Текст книги "Лавиния"

Автор книги: Урсула Кребер Ле Гуин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Но это, пожалуй, была слишком большая ответственность для мальчика.

– Ничего, у него под рукой всегда были Мнесфей и Серест; он мог обратиться к ним за любым советом. Хорошие люди. С богатым опытом. И я к тому же наделил их всевозможными полномочиями. Но все же не учел, что латиняне сумеют так быстро собрать войско – воспользовавшись еще и помощью союзников – и не только атаковать наш лагерь, но и корабли наши сжечь, чтобы отрезать моим людям путь к отступлению. Ах… – Вспоминая об этом, Эней каждый раз сжимает кулаки, хмурится и морщится, как от боли. – Я-то считал, что у меня наверняка есть дней восемь или десять, чтобы найти себе союзников. Но Турн действовал с невероятной быстротой. Он, безусловно, был человеком очень талантливым.

Может, с его стороны это самолюбование – восхищаться тем, кого убил? А может, с моей стороны это самоосуждение – то, что я пытаюсь осудить его? И я говорю:

– Да, Турн был храбр, но сильным характером не обладал. И к тому же он был жадным.

– Трудно от молодого мужчины требовать самоотречения, – печально улыбается Эней.

– Но, похоже, этого очень легко ожидать от молодой женщины.

Он задумывается.

– Возможно, у женщин более сложная натура. Они, например, способны делать одновременно сразу несколько дел. Мужчины таким умением овладевают значительно позже, лишь с годами. Или вообще никогда. Я вот, например, не знаю, обладаю ли я такой способностью.

Он хмурится, явно о чем-то думает. Возможно, о том, что считает главным своим недостатком – это некая свирепая ярость, жажда крови, которая каждый раз охватывает его во время жаркой битвы, превращая порой в бездумного, неразборчивого убийцу; как он сам говорит, «в такие минуты я похож на взбесившуюся овчарку, которая режет овец, вместо того чтобы охранять их». Разумеется, и его слава великого воина в значительной степени связана именно со свойственным ему «боевым безумием». Те, кому доводилось лицом к лицу столкнуться с ним на поле брани, приходили в ужас от его напора. Но я все же никак не могу понять, чем этот боевой напор отличается от пресловутой доблести, которая так восхищает его в тех героях, о которых он мне рассказывал, – троянце Гекторе и греке Ахилле [58]58
  Троянец Гектор погиб в единоборстве с греком Ахиллом. Оба они были настоящими героями, и доблесть их недаром восхищает Энея. Гектор был первенцем и самым выдающимся из сыновей троянского царя Приама, предводителем в Троянской войне. Ахилл – один из храбрейших греческих героев, осаждавших Трою. Мать Ахилла, желая сделать его бессмертным, погрузила его в священные воды Стикса, в результате осталась уязвимой лишь его пятка, за которую мать его держала («ахиллесова пята»). По предсказанию, Ахилл должен был либо погибнуть у стен Трои, либо прожить долгую героическую жизнь. Ахилл погиб от стрелы Париса, которую бог Аполлон направил в его пяту. Убив Гектора, Ахилл, мстя ему за смерть своего друга Патрокла, привязал его труп к колеснице и волочил вокруг лагеря, но потом, тронутый мольбами Приама, отдал ему тело сына для погребения.


[Закрыть]. Однако Эней считает свое «боевое безумие» безусловным пороком, недостатком мастерства, и включает его в понятие «нефас». Я знаю, его страшит любая угроза войны со стороны наших соседей, но не потому, что он так уж ненавидит войну или боится сражаться; нет, военные искусства он просто обожает, а боится он самого себя. Он, например, уверен, что поступил отвратительно, убив Турна. Я не раз спорила с ним из-за этого, говорила: ты же убил его в честном бою, не мог же ты оставить в живых столь сильного, яростного и непримиримого врага, но мои аргументы на Энея не действовали. Хоть он и не отрицал их справедливости. Просто не возражал. Умолкал, и все. Но себе смерти Турна он так и не простил.

Старая Вестина появляется в дверях под колоннадой с ребенком на руках. Малыш крутится и кряхтит так, словно кто-то внутри у него быстро-быстро качает маленькие мехи.

