Текст книги "Кирза"

Автор книги: Вадим Чекунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Называется это дело «солдатская погремушка»

Вся жизнь наша солдатская вертится вокруг столовой.

Огромная, гулкая, шумная. С клубами пара, грохотом посуды и неизменным матом старшего по «дискотеке». Наш взвод в наряд по столовой не ставят, лишь иногда, когда людей не хватает, кидают в помощь посудомойщикам.

Это и есть «дискотека».

Мятые, гнутые алюминиевые тарелки. Исцарапанные тысячами ежедневно скребущих их ложек. На некоторых посудинах встречается штамп: «МО СССР 1952 г.» – Антиквариат! – любуется такими Паша Секс. – Сталинская! Вот вещь, так вещь – сносу нет!

Объедки с тарелок сбрасываются в огромные баки для пищевых отходов. Затем посуда летит на мойку и со страшным грохотом падает в лохань с горячей водой. Голый по пояс в любое время года мойщик, он же «ди-джей», едва различимый сквозь пар, тычет в лохань здоровенным веслом, преремешивая тарелки, поднимая их со дна на поверхность. Там их подхватывает второй «ди-джей», в резиновых перчатках-раструбах и швыряет в соседнюю ванну, где их обдают струей холодной воды из шланга.

«Помойка посуды» закончена. Теперь ее можно сваливать на решетчатые подносы – сушку, и оттуда уже снова тащить на раздачу.

К мытью кружек подходят проще – кидают их в ванну, заполняют ее водой до краев, затем воду спускают.

Ложки моются аналогичным способом. Поэтому, выбрав из груды лежащих на подносе наименее грязную и жирную, ложку все равно следует протереть внутренней стороной полы гимнастерки. Или хотя бы платком.

Смотря что чище.

Одна из стен столовой украшена фотообоями с изображением горы. Череп утверждает, что это Фудзияма.

Так это, или не так, я не знаю. Меня в этой горе привлекает другое.

У самого ее подножия неизвестным художником пририсовано грустное привидение в пилотке и сапогах. Весь склон горы утыкан флажками с цифрами от 1 до 12.

У флажка под номером «6» стоит, обливаясь потом, маленький человечек и в вытянутых перед собой ручках держит длинные шнурки. Глаза человечек скосил вниз, на свои сапоги, и вся его рожица выражает недоумение – на кой хер ему сдались эти шнурки.

На заснеженной вершине, у двенадцатого флажка, машет рукой человечек, опираясь на длинную ручку кухонного черпака. С другой стороны горы посередине склона сидит длиннобородый старичок и то ли рисует, то ли пишет что-то в лежащем на его коленях альбоме.

И наконец, в самом низу горы виден радостно сбегающий с нее молодец-удалец в парадной форме с аксельбантами. Чуть поодаль, явно другой рукой пририсован пассажирский вагон с надписью «ДМБ» и торчащей из окна по пояс голой девкой. Девка радостно улыбается и тянет к удальцу руки, в одной из которых огромная бутылка водки.

Каждый из нас, поедая пайку, ищет взглядом свое место на горе, оценивая уже пройденный и еще оставшийся путь.

Когда в столовой появляются вилки и чайные ложки, а на обед давали котлеты, это верная примета – в часть пожаловала инспекция.

Особенно любит инспектировать нашу службу генерал Чичеватов.

Невысокий, кривоногий, с седым ежиком волос под фуражкой, больше всего он походит на печально известного наркома Ежова. Злобные глазки его придирчиво буравят пространство.

«Чичевато последствиями» – бубнят под нос офицеры и стараются не попадаться ему на пути.

Чичеватов обожает заглядывать в сортиры, рыться в солдатских тумбочках и, подзывая какого-нибудь зазевавшегося бедолагу, проверять свежесть и толщину подшивы.

Если что-то кажется не так, лично отрывает подшиву и пересчитывает количество слоев. Если больше двух – дает трое суток губы, гауптвахты.

Если подшива оказывается в порядке, генерал не ленится пересчитывать стежки. Сверху их полагается иметь двенадцать, снизу – шесть и по бокам два.

За неправильные стежки, правда, не сажает, а лишь раздает наряды вне очереди.

Генерал, твою мать.

В столовой шарится с белым платком по углам.

Гуливер, начальник столовой, которому Чичеватов не достает и до груди, мрачно взирает на него из под полуприкрытых глаз и довольно внятно матерится.

