого порядка. Зря потратишь драгоценное время. Занимайся собой.
– Я знаю, зачем я иду, – ответил мужчина и взглянул на девушку. Та смотрела на него глазами, полными слез.
– Но можешь забыть, – сказал белый старик так, чтобы этого не услышала девушка. – И помни, ты будешь не один. С тобой будет она. Но больше никого. Звать на помощь бесполезно. Молиться бессмысленно. Никто тебя не услышит, пока ты не завершишь свой путь. Если будете вместе, то вернетесь в один день. Все выбрал ты сам. Ничего не бойся. Никто не причинит тебе вреда, кроме того, который ты выбрал. Никто не убьет тебя раньше, чем ты задумал. Помни, что человек страдает не оттого, что не делает чего-то нужного, а оттого, что делает много ненужного. Того, чего не выбирал себе на пути. И приходит к его концу, так и не обретя себя. И помните оба, – старик посмотрел на совершенно заплаканную девушку, – Он дает нам ровно столько времени и духа, чтобы сделать все нужное на Земле – не растрачивайте ни то, ни другое зря!
– Христос пришел в человеческий мир простым ребенком, – кивнул в ответ мужчина, – и прошел все испытания, которые наметил. И вскоре он вновь собирается на Землю. И снова начнет искать себя с самого начала. И ведь, может быть, не найдет…
– Скажи, старик, а что дальше, за вереницей наших жизней? – спросила, рыдая, девушка, потерявшая уже самообладание. – В чем же всетаки цель?
– Я уже знаю это, – улыбнулся старик узенькими черными глазами, – хотя и не до конца. Всему свое время. Когда подойдете к двери, тогда и услышите, что за ней происходит, тогда и хватит у вас сил ее открыть. А сейчас у вас не хватит разума даже понять меня, если я вам расскажу об этой цели. Как не хватает нам на Земле разума поверить в наше неземное предназначение, хотя это там и не тайна. Пойдем же, нам пора, – сказал старик мужчине и посмотрел на небо, на котором не было ни Солнца, ни Луны. – Она пойдет позже. Там, на Земле, она будет младше тебя.
Молодой мужчина вновь посмотрел в ставшие сухими и серьезными глаза девушки и произнес что-то, что услышала только она. Она так же тихо ответила. Старик расслышал лишь: «Оля… я буду…, но не та…» и еще: «…забудешь», и бедный старик зажмурился так, словно у него заболело сердце. «Нет. Это у меня. У меня опять заболело сердце…и рука опять сильно…» – Андрей открыл глаза и увидел пасмурный рассвет и хлопья снега за окном палаты военного госпиталя. – Утро… Скоро уколы. Опять я весь мокрый, хотя так холодно в палате… И слезы опять на лице…
Что-то, наверное, приснилось. Только не помню, что…»
Часть первая
Что о юности? Она прекрасна во все времена, но только в сравнении с последующими годами, с позиции прожитых лет. Чем дальше нас отделяет время от этих безумных дней, тем прекрасней они становятся. И горе тому, кто в преклонные годы не сможет вспомнить ни несчастной первой любви, ни диких дружеских пьянок, ни авантюрных путешествий. Горе тому, кто провел всю юность за книгами, перед компьютером, за работой, за учебой и только. Даже юность и молодость, проведенные в страшные военные или голодные послевоенные годы, наши родители вспоминают с нескрываемой нежностью. Время жизни это такое: ты наивно открыт миру, мир ласково принимает тебя в свои объятия, да только обнимает так крепко, что в глазах становится темно от его звериной нежности.
В Средней Азии, в Казахстане обилен и щедр месяц август. Щедр на солнце, на теплые воды рек, на сладкие фрукты, арбузы, дыни. Приторносладкий запах весенней степи окончательно сменяется горьковатым полынным запахом выжженной солнцем пустыни. В жарком одурманивающем мареве, поднимающемся над маленькими сопками, оглушительно стрекочет саранча. И только когда плюхаешься с головой в теплые воды обмелевшей реки Нуры, можешь оказаться в полной тишине. А на берегу и арбуз, и дыня, и шашлык, и холодное еще пиво… и друзья, и подруги…было ли это со мной или это чья-то чужая жизнь? Если бы мы знали тогда, как ты прекрасна, наша беззаботная юность последних советских лет!