– Он голодный, царица! – сурово упрекает меня Вестина. Стоит мне увидеть сына, и молоко чуть не брызжет у меня из грудей.

– Давай его сюда, – говорю я и прикладываю сынишку к груди, но он так проголодался, что от волнения даже сосок найти не может и сердится, размахивая кулачками и возмущенно разевая ротик. – Вот уж кто у нас действительно жадный! – замечаю я.

Взгляд темных глаз моего мужа останавливается на нас с Сильвием; в этом взгляде спокойная нетребовательная нежность. Эней наливает себе из кувшина подслащенного молока, не забыв пролить несколько капель на землю в жертву богам, и приветственно поднимает чашу, глядя на сына.

– За твое здоровье, – говорит он.

* * *

Я старательно смыла мерзкую грязь трехдневного «празднества» и прямо среди бела дня улеглась спать. Я проспала несколько часов и с трудом открыла глаза, разбуженная жуткой суматохой, царившей и в доме, и во дворе. «Турн, Турн…» – я то и дело слышала это имя. В конце концов я встала и отправилась выяснять, что там происходит. Оказалось, действительно прибыл Турн, но отнюдь не к моей матери, которая все еще ожидала его среди холмов. Он стоял перед воротами Лаврента, и при нем, как мне сказали, была целая армия пастухов, земледельцев и горожан. Я тут же взобралась на вершину сторожевой башни, откуда все было хорошо видно.

Перед воротами действительно собралась огромная толпа, к которой продолжали присоединяться люди, спешившие к городским стенам через поля. Все собравшиеся были вооружены – кто мотыгой или серпом, кто охотничьим луком, а кто и мечом или даже копьем с блестящим бронзовым наконечником. Над толпой висел неумолчный и чрезвычайно мрачный гул. Я невольно оглянулась на вершину нашего лавра: там когда-то столь же мрачно гудел рой пчел, предвещавший войну. Но ведь, согласно этому знамению, война должна была состояться с чужеземцами, а здесь собрались латины, италийцы, жители моего родного Лаврента! Мои соотечественники. Мои враги.

До позднего вечера через поля к стенам города все шли и шли вооруженные люди; они разбили несколько лагерей близ ристалища и у внешних земляных укреплений. Наутро, поднявшись на башню, я увидела, что эта странная армия, собравшаяся у городских ворот и уже заполонившая улицы вокруг нашей регии, удвоилось. В толпе то и дело раздавались громкие призывы: «Война! Война! Изгоним этих чужаков! Пусть эти убийцы убираются туда, откуда явились!» Я заметила, как группа мужчин прокладывает себе путь сквозь толпу, явно направляясь к нашим дверям; кое-кого из них я знала, это были пастухи из поместья Тирра. Они тащили что-то длинное и тяжелое, завернутое в белую ткань, на которой проступили кровавые пятна. «Альмо! Альмо! – нараспев повторяли они. – Отомстим за нашего брата! Отомстим за наших мертвых!» Среди них я заметила и Тирра, отца Сильвии и Альмо, седовласого, с диким взглядом; он то и дело спотыкался, так что его почти несли другие люди, поддерживая под руки с обеих сторон. У дверей нашего дома пастухи положили свою страшную ношу на землю, и крики их стали почти истерическими, сливаясь с гулом толпы; казалось, даже воздух дрожит от этих криков. И тут наконец я увидела Турна. Он стоял напротив дверей регии лицом к толпе.

– Неужели нами станут править какие-то чужаки? – выкрикнул он, и толпа ответила громоподобным «Нет!». – Неужели обещанную мне невесту отдадут за иноземца? – И снова последовало оглушительное «Нет!». – Латин! Правитель Лация! Я стою у твоих ворот! Мы требуем справедливости! Мы требуем войны! – И толпа в один голос откликнулась: «Войны!»

Мне показалось, что прошло очень много времени, прежде чем двери регии отворились. Вышел мой отец, сопровождаемый своими охранниками, Дранком и еще кое-кем из своих старых друзей и советников. Крики тут же смолкли. По толпе прошелестело: «Царь, наш царь говорить будет!»

Встав на колени и спрятавшись за декоративным черепичным украшением, тянувшимся по краю крыши, я, глядя вниз, почти прямо под собой видела отцовскую макушку с поредевшими седыми волосами.