После очередного разноса, когда генерал наконец отбывает, Гуливер произносит что-нибудь вроде:

– Покатились глаза собачьи, золотыми звездами в снег: Сука, бля:

Достает из шкафчика банку «шила».

Патруль приводится в готовность. С детской площадки военгородка мамаши расхватывают детей.

– А-А-А-А-А-А-А-А!!! – страшно кричит через полчаса прапорщик, стоя в расстегнутом кителе посреди городка. – Какая-то тля в лампасах! Меня! А-а-а-а-а-а-а-а!

Патруль с опаской наблюдает за ним из-за деревьев.

Надвигаются очередные «есенинские чтения», «губа» приводится в готовность…

С куревом беда полная.

В стране ввели талоны. В чипок не привозят даже «Приму».

Какое-то время стреляли у офицеров, но и у тех скоро все вышло.

Кто-то додумался выломать доски из пола казармы. Там, под ними, оказались залежи закатившихся в щели бычков. Налетели на них, как голодающие Поволжья на хлеб.

Пробуем курить чай, сухие листья дуба.

Если где разживешься целой сигаретой, выкурить ее в одиночку не получится. Табачный дым чуют за километр, бегут на запах табунами.

«Оставишь!» – тянется десяток рук к тлеющему белому столбику.

Блядь, что такое со страной? Ни жратвы, ни даже курева:

Как комендантский взвод, нас иногда привлекают помогать вновь прибывшим офицерам с переездом.

Разгружаем контейнеры с вещами и таскаем в общежитие. Обычно на последний, пятый этаж.

По пути, конечно, вскрываем коробки, шарим по мешкам. Наворованное, продукты в основном, прячем под лестницей. Потом проносим в часть под бушлатами.

Никогда не знаешь ведь, отблагодарят тебя, или так, на халяву используют.

Иногда офицеры сами одаривают нас консервами, чаем или сигаретами. В такие минуты я всегда испытываю угрызения совести и хочу вернуть украденное. Но никогда не возвращаю Некоторые наливают, грамм по сто, прижав палец к губам. Таких мы уважаем особенно.

Однажды тащили мебель, в том числе и пианино для дочки, новому зампотылу, подполковнику Банину. На пианино мы чуть не сдохли. Разделись до исподнего. Переносных ремней к нему нет. Поясницы с руками хрустят и трещат.

– Блядь, ну почему, как Свищ нужен, он всегда в наряде! – ною я на перекуре между первым и вторым этажом.

– Ребята, отблагодарю! – заговорщески подмигивает нам подполковник. – Я ж все понимаю! В долгу не останусь. Будет сюрприз вам! Только между нами!

И так он подмигивает, что мы с Костюком решаем – не меньше пузыря нам обломится.

– Литруху, литруху нам он должен! Два пузыря, меньше не возьму! – хрипит скрывшийся почти за торцом проклятого инструмента Паша Секс.

Как лошади, чующие водопой, обретаем силы и втаскиваем все-таки его бандуру на четвертый этаж. Слава богу, ему выделили квартиру здесь. На пятом селят обычно лейтех с капитанами.

– Садитесь, орлы! – Банин скидывает шинель, китель, снимает галстук. – Я сейчас!

Скрывается в комнате.

Мы сидим на узлах, переглядываемся и потираем руки. Если еще и закусь хорошую организует, вообще мировой мужик, значит…

Выходит Банин.

На груди у него висит новенький баян.

Банин усаживается на стул перед нами. Растягивает меха.

– За то, что вы мне так помогли, ребята, давайте, я вам на баяне сыграю! У нас вся семья музыкальная! И жена, и дочка, и я вот увлекаюсь.

И минут сорок наяривает перед нами на баяне.

Потом пожимает руки и отправляет в казарму.

Паша Секс начинает материться еще в подъезде, и до казармы ни разу не повторяется.

А на следующий день мы ложку только двумя руками можем держать.

Шаэпешь.

Это слово надо произносить с эстонским акцентом, делая ударение на «а» и растягивая слоги – «шааээпешшь».

Автор слова – эстонец Регнер.

Вернее, полунемец-полуэстонец. Каким чудом он попал к нам в часть – неизвестно. Вся подобная братия давно отказалась служить «у русских». Этот же – служил.

Правда, недолго, всего полгода. Потом не выдержал и убежал на родину. Родина его обратно не выдала.