Андрей Макаров, окончив в те годы школу с золотой медалью, не смог расстаться с родным городом и поступил на юридический факультет местного университета. Учителя предлагали ехать учиться в Москву, да денег столько нет, и что-то там, в Москве, в России неспокойно: то путч, то парламент расстреливают из танков. Чем все это закончится? В Караганде свои сложности – вражда с казахами, не открытая, но от этого еще более неприятная. А в университете казахов большинство… «Ну, да ладно, – решил Андрей, – молодым крепиться – потом пригодится, как говаривал дед».
Первого сентября состоялся сбор курса, на котором решалось, кто поедет на сельхозработы. По случаю того, что картошку убирают именно в сентябре, начало занятий перенесли на октябрь. Можно было отработать на ремонте здания университета, но Андрей твердо решил ехать в совхоз – «молодым крепиться…».
Весь курс юридического факультета поместился в одной лекционной аудитории. Андрей подсел к небольшой группе русских студентов. На рядах чуть повыше сидели несколько русских девушек. «Господи, ни одной симпатичной… – сразу пожаловался на судьбу Андрей, – ну ничего, вон там какие казашки!». Казахов и казашек было, как он и предполагал, подавляющее большинство. «Какие аульные рожи… Городские казахи, наверное, все в Москву учиться подались», – размышлял Андрей. – «Что ято здесь делаю?» Им овладело уже плохо контролируемое паническое чувство, которое усиливалось от нарастающего гула казахской речи. «Молодым крепиться…» – пытался успокоить себя Андрей.
К собравшимся вышел довольно молодой казах – декан факультета, поздравил всех с поступлением и объяснил, что сбор на месячные сельхозработы завтра в девять часов. Коротко, но ясно рассказал, что одевать, что брать, а что нет. Нельзя было брать анашу и водку. «И того и другого будет навалом», – ухмыльнулся Андрей вместе со всей аудиторией.
Выйдя из университета, никто не расходился. Почему-то именно вокруг крупной фигуры Андрея собрался кружок русских парней. Познакомились и закурили. Андрей заметил, что некоторые это сделали впервые. «Лохи какие-то», – подумал Андрей, но разговор поддержал, спокойно осматриваясь по сторонам. Большая группа сельских казахов шумно гудела неподалеку. «Вот же обезьяны», – кажется, даже негромко произнес Андрей, видя, как они прыгают друг на друга, имитируя бойцов кунг-фу, встают в боксерские стойки, лупцуют друг друга по телу, а затем начинают резко обниматься в знак примирения.
«Вон те посерьезнее…» – заметил Андрей городских парней-казахов и, чуть в стороне, чеченцев, – «да и поопасней…». Вид этих молодых людей был спокойный и уверенный. «Одеты здорово…» – подумал Андрей, оглядывая, как бы невзначай, свой скромный костюмчик.
Как раз в это время от той группы отделился один парень и подошел к ним.
– Хал калай? (Как дела?), – спросил он по-казахски.
– Хал калай? – ответил Андрей и его собеседники. Отвечать, как на самом деле его дела, было не нужно – только повторить вопрос в виде приветствия.
– На юрфаке учитесь, да? На сельхозку едете? – продолжал парень, – мы тут решили посидеть с пацанами за знакомство, – и он махнул головой, дескать, там его пацаны, – надо всем скинуться для пацанов, – он снова махнул головой, – у кого сколько есть? По полтиннику с человека давайте? Нам все равно вместе учиться. Лучше сразу проставиться. – Как зовут? Есть бабки? Закурить есть? – он подошел к самому высокому из парней. Тот достал сигареты, сказал: «Саня» и протянул полтинник.
– Ништяк, Саня, молодец, я тебя запомнил. Меня зовут Анвар, – Анвар облегченно перевел дух. Ему, шестерке, и самому было бы тяжело возвращаться без денег.