– Жители Лация! Дети мои! – звучно провозгласил Латин и так надолго замолчал, что мне уж показалось, он и не сможет продолжить начатую речь. Люди ждали, переступая с ноги на ногу. Наконец Латин снова заговорил, но теперь в голосе его появились старческие нотки. – Оракул сказал свое слово. И обещание было дано. Если же вы не послушаетесь направляющего нас голоса судьбы, если нарушите договор, что был заключен мною с троянцами, то совершите страшную ошибку. И расплатитесь за нее кровью. Вы ведь и сами это понимаете. А потому мне больше нечего вам сказать. Но если ты, Турн, сын моего старого друга Давна и племянник моей жены, по-прежнему намерен настраивать латинов против троянцев, подталкивая их к началу греховной войны, то я остановить тебя не смогу. Я могу лишь сказать, что ты лишаешь меня той гавани мира и покоя, в которой я надеялся провести последние годы своей жизни; лишаешь меня той праведной смерти, о которой я так мечтал.

Толпа молчала. Латин, не дожидаясь ответа, повернулся, прошел в ворота регии, и охранники закрыли за ним высокие створки, оставив Турна наедине с молчащей толпой. Впрочем, молчала она недолго. Вскоре раздался шепот, негромкие разговоры, и прежний, мрачный гул вновь повис над улицей, и гул этот все усиливался, пока мне не стало казаться, что грозно гудит весь Лаврент.

Теперь уже почти все улицы его были запружены народом. Да и на нашей крыше я стояла уже не одна. Маруна, Тита и еще несколько девушек тоже взобрались сюда, и одна из них, стоя над юго-восточным углом дома, указала нам в сторону восточных ворот. Я бросилась к ней, и мы увидели, как оттуда по улицам Лаврента движется вторая процессия: это были женщины – рабыни, наложницы, горожанки, одни страшно возбужденные, другие совершенно спокойные, кто со стыдом на лице, кто с гордостью, но все растрепанные, в порванных тогах и туниках. Моя мать Амата со своим войском возвращалась после игрищ у источника под фиговым деревом.

Амата первой вышла на площадь перед регией, ступая, как всегда, с поистине царской грацией и достоинством, и Турн бросился ей навстречу. Они обнялись и о чем-то быстро переговорили. А люди вокруг них затянули новый припев: «Откройте Ворота Войны! Откройте Ворота Войны!»

Ворота Войны у нас находятся на небольшой площади неподалеку от настоящих городских ворот; это две дубовые створки, обитые бронзой и вставленные в кедровую раму; с восточной стороны от них на свободном пространстве находится алтарь бога Януса [59]59
  Янус – древнее италийское божество дверей и ворот, входов и выходов, изображавшееся двуликим, ибо он смотрит одновременно в прошлое и будущее; бог всякого начала вообще, «сила всех начал и концов». По имени Януса назван месяц январь, ему посвящен начальный день каждого месяца, а также начало дня. Ворота его храма – арки (Ворота Войны) – закрывались только в мирное время. При обращении к богам имя Януса называлось первым.


[Закрыть]. Эти ворота всегда прежде были закрыты и заперты на засов, старые, мрачные и, как мне казалось, совершенно бессмысленные. Возле них, сколько я помнила себя, ни разу не совершали ни жертвоприношений, ни обрядов. Разве что в первых числах каждого января у алтаря Януса происходили жертвенные возлияния. Но сейчас все кричали: «Царица, наша царица откроет Ворота Войны!», и толпы людей устремлялись по улицам к этому месту. Я некоторое время еще видела среди толпы свою мать и высокий султан на шлеме Турна, но потом их заслонили от меня деревья. «Марс, Маворс!» – ревела толпа, и люди, приплясывая от нетерпения, требовали открыть Ворота Войны.

* * *

Краткое появление моего отца перед дверями регии показалось мне, да и почти всем, по-моему, чуть ли не отречением от престола. Латин, правда, обратился к народу со своими доводами, но даже ответа не дождался. «Я не смогу остановить тебя», – сказал он Турну, и я просто в ярость приходила, вспоминая, КАК он это сказал. Как вообще он мог такое сказать? Как он мог своими руками передать власть Турну, а сам понуро уползти в свое логово?