Пример Регнера оказался заразителен. Через полгода после него из части побежали молдаване. А еще через полгода – хохлы-западэнцы.

Поначалу поднимали всех по тревоге, офицеры рыскали по трассе и райцентру.

Кого удавалось отловить – самим или с помощью питерских патрулей, – возвращали в часть, на губу. Но до дембеля их там не продержишь, гауптвахта переполнялась и бегунков становилось все больше и больше.

Теперь лишь посылают телеграмму в военкомат – так, мол, и так, сообщаем, что покинул место службы призванный вами рядовой такой-то.

Те даже ответа не присылают.

Потому как заграницей стали.

Объект постоянных насмешек и издевательств, Регнер по-русски говорил с большим трудом. Был флегматичен и немногословен.

Обходился в основном двумя – «туртоом» и «шаэпешь».

Если с первым было понятно – дурдом, он и в Африке дурдом, то второе слово вызывало всеобщий интерес.

Регнер уверял, что оно русское, и «отчен хароошее».

Ко мне Регнер относился тепло, после того, как я спас его от двух дневальных-хохлов.

Он имел неосторожность сходить по-большому в только что вымытое «очко», чем просто взбесил дневальных.

На побои прибалт реагировал недоуменным вздрагиванием и повторял, как зацикленный: «Яа тсыфилисофаный шелафек! Кте мне сраать ищио?» Мне удалось оттащить от него хохлов и Регнер, преданно глядя, объявил мне, что я, хоть и русский, – шаэпешь.

Когда его угощали, особенно сгущенкой, Регнер чуть не плакал от радости, и, крутя банку в руках, приговаривал: «Этоо – о, этоо шаэпешь!» – Ребята! – сказал однажды кто-то проницательный. – Да, по-моему, это он наше «заебись» так говорит!..

Спросили прибалта.

Тот закивал головой: «Та, шаэпешь – этоо оотчен хаарошоо! Шаэпешь!» Жаль, что он сбежал. Хороший, в общем-то, парень. Хоть и прибалт.

Одна из обожаемых всеми телепередач – «Утренняя гимнастика и аэробика».

Набиваемся в ленинскую комнату и таращим глаза на девчонок в обтягивающих одеждах.

У каждого – своя любимица. Знаем всех по именам. До хрипоты спорим, чья лучше. «Ебливее», как говорят. У какой из девчонок рот более рабочий, обсуждаем. Кто ногу в сторону лучше отводит…

Дебаты жаркие. Защищают своих, высмеивают чужих. Когда на экране появлялся парень, дружно орут: «Пидор!!» Наверное, в отместку за то, что он там, а мы – здесь.

Девчонки в «аэробике» на загляденье. Спортивные, грудасто-бедрастые…

Но у самого моего сердца, рядом с комсомольским и военным билетами, лежит распахнувшая свое сокровенное худенькая брюнетка, вызволенная мной из суншевского гарема.

Ее я не собираюсь делить ни с кем.

И уже без усмешки вспоминаю просьбу Арсена оставить ему блондинку, любимую:

О своих подругах, тех, что на гражданке, больше молчат.

Обсуждать их, делиться подробностями – не принято. Не каждому даже показывается фотография.

Их письма носятся в нагрудном кармане. В отличии от писем родителей и друзей – те хранятся в тумбочке.

Им посвящяются трогательные и неумелые четверостишия в дембельских альбомах:

 
Привет из мест, где нет невест,
Где звезды достают руками,
Где девушек считают за богинь,
И видим мы их только на экране
 

Иногда кто-нибудь начинает вспоминать, как и в каких позах он имел свою бабу. Слушают такого с удовольствием, поухивая и подначивая. Знают – врет, брешет. Пиздит. Нет у него никакой бабы. Или давно она уже не его.

Ждет ли тебя твоя любимая – тема болезненная. Звучит по-солдатски грубо – «Тебя баба ждет на гражданке-то?» А ответ дать нелегко:

Два года – срок немалый.

Мрачнеют, задумываются, закуривают и уединяются.

Из духовной пищи – кино, газеты, собрание сочинений В.И. Ленина в 55 томах и музыка.

В казарме, возле тумбочки дневального, проигрыватель «Орфей». Пластинок всего две – Пугачева и «Ласковый май». Новых винилов замполит не покупает, а у нас самих денег нет. А если и есть, то тратить на духовное рука не поднимается. Пожрать бы пирожков в чипке, и то уже счастье.