«Этот Саня подставил всех. Опустил за компанию. Зачем я с ними стоял только…» – сокрушенно думал Андрей. Все отдавали деньги вслед за Саней, а когда очередь дошла до Андрея, он ответил:
– Я милостыню сегодня не подаю – проходи дальше…
– Слушай, ты чё себе жизнь портишь с первого дня? Горя хочешь? Ты знаешь, кто мы? Азю знаешь? Сам откуда? – выпучил красные накуренные глазки Анвар.
– С города. А денег не дам. Приедем на сельхозку – там и выпьем вместе за знакомство.
– Слушай, русак, кто с тобой пить будет? Кто ты такой? Мы – мусульмане. Мы не пьем, понял? Мы спортсмены. Есть бабки? – неожиданно он повернулся к оставшимся в стороне парням.
– Нет, у нас нет, – неожиданно дерзко ответили и те.
– Пошли, вы трое, – указав на них и Андрея, – поговорим, что за беда такая… ой, беда… – сказал Анвар и потянул Андрея за пуговицу.
Андрей убрал его руку с одежды и ответил:
– Говори здесь, кто тебе мешает?
– Пошли, говорю…
– Сейчас, разбежался. Мне и здесь хорошо.
– Мне не хорошо!
– Твои проблемы, – отвернулся Андрей, показывая всем видом, что Анвар ему больше не интересен.
– Ладно, русак. Я тебя запомнил. В совхозе поговорим. И вы, черти, – обратился он уже ко всем, кто давал деньги, и кто не давал, – еще поговорим!
«Быть скоро битым. Не порезали бы на сельхозке. Хотя не должны бы. Но битым быть», – с этими словами Андрей оглядел однокурсников, стоящих рядом: «А с этими каши не сваришь…» Затем быстро попрощался и зашагал своей быстрой и уверенной походкой к автобусной остановке.
* * *
Три больших автобуса к вечеру довезли первокурсников до подшефного хозяйства. Всю дорогу накуренные сельские парни скакали с места на место, кричали, смеялись. От резкого казахского многоголосия у Андрея разболелась голова. Из ложной скромности русские парни зашли в автобус последними, пропустив девушек. Джигиты никого пропускать не стали – Коран и традиция не требуют от них никакого особенного отношения к девушкам. Зайдя последними, Андрей и его спутники стояли всю дорогу, занявшую практически весь день. Рассевшиеся по местам казахи насильно расхватали себе на колени всех студенток. Стоять осталась лишь одна толстая и некрасивая казашка. Именно это почему-то показалось Андрею особенно неприятным и испортило настроение окончательно. Он стоял неподалеку от этой девушки и каждый раз отводил глаза, когда она зачем-то начинала ему улыбаться, но как-то жалостливо и виновато… Эта её улыбка неожиданно вновь подтвердила уверенность Андрея, уверенность, которая пришла к нему довольно рано, уверенность в том, что этот мир устроен мерзко, несправедливо и очень крепко в своей несправедливости. «Даже пытаться не стоит…» – всю дорогу повторял, как заклинание, Андрей свою любимую в последнее время мысль: «Даже пытаться не стоить изменить этот мир, бесполезно абсолютно. Мой дед, отец, мать пытались семьдесят лет неимоверными усилиями построить справедливое цивилизованное общество на этой выжженной солнцем земле, и все для того, чтобы теперь я наблюдал эту вакханалию…И России этой теперь на нас наплевать!» – как рваным куском метала, терзал он себе нервы в этом душном автобусе, наполненном чужими запахами, запахами чужого общества, чужого быта, чужой еды в больших сумках. Он очень редко до этого сталкивался с этими запахами в своем шахтерском микрорайоне, где проживало очень мало казахов. «Казаха в шахту не загонишь…» – вспомнил он отцовские слова.