Теперь же, когда я вспоминаю все это, мне кажется, что обращался отец вовсе не к Турну, а к своим землякам, к латинам. Ведь на самом-то деле власть была в их руках, так что решение было за ними. И Турн мог использовать их лишь до тех пор, пока они сами ему это позволяли, но управлять ими он не мог; он вряд ли значил для них больше, чем их законный правитель Латин. Потому Латин и обратился к своим землякам в надежде, что они, возможно, впоследствии вспомнят его слова. Ибо в тот момент разум изменил им и они почти ничего не воспринимали, воспламененные призывами Турна к войне. Возможность сразиться с врагом, применить насилие, дать выход мести и праведному гневу – вот и все, чего им тогда хотелось, а больше они ничего ни понимать, ни слушать не желали. Крестьянам ведь свойственно ненавидеть всяких чужеземцев, способных отнять у них земли; а тут был не один чужеземец, а целый вооруженный отряд закаленных в боях воинов, прибывших неизвестно откуда и считавших, что имеют полное право высадиться на берег Лация и чувствовать себя там как дома: стрелять оленей в тамошних лесах, жениться на царских дочерях, отбивая их у других, более достойных женихов! Ничего, думали про себя разъяренные крестьяне, эти наглецы скоро поймут, какую совершили ошибку! И если старый царь не желает воевать с ними, то уж новый-то с радостью погонит их прочь! Ну и что, что он рутул? Какая разница? Все мы латиняне. Все мы должны плечом к плечу защищать свой Западный край, свои поля и алтари, своих женщин. А уж когда прогоним этих чужаков с италийской земли, тогда и будем разбираться со своими собственными проблемами.

Латину когда-то и самому было хорошо знакомо это возбуждение, охватывающее человека перед битвой, и он отлично понимал, что лучше не пытаться противостоять первым победоносным восторгам и не тратить понапрасну слова перед теми, кто временно утратил разум.

Но я, дитя мирного времени, в те мгновения ничего понять не могла и видела перед собой лишь сокрушенного горем старика, который прячется у себя во дворце, чтобы не видеть, как обезумевшие глупцы ревут на улицах его города, а его жена, царица, лишившись стыда, в грязных одеждах рабыни бегает и кричит вместе с толпой таких же бесстыжих женщин, пренебрегая всеми своими священными обязанностями, уверенная, что уж теперь-то все будет так, как хочет она.

Зато я точно знала, что меня с ней рядом не будет, пока я в состоянии убежать от нее. Даже если мой отец и готов отречься от собственного престола, все равно именно он – моя главная надежда и опора. Я собрала свои вещи и велела Маруне и еще нескольким своим женщинам перебираться вместе со мной в царские покои, точнее, в бывшие покои моей матери, которыми она не пользовалась уже много лет. Лина, Сикана и прочие верные приспешницы матери, ее «фракция», уже начинали просачиваться в регию. И Гайя уже размахивала в коридорах своим мечом. Но я отнюдь не собиралась вновь оказаться во власти этих женщин.

Бедная старая Вестина была потрясена до глубины души; она плакала и причитала, потом попыталась приказать мне остаться и даже немножко вышла из себя, когда я наотрез отказалась это сделать. Но я не могла ни успокоить ее, ни взять с собой: слишком уж она, бедняжка, в преданности своей разрывалась между мной и Аматой. А я вместе со своим маленьким войском дальними коридорами проследовала на царскую половину и попросила охранников отца передать ему, что его дочь Лавиния просит разрешения занять комнаты царицы.

Отец тут же послал за мной. Когда я вошла, он сидел в зале с Дранком и прочими своими советниками. Вместо того чтобы попросить их всех выйти, он встал, подошел ко мне и отвел в узкое пространство за троном. Там мы с ним и поговорили. Он выглядел усталым и мрачным, морщины резко проступили у него на щеках и вокруг глаз.

– Почему ты не посоветовалась со мной, прежде чем перебираться в материны покои, дочка?

– Я боялась, что если она узнает, то, конечно же, запретит мне это.

– А разве ты не обязана ей подчиняться?

– Обязана. Но не тогда, когда это означает неподчинение тебе.

Латин нахмурился и слегка отвернулся от меня, сдерживая гнев; потом сказал:

– Объясни, что ты имеешь в виду.