От подъема и до отбоя дневальными «мандавохами» заводится сначала одна пластинка, потом вторая – «Миллион-милион-милион а-алых роз!» «Бе-е-елые ро-озы, бе-е-елые ро-озы!» И опять. И снова. И без конца.

В столовой вот уже полгода за завтраком, обедом и ужином крутят «AC/DC». Может, и больше, но я помню это со времени карантина.

Неожиданно появляется ужасного качества запись группы со странным названием «Сектор Газа». Кто солист – неизвестно, мелодии явно стырены у западных групп. Многих слов просто не разобрать. Но юмор и темы приходятся всем по душе.

«Сектор» играет во всех казармах. Какие-то их песни начинают петь на вечерних прогулках, назло замполиту. Играют под гитару после отбоя.

«Любимец армии и народа» – прочту я спустя десять лет о лидере группы Юре Хое в его некрологе.

А написанная им за полгода до смерти «Демобилизация» будет заигрываться до дыр в холодных казармах сжавшейся, развалившейся, но все еще огромной страны:

Холод. Минус двадцать восемь. Ночью – за тридцать пять.

Ни рук, ни ног не чувствуешь. Разрешили наконец-то опустить уши шапок. Лица – красные, как ободранные.

Те, кого призвали из Сибири, говорят, что здешние двадцать пять – как у них сорок. Влажность и ветер свое дело делают…

Разводы проходят в убыстренном темпе. Над плацем – рваные клубы пара от дыхания.

Самое плохое – заступить на «нулевку», пост номер ноль. Деревянная такая конура у мостика между частью и военгородком. Стоишь около нее и требуешь от снующих туда-сюда офицеров предъявлять пропуска. Хотя знаешь почти каждого в лицо и по фамилии.

Лезть, расстегивая шинель, во внутренний карман по такому морозу никто не хочет. Как и задерживаться на лишние секунды. В лучшем случае посылают куда подальше. Могут и кулаком пихнуть.

Остается тупо отстаивать смену. И вспоминать подвиг генерала Карбышева.

Заступающий на пост облачается в ватные штаны поверх обычных и всовывает ноги, прямо в сапогах, в огромные серые валенки. Надевает бушлат и сверху – шинель. На шинель – невероятного размера вонючий и засаленный тулуп.

Тулуп и валенки одни на всех, надевают их прямо на посту. Иначе и нельзя – двигаться в них невозможно. Шагу не сделаешь.

Паша Секс решил все-таки немного походить и попрыгать, согреться. Опрокинулся во всем этом облачении на спину и подняться уже не смог. Дело было ночью. Мороз, звезды. Деревья постреливают. Так и лежал, как перевернутый жук, почти полчаса, пока патруль его не заметил.

Отделался Паша легко – только нос обморозил.

После этого случая всех заступивших на пост обязали каждые пять минут по громкой связи связываться с КПП. Докладывать, что жив пока.

Меня на «нулевку» не ставят – мои сапоги не пролазят даже в эти универсальные валенки. Да и с самими сапогами беда – замены на новые не нашлось, донашиваю старые, еще в карантине выданные. Подошва вот-вот отвалится.

Тяжелее всех это переносит Сахнюк:

– Вот так вы всегда, москвичи, суки, откашиваете! А мы, блядь, за вас все делать должны, да?! Я – на мороз, а ты в тепле свою жопу держать!..

– Гитлер, заглохни! – вступается за меня Череп. – Просто повезло чуваку… Не хуя завидовать:

Вздохнув, добавляет:

– Мне бы такие ласты: Тоже в дежурке посидел бы: Бля:

Гитлер, хлопнув дверью, убегает на пост менять побелевшего там уже Кицу.

Вечером нас сменяют.

С одной стороны – хорошо. На завтра, по прогнозу, потепление со снегом. А значит – скребок в руки и на плац. И до конца наряда ты с него уже не вылезешь.

С другой стороны, в казарме сегодня тоже не сахар. Из караула должны вернуться Борода с Соломоном. Ладно, если одним только «принеси-подай» обойдется…

Едва заходим, дневальный таращит глаза:

– Борода всех взводовских в каптерку созвал! Дуйте туда живо!..

Нас четверо – Череп, Гитлер, Кица и я. Остальные наши в наряде.

С нехорошим чувством стучим в дверь.