Одновременно с тем, как сгустились сумерки за окнами автобуса, ощущение катастрофы только усилилось. Оно еще более окрепло, когда, выйдя из автобуса посреди полуразрушенного пионерского лагеря, Андрей разглядел группу казахов и чеченцев, которые вчера так старательно его рассматривали, стараясь запомнить. Здесь, вдали от дома, от друзей, от родителей он окончательно потерял присутствие духа. «Зачем я поехал? Зачем сюда вообще поступил? Надо было ехать в Россию поступать. Впрочем, везде одно и то же. Жить приходится среди отбросов. Мне, золотому медалисту, придется таскать мешки картошки за этих тупиц. Ведь они не станут – это предельно ясно. Господи, есть хоть один порядочный человек вокруг? «Ищу человека…!» – кричал какой-то древнегреческий философ, расхаживая с фонарем среди бела дня по многолюдному афинскому рынку. Так и я сейчас заору в этих сумерках…»
Единственного преподавателя сопровождали несколько старшекурсников. Они распорядились занимать корпуса и палаты. Два корпуса мужских и один – женский. Все русские парни – двенадцать человек – уместились в одну палату. В крайнюю палату заселились чеченцы, напрямую сказав и русским, и казахам, чтобы к ним туда без разрешения никто даже не совался. Глупее всего выглядел смуглолицый парень, у которого кто-то из родителей был русский, а кто-то – казах, но семья-то, по-видимому, получилась русская. Он непонимающе смотрел на парней-казахов, которые обращались к нему по-казахски, а затем брезгливо отворачивались. Словно в насмешку, этого парня, красивого на вид казаха, звали Ваня, и когда он вошел с вещами в русскую палату, там на него уставились еще более удивленно. «Страшные у него проблемы с самоидентификацией… – размышлял Андрей, – впрочем, как у всех нас: кто мы на этой земле – русские, советские, россияне, казахстанцы?»
После ужина, на удивление неплохого, курили у входа в корпус. От некоторого туристического ощущения у всех неожиданно появилось хорошее настроение и нотки студенческого дружелюбия. Все стояли одной гурьбой. Парни и девушки. Русские и казахи. Только чеченцы ушли в сторонку и пустили по-кругу сигарету с анашой. Остальные познакомились. Кокетничали. Выпендривались. Что-то о музыке, какие-то анекдоты… Казахи говорили по-казахски. Русские – по-русски. Казахи с русскими – по-русски. Толстая и некрасивая казашка, запомнившаяся Андрею в автобусе, ни с того ни с сего представилась Гульмирой, взяла руку Андрея и, томно заглядывая ему в глаза, накрепко обхватила его рукой свою, мягко говоря, талию. Впрочем, на этот раз она показалась Андрею гораздо симпатичнее…
Но уже по дороге к корпусу Андрея догнал Анвар, вчерашний знакомец. Даже в темноте Андрей узнал его легкую блатную походку.
– Здорово, русак? Хал калай?
– Меня зовут Андрей…
– Дай сигарету, – словно не заметил его слов Анвар, – помнишь, ты вчера с нами выпить хотел? Пошли…
– Где?
– В палате у нас.
«Ну, чему быть – того не миновать! Сегодня так сегодня», – неожиданно легко решил Андрей, – ни на кого рассчитывать не приходится, только на себя, как на ринге…»
Зашли в тускло освещенную комнату. Его, кажется, ждали. Все сидели на своих койках, сосредоточено глядя не на вошедших, а в пол перед собой. «Ну, тут и к бабке не ходи…будут бить», – снова как-то легко подумалось Андрею.
Анвар подошел к пустому столу и открыл бутылку водки.
– Салам, пацаны, – сказал Андрей.
– Саламчик, саламчик, – ответил кто-то.
Анвар подал ему почти полный стакан водки. В его же собственном стакане водки было на самом дне. Закуски не было. Запивки тоже.
– А чем закусывать? И это мне много… – сказал Андрей и сам понял никчемность своих слов.
– Давай, пей – ты же русский. А нам много нельзя – Аллах все видит!