– Если бы она смогла… если бы я оказалась в ее власти… она тут же выдала бы меня за Турна!

Отец нетерпеливо отмахнулся, но ничего не сказал.

– Она именно потому и увела меня с собой в горы, отец! – продолжала я. – Она заранее с ним обо всем договорилась; она собиралась пренебречь указанием оракула и нарушить то обещание, которое ты дал троянцам.

– Она бы никогда не… – но сказать слово «осмелилась» он не смог. Ведь он уже знал, что Амата осмелилась открыть Ворота Войны. Он стоял передо мной, хмурый, нерешительный, и я сказала:

– Позволь мне остаться с тобой, отец. И пусть кто-то из твоих охранников встанет у моих дверей. Ведь я всего лишь пытаюсь выполнить твои требования и обещания. И замуж за Турна я ни за что не выйду!

Помолчав, Латин спросил:

– Неужели он настолько тебе неприятен?

Голос его звучал слабо, да и вопрос тоже был каким-то слабым, бессмысленным. Я с трудом подавила нетерпение.

– Ты же выбрал для меня предводителя троянцев, – сказала я. – Он и есть мой муж. Другого мне не надо.

– Похоже, дочка, наши люди готовы начать войну, лишь бы помешать этому браку, – сказал он, тщетно пытаясь улыбнуться.

– Отец, я знаю, что должна делать. И сделаю это. И даже мать моя меня не остановит. И даже если все жители нашего царства станут кричать и требовать войны, то и они меня не остановят. – «Только ты один можешь меня остановить», – подумала я, но вслух этого не сказала. Впрочем, решимость моя была несколько поколеблена, и я дрогнувшим голосом прибавила: – Умоляю тебя, отец, позволь мне поступить, как должно! И защити меня, чтобы я смогла так поступить.

Не знаю, что творилось в его душе, что он хотел бы или мог мне ответить, но тут вперед вышел Дранк. Он, разумеется, все слышал и, будучи весьма самоуверенным и свободным в суждениях, даже не извинился, не попросил разрешения прервать наш разговор, а заговорил, словно мы только и ждали его слов:

– Царь, твоя дочь совершенно права. Она мудрая и храбрая девушка. Если Турн намерен, воспользовавшись особым расположением царицы Аматы, в столь сложный и опасный момент нарушить завет оракула и твои распоряжения, то преступления избежать не удастся. И тогда всем нам грозит беда, а нашей стране – разруха! Имей терпение, царь Латин. Здравомыслие вернется к нашим людям. Но сперва, как ты и сам справедливо говорил, люди должны увидеть, какого цвета кровь. Оставь свою девочку при себе; пусть она будет в безопасности, вдали от угроз матери, вдали от этих рутулов. Пусть ее защищают твои верные стражи. Она – наш залог чести. И пока она с нами, высшие силы тоже на нашей стороне!

Дранк всегда отличался многословием, да и позволял себе порой слишком много, но сейчас, как мне показалось, он специально говорил столь грозно и напыщенно, пытаясь заставить моего отца услышать его слова.

– Что ж, ладно, – задумчиво промолвил Латин. – Ты можешь остаться здесь, Лавиния. И у дверей твоих я поставлю стражу. Но чтобы я больше не слышал от тебя столь непочтительных, бунтарских речей в адрес царицы! Ясно тебе?

Я кивнула, пробормотала слова благодарности и ускользнула прочь.

Куда легче было договориться с царской охраной, чем с самим царем. Я всех его охранников знала чуть ли не с рождения – Вер, Авл, Альбин, Гай… Некоторые из них до сих пор звали меня моим детским прозвищем «камилла», «алтарная девочка». Когда-то, в годы военных подвигов Латина, эти люди составляли костяк его войска; теперь все они были уже немолоды, их волосы тронула седина, мускулистые тела погрузнели под бронзовыми доспехами – сказывалась любовь к пирам и излишней выпивке, но ум у них оставался по-прежнему острым, соображали они быстро и сразу поняли, что отныне наша регия окончательно разделена пополам. К своему огромному облегчению, я обнаружила, что и они весьма недолюбливают Турна, даже если им и не хочется плохо думать о своей царице.