Там человек десять. На тюках с бельем сидят наши старые – Борода, Соломон, Дьячко, Пеплов и Самохин. Осенники, во главе с Колбасой, стоят вдоль стеллажей.

Тусклая желтая лампа под потолком. Наледь на окне. Накурено.

Не люблю я такие вот сборища.

– Где ходим, воины?! – замахивается на меня кулаком Борода.

Я пытаюсь припомнить, какие сегодня у нас были залеты.

– Сменились только: Вон, штык-ножи еще даже не сдали:

Борода не слушает. Я вижу, что ему не до нас.

Что-то здесь затевается.

Череп глазами показывает на Соломона.

Тот сидит на одном из тюков, ссутулившись и свесив свои обезьяньи руки до полу. Губа его, и без того вечно отвисшая, теперь разбухла и потемнела. Нос тоже разбит, но кровь уже не идет.

Видок у Соломона тот еще:

Борода собран и внешне спокоен. Лишь глаза блестят и прыгают по нашим лицам.

Нам, опоздавшим, кратко объясняется ситуация.

После наряда Соломон зарулил в чипок и застал там бойцов из роты МТО. Попытался пролезть без очереди, но те его послали.

Соломон поднял кипеж, мол, старого не уважают. Подошли старые из роты, одного призыва с Соломоном. Послушали, в чем дело и выкинули его из чайной.

Надавав перед этим по хлебалу.

– Их раза в три больше. И помахаться спецов там хватает. Но ответить мы должны.

Борода прикуривает сигарету и щурится на нас:

– Заставлять никого не буду. Но у нас каждый кулак на счету.

Нам меньше всего охота подписываться на драку с ротой из-за такого пидора, как Соломон.

– Тут не в том дело, что на кого-то конкретного наехали, – подает голос Колбаса. – На весь взвод наехали! Нюх рота потеряла!

Младший сержант Колбасов, по армейскому выражению, вновь «заглядывает в жопу» начальству.

Борода все прекрасно понимает, но одобрительно кивает и демонстративно жмет Колбасе руку.

– Сегодня одного из наших, а завтра всех вас в хуй не будут ставить! – поддерживает Колбасу его кореш Уколов. – Не ссыте, пацаны! За честь взвода охраны!

Я замечаю, что от некоторых, а особенно от Укола, разит бухлом.

Борода встает и хлопает меня по плечу. Оставляет докурить и тычет пальцем в сторону Соломона:

– С виновника вечеринки причитается. Соломон! Плесни-ка бойцам по чуток для храбрости!..

На долю секунды выражение лица сержанта меняется и я вдруг понимаю, что Соломон ему не больше друг, чем мне. И что Борода всей душой презирает своего земляка.

На хера тогда ему все это сдалось?

Соломон достает из-за тюка, на котором сидит, початую бутылку «Пшеничной» и не глядя на нас, протягивает ее Бороде.

– Я не буду, – тихо произносит вдруг Сахнюк.

Пауза нарушается вкрадчивым голосом Бороды:

– Я не понял, Гитлер, ты не будешь конкретно что? Пить или за взвод махаться? Поясни нам, глупым дядям.

– Махаться, – выдавливает Сахнюк. – И пить: тоже не буду.

Губы его подрагивают.

Борода подходит к нему вплотную. Берет одной рукой за ремень, другую протягивает к подбородку Гитлера. Тот часто моргает и пытается отстраниться.

Борода, всем своим видом выражая отвращение, застегивает ему крючок:

– Ты больше не шнурок. До самого моего дембеля бойцом проходишь!

На лице Гитлера ужас от осознания:

– Саня!.. Я: не надо! Я все понял:

– Я тебе не Саня, а товарищ сержант! Ремень затяни, воин! – рявкает Борода и оборачивается к осенникам: – Колбаса! Я весной уйду, ты останешься. Проследи, чтоб эта падла в бойцах до осени проходила!

– Слово старого – закон! – отзывается вместо Колбасы Укол, подбегая к Гитлеру.

Не успеваем мы сообразить, что происходит, как Укол несколько раз бьет Гитлера кулаком под дых.

Череп, Кица и я переглядываемся. Никто заступаться не хочет.

Осевшего в углу Гитлера обрабатывают сапогами. Подходят по очереди и пинают. Некоторые, как Уколов или Подкова, делают это артистично, с разбега, взмахивая руками и громко «хэкая».