Андрей поднес стакан ко рту и быстрыми глотками влил в себя жидкость. Анвар свой стакан даже не поднял. Поставив его на стол, он встал плечом к плечу с Андреем и посмотрел на кого-то в сумраке комнаты. Андрей поднял глаза и увидел в глубине комнаты парня. «Зовут его, кажется, Данияр», – отметил он про себя. В этот момент Данияр кивнул, и Анвар ударил Андрея локтем в живот. Дыхание прекратилось полностью, но Андрей, достаточно опытный боксер, с усилием втянул через нос немного воздуха, задержал дыхание и, забыв про боль, пробил серию ударов по лицу Анвара, после чего тот куда-то исчез. Начиная пьянеть и теряя координацию, Андрей еще уловил чей-то замах слева и уклонился. Выпрямившись, снова ударил кого-то в лицо. Кто-то стонал внизу, под ногами, но перед глазами возникло разъяренное лицо Данияра, и Андрей ударил его головой в переносицу, ощутив при этом, что его руки уже кто-то держит сзади. Град ударов обрушился на него со всех сторон. Андрей заметил, как к нему подводят под руки держащегося за нос и совершенно потерянного Данияра. Однако в следующую секунду Данияр убрал руки от носа, коротко замахнулся и ударил Андрея в челюсть с такой силой, что тот случайно ударил головой кого-то из держащих его сзади за руки. Этот кто-то истошно заматерился, а Андрей потерял сознание.
* * *
Андрей проснулся до рассвета в своей палате, на своей койке. Проснулся от холода, хотя был одет и обут. Через несколько секунд к горлу подкатила тошнота, в голове сильно зашумело и застучало в висках. Андрей вскочил с койки. Ноги дрожали. Дрожало, впрочем, и все тело. И вся палата дрожала, плыла, расплывалась в предрассветных сумерках. Все тело болело. От пальцев ног до макушки и еще где-то выше. «Бывало…» – подумал Андрей. – «После хорошо боя на ринге всегда так. Вернее, после плохого… Пройдет…»
Подняв с пола свое почему-то мокрое полотенце, Андрей на нетвердых ногах побежал в ванную комнату, где его больно и громко вырвало. Стало легче. Долго сидел на подоконнике. Сильно замерз, но головная боль прошла. Посмотрев в зеркало, Андрей был поражен: на него смотрела абсолютно нормальная физиономия – ни синяка, ни царапины. Только небольшая шишка под самой кромкой волос. «Умеют избивать…» – подумал Андрей, вспоминая, что у всех, кто его бил, кулаки были обмотаны полотенцами. – «Обратись сейчас в милицию – скажут, что сам и свалился с лестницы – пьяный был, понюхайте, даже сейчас есть запах перегара, или анализы возьмите…» Андрей снял свитер. Все тело было в огромных синяках. «Ничего, кажется, не сломано…» – опытными движениями спортсмена определил Андрей. Затем умылся. Напился воды из-под крана. Вышел из корпуса на улицу и, закурив, подумал: «Несколько часов между двумя сигаретами, а помнятся лишь несколько мгновений… Но, кажется, что было нужно, я сделал. В отмах пошел, а дальше будь что будет». И еще: «Надо бросить курить!» – эта короткая мысль посещала его после каждой выкуренной сигареты, начиная с самой первой.
Через пару минут Андрей услышал за спиной шаги. Чвыркнула зажигалка, и рядом остановился Данияр. Молча переглянулись. Молча курили. Нос у Данияра был распухшим, а под обоими глазами расплылись синяки. «Он намного старше меня, может быть, после армии даже», – подумалось Андрею, а дальше немного паническое и трусливое: «Что теперь будет-то?» – И ощущение катастрофы снова напомнило о себе холодком где-то вверху живота. Но молча докурили и молча разошлись по палатам.
Андрей полежал еще около часа до подъема. Стало легче. Даже нормально. Молча следил за вставшими с постели соседями. Сергей, Ваня, Толян, высоченный Саня – все с трудом вставали с коек.
– Саня, что вчера было-то? – спросил Андрей у сидевшего на койке однокурсника.
– Всех вчера затрамбовали в первой палате у Данияра…
– После меня?
– Да. Злые были, как черти. Тебя они хоть сюда притащили – на кровать бросили. К тебе девчонки-казашки приходили, полотенце мокрое держали на башке. Бредил ты тут с пьяну и побоев. Толстая эта, Гульмирка, прослезилась даже, представляешь, плакала стояла тут.
Помнишь?
– Нет, – даже не пытаясь вспомнить, ответил Андрей.
– А нас там в коридор выкидывали. Там девчонки ходят, старшекурсники, препод этот…А мы корячимся на полу – до палаты не могли дойти. А всем по фиг совершенно.