– Этот рутул попросту обвел нашу Амату вокруг пальца, – говорил Вер. – Он ведь племянник ей, сын ее сестры, вот она к нему, как к сыну, и относится, считает, что он и ошибиться не может. Матери, они все такие. – Я не возражала; мне было все равно, как они это объясняют, лишь бы понимали, что мне со стороны Аматы может грозить вполне реальная опасность. И они это действительно понимали, ибо, хоть я их и не просила, один из них постоянно сопровождал меня, даже когда я просто ходила по дворцу, выполняя какие-то хозяйственные обязанности или принося жертвы нашим домашним богам.

В те странные дни женская половина моего родного дома стала для меня совершенно чужой, даже враждебной. Я за все это время ни разу даже не зашла туда. С матерью я совершенно не общалась, да и со многими женщинами, которых знала с рождения, отношения у меня стали весьма натянутыми. Почти все они никак не могли поверить, что я сама настаиваю на браке с иноземным вождем – с врагом! – никак не могли и понять, почему я это делаю. С подачи Аматы они твердили, что зря я так слепо, рабски подчиняюсь своему отцу, и шептались о том, что старый Латин, видно, совсем выжил из ума. А Латин и впрямь, прячась в глубине своих покоев, даже пищу принимал в одиночестве и практически ни с кем не общался, словно давая полное подтверждение подобным слухам. Я виделась с ним, лишь помогая ему отправлять в регии самые необходимые обряды, а за ворота дома он больше так ни разу и не выходил.

И я тоже. Хотя я довольно много времени проводила на крыше или на верхней площадке сторожевой башни, наблюдая за тем, что творится за городской стеной. К тому же там я спасалась от излишнего любопытства и назойливости одних и злонамеренности других. Вер или еще кто-то из охранников всегда стоял на страже у подножия лестницы, ведущей на крышу или на сторожевую башню. Особенно я любила площадку над юго-восточным углом нашего дома. Это было, наверное, самое высокое место в городе; оттуда было видно ристалище, долины, пастбища и рощи чуть ли не до дома Тирра, а также – голубые вершины гор на востоке, а на западе – синюю ленту Лентула, извивавшегося среди болот и прибрежных дюн. Я брала прялку, шерсть, и мы с Маруной или еще с кем-то из моих девушек поднимались на крышу и натягивали полог, прикрывавший нас от знойного летнего солнца. Порой и кое-кто из других служанок спрашивал, нельзя ли им тоже туда подняться; они приносили с собой работу или своего малыша, и тогда казалось, что все у нас в доме идет как прежде. Надо сказать, эти женщины поступали весьма смело, по сути дела проявляя неповиновение моей матери, а она была их полноправной хозяйкой. Некоторые из них с тревогой рассказывали мне, как странно она себя ведет. Каждый день Амата приказывала тщательно убрать пиршественный зал, приготовить его к приему гостей и зарезать животных на мясо, чтобы Турн со своими друзьями и союзниками могли всласть попировать, когда придут в наш дом. Однако и Турн, и другие вожди были слишком заняты: они по всему Лацию собирали войско. Да и потом, каким бы самоуверенным ни был Турн, он все же наверняка остерегся бы есть за царским столом без приглашения самого царя. Он, правда, присылал с гонцами всевозможные отговорки и извинения, и Амата каждый раз говорила: «Ничего, он непременно придет завтра. Мы должны быть к этому готовы». Так что наши слуги, даже уборщики мусора и мальчишки на конюшне, почти каждый день угощались отборной говядиной и бараниной, и женщины, рассказывая мне об этом, качали головой и сокрушались по поводу столь безумных и бессмысленных расходов.