Дьячко бьет Гитлера несколько раз подряд, метя в лицо.

Гитлер поджимает колени к груди и пытается спрятать голову, выставив вперед локти. При этом он беспрерывно визжит, осекаясь лишь при очередном пинке.

– Дьяк, уймись, ты че, бля! – оттаскивает его за плечи Пепел.

– Теперь вы! – командует нам Борода. – Каждый! По паре раз!

Гитлер мне не земляк, не друг и не товарищ. Моего призыва, и только. В другой ситуации я и сам был бы не прочь навалять ему…

– Саня, хватит с него: Он свое уже получил. Надо будет – и от нас получит… Лично меня он давно достал: Но это – наше. Оставь его нам, мы сами потом решим.

Борода смотрит на меня недоверчиво:

– Бунт на корабле, я так понимаю?

Ситуацию спасает Череп:

– Нам он ничего не сделал. За взвод мы пойдем, а его не трогайте больше.

В каптерке снова повисает пауза.

Череп дожимает:

– Он не виноват ни в чем. Махач – для тех, кто хочет и может. Какой от Сахнюка толк? Он и бабу-то по пизде погладить не сможет толком, не то что въебать кому-то…

– Ведь Свища тоже никто не зовет! – вступает молчавший до этого Кица и каптерка взрывается хохотом.

Действительно, Вася Свищ не в наряде. Но и в каптерке его нет. Сидит себе в бытовке и подшивается.

– Что есть, то есть, – отсмеявшись, говорит Борода. – Толку от Василия Ивановича никакого в таком деле… Бля, какая фактура зря пропадает! Мне бы половину его здоровья!

На этом решено разойтись.

Я и Кица помогаем Гитлеру подняться и тащим его в умывальник. Череп остается в каптерке и что-то негромко говорит Бороде.

Гитлер, беспрестанно всхлипывая, пытается умыться. Его трясет крупной дрожью, и вода расплескивается во все стороны, не попадая ему на лицо. Я хватаю Гитлера за шею и сую его голову под струю. Кица курит и молча наблюдает.

– Оставь на нас тоже, – говорю я ему и вдруг понимаю, что права курить в туалете Гитлер лишился надолго. Если его заловят с этим здесь, будет совсем нехорошо.

Вспоминается солдат по кличке Опара, из «букварей», вечный боец. Повар Гуля, которого из-за нас с Черепом низвели в бойцы…

Гитлер высовывает голову из раковины и, нагнувшись, стряхивает руками воду с волос.

К своему удивлению, обнаруживаю, что мне жаль этого склочного хохла.

Кица протягивает сигарету. Делаю пару глубоких затяжек и передаю ее Гитлеру:

– На, и давай, на очке заныкайся, что ли: Войдет кто-нибудь щас…

Не успеваю закончить, как дверь сортира распахивается и на пороге появляется Борода.

Гитлер прячет руку за спину и роняет бычок на пол.

Борода подходит и оглядывает нас. Останавливается на Гитлере. Мокрый, жалкий, с распухшим носом, тот стоит перед сержантом и снова начинает всхлипывать.

– Прощаю, – Борода протягивает руку к воротнику Гитлера и расстегивает ему крючок. – Черепу и вот им, – сержант кивает на нас с Кицей, – спасибо скажи. Отмазали тебя. Ты понял, воин?

Гитлер судорожно кивает.

– Ни хуя ты не понял, – с деланной грустью говорит Борода. – Взвод – это сила. Один за всех, все за одного. Что, про мушкетеров не смотрел, что ли?..

Гитлер молчит и уныло смотрит на сержанта.

– Короче, – Борода достает сигареты и угощает нас. – То, что за своего вступились, не зассали – молодцы. Ты, Гитлер, с нами все равно пойдешь. Встанешь на шухер вместе с бойцами. Еще один такой залет – и вообще все вместе с ними делать будешь. Ты понял меня?

– Саня, я все понял. Спасибо! – мгновенно забывший про побои Гитлер торопливо курит предложенную ему сигарету.

Мне кажется, прикажи ему Борода сейчас зарезать меня с Кицей, хохол сделает это не задумываясь. Весь этот цирк с последующим восстановлением в правах был рассчитан именно на это. Зато теперь у Бороды есть преданный исполнитель. И мы теперь знаем, что это может случится с каждым из нас.