– Кто-нибудь из вас в отмах-то пошел? – спросил Андрей.
– Да, нет, Андрюх, неожиданно как-то и темно там это… непонятно что базарят…
– Ясно, ясно, Саня, успокойся, – замял тему Андрей.
– Да вообще бы убили, – как-то страшно уверенно добавил-таки Саня.
«Меня же не убили!» – хотел было сказать Андрей, но удержался и только незаметно сплюнул три раза через плечо.
* * *
После завтрака старшекурсники построили весь курс на заросшем травой стадионе. Каждая палата отдельно. Как ни в чем ни бывало, давили на сознательность, призывали к стахановским темпам уборки урожая. Каждая палата становилась бригадой. Проходя мимо каждой их них, старшекурсники назначали бригадиров. Проходя мимо первой палаты, спросили: «Кто у тебя, Данияр, бугром будет?». «Я сам», – ответил Данияр. «Сильно носом гнусавит…» – подумал не без удовлетворения Андрей. Возле бригады Андрея вопросов не задавали. «Ты – бригадир!» – больно ударил Андрея по избитому плечу старшекурсник.
Автобусы вывезли всех на грязные по колено поля. Дождь и холодный ветер хлестали весь день. Бригадиры расставили ребят по многокилометровым рядам выкопанной тракторами картошки. С каждой бригадой ехала грузовая машина. В неё стаскивали собранный урожай. Бригадиры сидели в теплой и сухой кабине грузовика и считали ведра. Напротив каждого члена бригады Андрей ставил палочку за каждое ведро картошки. Машины Андрея и Данияра ехали неподалеку. Они часто переглядывались… На подопечных студентов было жалко смотреть. Они были перепачканы в грязи до неузнаваемости. Промокшая от дождя одежда стала одинаково темной. Перестав их различать, Андрей дремал и наугад ставил палочки всем поровну. «Вот и построили коммунизм», – про себя иронизировал Андрей. – «Как ни старайся – все будут у меня равны…» Размякшее в тепле тело превратилось в одну сплошную боль и помогало не уснуть окончательно…
Потянулись беспросветные дни на полях и холодные ночи в почти неотапливаемых корпусах, на стенах которых были нарисованы счастливые дети погибшей державы. Удивительно красивая пионервожатая в красной короткой юбке с интересом смотрела на Андрея с выцветшей настенной картины и будоражила его фантазию, не давая уснуть по ночам. «Интересно, – думал Андрей, чтобы отвлечься, – почему в казахстанском пионерлагере, посреди южной республики, все пионеры изображены русскими…Неполиткорректно, понимашь…»
Андрей постоянно чувствовал вокруг себя вакуум одиночества, причем чувствовал себя в нем хорошо. Парни Данияра его не трогали, не разговаривали с ним, ничем не пытались его оскорбить. Соседи по палате, члены его бригады, общались с ним по поводу дел и только. Андрей не знал причину этого отчуждения, да и не пытался ее разгадать. Его соседей по палате избивали ежедневно. Пропуски случались лишь из-за усталости от работы шестерок Данияра. Из палаты Андрея забирали все – деньги, продукты, сигареты…Однажды даже пришли на запах и забрали уже приготовленные бутерброды. У Андрея не требовали ничего.
Андрей ничем не пытался помогать своим соседям. Для него, воспитанного на улице, на боксерском ринге, это было немыслимо. И хотя Андрей получил золотую медаль в школе, но еще за два года до этого в районном РОВД напротив его фамилии появилась запись – «член «поварской» преступной группировки» – и пометка «кандидат в мастера спорта по боксу, участвует в подпольных «боях без правил». «Как это вышло?» – спрашивал он себя… Просто Андрей с детства был уличным мальчишкой, заводилой, драчуном, защитником девчонок… Вместе с другом старшего брата – Серегой Поварским построил своими руками «качалку» в подвале своего дома. Занимался боксом, ездил на соревнования. Когда пришли безумные девяностые годы, они, друзья из одного микрорайона, одной школы, а когда-то и одного детсада, стоящего прямо в их дворе, поняли: чтобы ходить с гордо поднятой головой хотя бы по своему микрорайону, чтобы иметь право просто пройти с девушкой до кинотеатра, нужно встать плечом к плечу и выйти стенка на стенку. Дрались страшно – трубами, цепями, кастетами. Дрались часто – иногда несколько раз за один вечер. Часто лечились – гипсы, перевязки, рентгены… Часто сидели в «обезьяннике». Дважды хоронили друзей. И обратной дороги уже не было. Вернее, Андрей надеялся, что такой дорогой для него станет дорога в университет.