Там, наверху, на крыше или на башне, я чувствовала себя в полной безопасности. Оттуда я наблюдала за теми, кто на ристалище упражнялся во владении мечом или копьем, а также – за отдельными группами воинов, которых боевые командиры учили, как следует себя вести на поле боя. Это было очень похоже на игру в войну, которую так любят мальчишки. Порой Вер или Авл, стоя рядом со мной у парапета, поясняли мне смысл того или иного маневра. «Видишь, они не пользуются сигнальными трубами», – заметил как-то Вер. И я вспомнила, как Латин рассказывал мне, что много лет назад в Этрурии догадался, каким образом этруски из города Вейи, находясь далеко и от города, и друг от друга, сообщают, что им, например, нужно подкрепление, или они собираются пойти в атаку, или, наоборот, отступить. Они делали это с помощью особых дудок, издававших пронзительные и одновременно нежные посвисты-сигналы, похожие на птичьи. Латин тогда велел взять в плен двух этрусских сигнальщиков-трубачей и заставил их обучить этому умению кое-кого из своих воинов. Он говорил, что благодаря звуковым сигналам не раз впоследствии получал существенное преимущество в сражениях. Но Турн явно не принадлежал к сторонникам всяческих новшеств и, как он выражался, «иноземных штучек». Его командиры, тренируя воинов, попросту выкрикивали команды во весь голос, так что над ристалищем постоянно стоял дикий рев, похожий на лай дерущихся собак, и это страшно действовало всем нам на нервы.

Количество воинов, разбивших лагеря с северной и восточной стороны Лаврента, с каждым днем увеличивалось. Прибыл Уфенс со своими грубыми вояками. Еще более жуткого вида воины в шапках из волчьих шкур явились из Пренесте [60]60
  Пренесте (совр. Палестрина) – город в Лации, славящийся храмом богини счастья и удачи Фортуны; там же находится и одно из древнейших и знаменитейших святилищ оракулов.


[Закрыть]; в бой они шли, одну ногу обув в кожаный сапог, а вторую оставив босой. Сверху мне было видно, как совещаются военачальники, среди которых было немало моих бывших женихов – и Уфенс, и красавчик Авентин, похвалявшийся своей шапкой из львиной шкуры, и этруск Мезенций со своим сыном Лавсом. Мезенций, бывший правитель города Цере, разумеется, тоже явился из Ардеи на помощь пригревшему его Турну, и я старательно его разглядывала, стараясь запомнить, как выглядит настоящий тиран, убийца и предатель. Я ожидала чего-то более зловещего, но Мезенций оказался просто старым воякой, еще довольно крепким и явно обожавшим своего сына, гибкого, темноглазого юношу, которого он не отпускал от себя ни на шаг.

Турн ждал прибытия с горы Соракт [61]61
  Соракт – гора под Римом на правом берегу Тибра, где находится храм Аполлона.


[Закрыть] Мессапа с его конницей. И тот действительно прибыл к концу дня с большим войском вольсков; все они были на конях, а шлемы их украшали пышные султаны из черных конских волос. Я все высматривала ту женщину-воина, Камиллу, которая, как мне сказал мой поэт, прибудет вместе с вольсками, но так ее и не обнаружила. Впрочем, может, ее никогда и не существовало? Ведь поэт всех нас придумал! Я пыталась обрести в этих мыслях некое успокоение, уговаривая себя, что все происходящее – тоже лишь выдумка поэта: и эти оглушительные команды, и звон мечей, и сверкание острых клинков, и взбудораженные лошади, и эти хвастливые, напыщенные полководцы. Жуткая цепь смертей, о которых рассказывал мне поэт в ту последнюю ночь, – вот что должно было последовать за этими приготовлениями к войне. Но зачем все это? Почему? Неужели из-за нечаянно убитого ручного оленя? Или из-за одной-единственной девушки? Что хорошего могла принести эта война?

Без войны не бывает героев.

Ну и что? Не вижу в этом ничего страшного.

Ох, Лавиния, до чего же по-женски ты рассуждаешь!

Наутро все войска заняли свои позиции: наши латины под самой городской стеной, затем оски, сабиняне и вольски; рутулы во главе с Турном на великолепном жеребце стояли напротив, чуть дальше. Женщины, дети и старики на городских стенах приветствовали войска радостными криками и бросали вниз цветы; затем армия двинулась на север, к Тибру.

Мой поэт мог бы весьма красноречиво поведать о том, как раскалывались головы и брызги мозгов пятнали воинские доспехи, как ползли по земле воины, которым меч пробил легкое, как они задыхались, глотая собственную кровь. Он мог бы рассказать, как и чем был убит тот или иной воин, хотя ничего этого никогда не видели его смертные очи, ибо он обладал великим даром сочинителя и провидца. Я же могу припомнить лишь то, что видела сама или слышала от других.