Перед самым отбоем, уже в койке, шепотом спрашиваю Черепа:

– Ну и на хера мы подписались на это? Отказались бы все разом… Ничего бы они не сделали:

– Чего же не отказался? – ухмыляется Череп.

– Взвод – это сила. Один за всех, и все за одного. «Мушкетеров» не читал, что ли?

Мы тихо смеемся.

Наши койки стоят изголовьями друг к другу. Разговариваем мы лежа на животах, и лицо Черепа очень близко от моего.

– Пизды-то давать в роте старым будем, да из осенников кому навешаем, если за них поднимутся: Когда еще такой кайф получишь: – шепчет Череп, скаля зубы. – А наши тихо лежать будут. Им-то чего лезть: Цапля там, Сито: Не махаться же со своими. Да там с нашего призыва почти все молдаване, кочегары: Небось, в котельной все сейчас. Да не ссы ты:

– Бля, подставит нас Борода. Как пить дать. Ладно, давай спать. Может, вообще ничего не будет. Кто у нас сегодня ответственный?

– Колесников. Сам видишь, нет его ни хуя в казарме.

– А у роты?

– Не знаю. Только если Борода задумал что, то уж точно сделает. Ну, давай, покемарим пока…

Нас будит Аркаша Быстрицкий.

Самый мелкий и тщедушный из наших старых, он вечно комплексует и относится к нам хуже всех.

– Че, бля, спим, а? Одеваем штаны с сапогами, и в каптерку быстро! Ремень возьмите. Без кителя, я сказал! И бойцов поднимите!

Мы трясем за плечо бойцов и объявляем им форму одежды.

Бойцы напуганы и одеваются с неохотой.

– Резче, суки, одеваемся! – шипит на них Череп. – Чтоб меня потом за вас ебали, еще не хватало…

Черепа бойцы побаиваются и одеваются живее. Мне они совсем не нравятся, и я не понимаю, зачем их Борода взял в дело. Бойцы – они и есть бойцы. Один среди них нормальный парень – Арсен Суншев. Жаль только, его сегодня в казарме нет – в штабе посыльным стоит, и спать к утру только придет.

Сунув руку под тумбочку, Череп достает оттуда что-то похожее на зубную щетку и прячет в рукав.

Делает он это тайком, даже от меня, поэтому я не показываю, что заметил.

В конце концов, действительно, темно.

В каптерке Борода стоит на табуретке и что-то сбрасывает с верхнего стеллажа.

– Держите, – показывает их нам. – Морды полотенцами обвяжите:

Мы непонимающе смотрим на кучу полотенец.

Сержант терпеливо объясняет:

– Сначала вообще думали в противогазах пойти, чтоб не узнать было: Да ведь самим не видно ни хуя будет. В темноте-то:

Борода завязывает себе полотенце на затылке и нахлобучивает шапку. Завязывает уши под подбородком.

Его примеру следуют все остальные.

Не было бы мне страшно, сказал бы, что вид у нас смешной. Мудацкий.

– Теперь в сушилке одеваем бушлаты. Берем не наши, а мандавошные. С дневальными все на мази. Стучать не будут. Дальше делаем так:

Тихо спускаемся по темной и холодной лестнице на первый этаж.

У меня, Черепа и Кицы на руку намотаны ремни. Бляху я придерживаю свободной рукой, зачем-то нервно тру пальцем рельефную звезду.

Бойцы – Белкин, Мищенко и Ткач вооружены швабрами.

Осенники и старые идут с пустыми руками.

Останавливаемся перед обледеневшей дверью. Пришли.

Здесь еще холоднее, чем у нас.

Гитлер, единственный без шапки и полотенца на лице, проскальзывает в предбанник. Отворяет наружную дверь и вглядывается в темноту. Машет рукой – все в порядке.

Занимаем позицию.

Сквозь дверные щели виден слабый свет дежурного освещения роты.

Страшно.

– Понеслась! – дергает на себя дверь Борода.

Дневальный роты не успевает даже испугаться. Кто-то из наших бьет его ногой по яйцам. Бойцы подхватывают обмякшего воина под руки и тащат в ленинскую. Там, как и ожидалось, спит на столе дежурный.

Швабрами запираются двери ленинской комнаты и канцелярии. Ткач остается у входной двери и просовывает в ее ручки свое «оружие».

Молча – лишь сапоги гулко стучат по деревянному настилу, – вбегаем в спальное помещение роты.