Особые отношения складывались у Андрея с женской частью университетского курса. Он знал и чувствовал, что нравится девушкам – везде и всегда, и этот пионерлагерь не стал исключением. Но с ним никто не сближался – его судьба в университете была слишком неясной. Андрей догадывался, что его судьба в этом вузе зависит теперь от Данияра, этого человека с совершенно взрослым, серьезным, проницательным взглядом. «Где он провел эти годы?» – разглядывал его Андрей, – «почему так поздно поступил учиться? В тюрьме? В армии?..»
В условиях такого необщения, Андрей полюбил в свободное время курить в одиночестве – две-три сигареты сразу. Для этого он уходил на волейбольную площадку. Курят все обычно сразу после ужина, и поэтому в это же время сюда часто приходил и Данияр. Он сидел на брусьях в своем белоснежном спортивном костюме и белых же кроссовках, которые умудрялся не пачкать даже на поле. Так вот они и сидели по разные стороны площадки друг напротив друга. Переглядывались. О чем-то задумывались, отводя взгляд в сторону. Обычно Андрей первым докуривал и уходил. Обернувшись, видел, как Данияр, раздевшийся на холодном осеннем ветру по пояс, выделывает на турнике всякие гимнастические чудеса…
* * *
Через несколько дней на двух машинах приехали друзья (друзья?) Андрея. Это были парни из его микрорайонной группировки… Из вставших на краю поля машин вышли несколько здоровых парней во главе с Поваром. «Все слишком картинно», – подумалось Андрею, – «как в кино, в «Калине красной»…» Друзья принялись топтать грязь адидасовскими кроссовками, увидев Андрея около машины. Андрей, улыбаясь, пошел им навстречу. Даже Данияр привстал на подножке грузовика, чтобы рассмотреть гостей. Встретившись, друзья обняли Андрея и вместе пошли к машинам. В машину сели двое – Андрей и Повар.
– Я тут узнал про твои проблемы, решил приехать, поддержать, – начал Повар и вдруг спросил: – выпьешь водки?
– Выпью. Откуда узнал? Проблем-то особых и нет…
– Ты здесь не один с моего микраша. Есть девчуха одна. Пацаны её навещали – про тебя услышали…
– Ясно. Но все вроде бы нормально…
– Это молодец, – многозначительно крякнул Повар, не закусывая водку, – это молодец… Но все равно привезли тебе еды, сигарет, пива…Похудел смотрю. Работаешь много?
– Нет. Я бугром заделался. Не работаю. Представляешь – на собрания хожу! А там одни казахи. Совещание идет на казахском языке. Ничего не понимаю. Сижу, Есенина читаю – взял здесь в библиотеке. Прихожу – работаем, как и до этого работали. Зачем эти совещания? Кормят плохо. Родители приезжали – привозили поесть. Предложил пацанам из палаты – так все смели за вечер, а я у них ничего не беру…
– Ясно, ясно, – кивал Повар. – Вот что я тебе скажу. Ты нам брат. Мы с тобой вместе в ледяном КПЗ почки отмораживали… Можем сейчас пообщаться с твоими мусульманами. Можем их тут по полям и разложить рядками. Но тогда не учиться тебе в этом универе. А тебе без этого нельзя. Тебе диплом нужен кровь из носа. Человеком станешь. Адвокатом. Меня из тюрьмочки когда-нибудь вытащишь. Так что показались мы тут, рисанулись и хватит… пока… На самом деле, я узнавал – этого хватит. Все у тебя будет нормально. Да ты и сам не промах – моя школа…Главное, сам не съезжай. Держи поварскую марку…