Оказалось, что Эней еще восемь дней назад отбыл вверх по реке в греческое поселение, надеясь привести оттуда подкрепление, и троянцы не имели от него никаких вестей. Тем временем они выкопали глубокий ров, а вырытую землю использовали для устройства высокой насыпи вокруг своего лагеря, устроенного в излучине реки, так что с двух других сторон доступ к нему был перекрыт Тибром. Свои корабли они кормой вперед вытащили на берег так, чтобы те находились под прикрытием земляного вала.

Объединенное войско Лация атаковало лагерь, но старшие троянцы, ветераны десятилетней осады Трои, сумели дать им яростный отпор, умело организовав оборону. Юный Асканий прямо-таки рвался в бой. Он мечтал отогнать латинян еще дальше от лагеря, хотя для этого ему пришлось бы выбраться за пределы укрепленных позиций. Но Эней жестко приказал: если на лагерь нападут, обороняться, но самим ни в коем случае в атаку не ходить. Командиры, которых он оставил вместо себя, строго следовали этому приказу, хотя сдержать молодых троянцев оказалось не так-то просто, особенно когда латиняне принялись дразнить их, обзывая трусами, которые прячутся за земляным валом. «Неужели вам только эта земля и была нужна? Неужели вам хватит такого крошечного кусочка италийского берега? – кричали они. – Выходите! Уж мы вас досыта нашей землей накормим!» Они то и дело пытались вломиться в ворота лагеря или перебраться через земляной вал, но троянцы неизменно заставляли их отступить, и сражаясь врукопашную, и осыпая неприятеля градом дротиков, стрел и копий. «Железный дождь» – так назвал это Руфус Ансо.

Мы, женщины, сразу стали принимать в дом раненых, количество которых все росло, и заботливо за ними ухаживали. Руфус Ансо был крестьянином; его хозяйство располагалось на царских землях к западу от Лаврента. В город его принесли с тяжелым ранением: дротик попал ему в живот чуть пониже пупка и вышел на спине. Ансо был молод, почти одних лет со мной. Наши лекарки вытащили дротик из раны, но сказали мне, что Ансо, видимо, все равно умрет. Пока что он не слишком страдал от боли, но был очень напуган; ему хотелось, чтобы с ним разговаривали, чтобы его не оставляли в одиночестве, и я всю ночь просидела возле него. Я послала за его матерью, но она передала, что сможет прийти только на следующий день. А о той схватке с троянцами Ансо говорил так: «Вокруг все потемнело, как перед грозой, и на нас обрушился настоящий железный дождь».

Он был ранен еще и в руку – стрела пронзила ее возле самого локтя, – и все жаловался на боль, которую ему причиняла эта небольшая рана, словно забыв о страшной ране в живот. По-моему, он не очень-то и верил, что эта рана действительно смертельно опасна, и считал свое ранение большой несправедливостью. «Мне просто не повезло», – говорил он. А я все думала: как человек может идти в бой и быть при этом уверенным, что не получит ни раны, ни царапины? Ведь он же должен понимать, что такое сражение? Ансо был потрясен тем, какое сопротивление латинскому войску оказывали троянцы, и говорил, что они, безусловно, отличные воины. И все-таки он почему-то рассчитывал, что сам будет убивать, но при этом останется невредимым, и теперь, будучи раненым, все пытался разгадать, отчего судьба оказалась столь несправедлива к нему. На следующий день пришла мать Ансо, и его перенесли домой, где он и умер через несколько дней в страшных мучениях.

Тогда я представляла себе войну только через те ранения, которые люди получали на поле брани. Мне еще не приходилось видеть сражения воочию.

Вскоре после наступления темноты по городу разнеслась весть: пока воины Турна отвлекали внимание троянцев, атакуя ворота их лагеря, сам Турн в одиночку обогнул земляной вал со стороны реки и с горящим факелом в руках стал перебегать от одного вытащенного на берег судна к другому и поджигать их. Сухое дерево было пропитано смолой, да и корабли лежали на берегу тесно, почти касаясь друг друга бортами, так что через несколько минут все они запылали. Троянцы слишком поздно заметили предательский поджог. Турн успел удрать. Теперь оставалось только перерубить чалки, столкнуть пылающие корабли в воду и смотреть, как их уносит течение, как они постепенно гаснут, догорев до ватерлинии, и идут ко дну.