Казарма – близнец нашей. Такие же стенды, такие же койки. Только фотообои другие. Но сейчас не до них, да и не видно их в темноте.

Борода еще наверху объяснил, где нужные койки. Без труда их находим и встаем к ним спиной. Слева от меня Череп, справа – судя по фигуре – Кица. Наша задача простая – махать бляхой во все стороны и не давать никому пройти.

В роте начинается шевеление. Поднимаются темные кочаны голов. Откидываются одеяла. Никто не может сообразить, что происходит.

Старые с осенниками подбегают к койкам и расхватывают стоящие возле них табуреты.

Форма МТО-шников летит на пол.

Опрокидывается несколько коек.

Череп наотмашь бьет бляхой по чьей-то чубатой голове. Раздается протяжный вопль. Секунду спустя наши начинают молотить табуретами по мечущимся под одеялами фигурам.

Казарма наполняется визгами и криками.

Некоторым удается вскочить и выбежать в проход. Но все табуретки разобраны или выброшены на взлетку нашими. Безоружную мазуту снова настигают удары.

Борода – я узнаю его по характерным выкрикам – орудует двумя табуретами сразу. Кому-то он даже успевает заехать ногой в лицо. Получивший падает на пол и извивается уже под ударами сапог.

Прямо на меня из темноты выпрыгивает кто-то в белом нижнем белье. Я едва успеваю выставить руку. Угол табуретки врезается в мое предплечье и, еще не осознав боли, изо всех сил бью гада ремнем. Бляха заезжает ему по скуле, но он не падает, а лишь замирает на какое-то мгновение. Этого достаточно для Кицы – тот несколько раз охаживает МТО-шника своим ремнем.

Солдат роняет табурет и, обхватив голову руками, падает на колени. Может, и кричит, но в поднявшемся оре неслышно.

Толстый рукав бушлата смягчил удар, и левая рука моя почти в рабочем состоянии. Подхватываю табурет и швыряю его в глубь помещения.

Уверен, что в кого-то попал.

Дергаю за бляху, укрепляя на кисти ремень.

Больше желающих пока не находится. Краем глаза замечаю, что слева от меня никого нет. Оглядываюсь на наших, и вовремя – Борода уже стоит на взлетке и машет рукой.

Отходим.

Я вижу как двое наших тащут кого-то долговязого. Без сомнения – Соломона.

Рядом появляется Череп. Без полотенца на лице, со съехавшей на затылок шапкой. Одна из тесемок вырвана «с мясом».

– Уходим! Уходим!! – орет он сквозь шум.

Бежим по взлетке. Вдогонку нам летит несколько табуретов. С грохотом падают позади нас, никого не задев.

Изнутри в дверь канцелярии отчаянно молотит запертый там ответственный по казарме лейтеха. Не повезло ему.

На лестнице мы стягиваем с себя полотенца и каски.

– Что с Соломоном? – орет Борода.

Никто точно не знает. Но у Соломона из бушлата на месте поясницы что-то торчит, какие-то лохмотья.

– Порезали его, – бросает Колбаса на ходу. – Бушлаты в сушилку! И все по койкам!

Дневальный-мандавоха с перекошенным лицом впускает нас. Кивает Бороде и, выглянув на лестницу, закрывает дверь на брусок.

– Все понял? – спрашивает его Борода, стягивая бушлат. – Услышал шум, испугался. Закрыл дверь.

Дневальный кивает, не переставая.

– Звони, вызывай дежурного, – приказывает Борода.

Почти месяц часть шерстили военные дознаватели.

На комполка лица не было.

Замполит Алексеев отменил просмотры кинофильмов и каждый вечер собирал полк в клубе. Читал лекции о воинском долге и дисциплине.

Начмед Рычко старательно опаивал питерских «гостей».

Удивительно, но дело решено было спустить на тормозах. Формально факт драки доказан был – несколько сотрясений и пробитых голов не скроешь. У Соломона – колотая рана, неглубокая, правда. Предположительно отверткой.

На три недели отправили его в госпиталь, к нашей всеобщей радости.

Порешили на том, что драка возникла внутри самой роты. На почве распития спиртных напитков.

Оказывается, почти все старые в роте той ночью были пьяные в хлам. Не слегка выпившие, как наши, а совсем никакие. Когда прибежал дежурный по части с помощником, а за ними – патруль, никто даже толком не мог рассказать, что произошло.