Текст книги "Любовные письма великих людей. Женщины"

Автор книги: Урсула Дойль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Мэри Хатчинсон (Вордсворт) – Уильяму Вордсворту
(понедельник 1 августа – утро среды 3 августа, ок. 1810 года, отправлено из Грасмира)

О мой Уильям!

Не могу высказать, как меня потрясло это милейшее из всех писем. Оно оказалось таким неожиданным, так ново было видеть биение твоего сердца на бумаге, что я ошеломлена. И теперь, когда я сижу и пишу тебе ответ в одиночестве и со всей глубиной любви, которая нас объединяет и которую не может ощутить никто, кроме нас самих, я так взволнована и мои глаза так затуманены, что я не знаю, как писать дальше. Я принесла бумагу, уложив детку на твою священную подушку в моей, в ТВОЕЙ комнате, и пишу за столиком Сары, отвернувшись от окна, за которым девушки ворошат сено под несмелым солнцем. <…>

Я смотрю на твое письмо и дивлюсь тому, как тебе удается писать так разборчиво, ибо в нем нет ни слова, в значении которого я могла бы усомниться. Но как вышло, что я не получила его раньше? Оно же было написано в позапрошлое воскресенье утром, как я понимаю. Одно из писем милой Дороти написано в понедельник, вечером того же дня пришло написанное в четверг, оба уже после того дня, когда мой добрый ангел надоумил тебя доставить мне радость. Застав меня сегодня утром с твоим письмом, Дороти несколько раз спросила, о чем это я плачу, я ответила, что счастлива, но она не поняла моей радости. И вправду, любимый, письмо стало для меня высшим блаженством, дало мне новые чувства, ибо это первое любовное письмо, принадлежащее только мне. Неудивительно, что я так растрогана им.

Дражайший Уильям! Я очень сочувствую, что у тебя болит глаз и что он был плох и раньше, и я сожалею о том, что доставило мне такую благую, возвышенную радость, – о том, что ты не можешь с легкостью переносить разлуку со мной. И вправду, Уильям, я чувствую и чувствовала, что ты не в силах, но, когда об этом сказало мне твое перо, я была растрогана строчками, написанными твоей рукой в одном из писем Д., где ты полагаешь, что твое возвращение домой будет «очень кстати» для меня. Это так, любовь моя, но в то время я еще не желала так, как сейчас, чтобы все наши неудобства остались позади, чтобы ты был здесь, и у меня не осталось бы никаких сомнений в том, что я хочу лишь одного с тех пор, как [вычеркнуто «я спала вместе»] одинокая ночь не разделила нас, а разлучила на время. Но в то время у меня не было досуга, который следовало бы иметь и который необходим, чтобы во всей полноте ощутить все это богатство. Уильям, я считаю и до конца своих дней буду считать эту жертву драгоценным свидетельством твоей любви, я чувствую, что она такова, и я благодарна тебе за нее, но я верю, что впредь ничего подобного мы не сделаем…

Мария Брануэлл (Бронте)
(1783–1821)

Ваше поведение и все, что я видела и слышала о Вашем характере, пробудили мое живое уважение и почтение.

Мать великих писательниц Шарлотты, Эмили и Энн родилась в Пензансе, Корнуолл, восьмой из одиннадцати детей в семье. Ее родители, Томас Брануэлл и Энн Кэрн, происходили из зажиточных семей и были видными членами методистского сообщества Уэсли.

Родители Марии умерли, когда ей было немногим более двадцати лет. Ее тетка Джейн, сестра ее отца, предложила Марии переселиться к ней в Роудон близ Лидса, где ее муж Джон Феннелл был директором школы. В 1812 г. Мария покинула Пензанс и начала новую жизнь в Йоркшире.

Патрик Бронте, давний друг Джона Феннелла, был викарием соседнего прихода. Во время одного из визитов в новую школу Феннелла Патрик познакомился с Марией. Даты приведенных далее писем свидетельствуют о том, что период ухаживания был кратким и насыщенным. Патрик регулярно проходил двадцать четыре мили в один конец, чтобы сводить Марию на прогулку. К концу года они поженились.

С 1814 по 1820 г. Мария родила шестерых детей. В год рождения последнего ребенка семья переселилась в ныне известный пасторский дом в Хауорте. В следующем году, после нескольких месяцев страданий, Мария умерла. В настоящее время причиной ее смерти считается хронический тазовый сепсис, вызванный родами, следующими одни за другими, в сочетании с анемией. Четырьмя годами позже две ее старшие дочери, Мария и Элизабет, умерли от туберкулеза легких. Они заразились им в закрытой школе, которую Шарлотта увековечила в романе, назвав Ловудом. К 1855 г. умерли все дети Марии. Перу Шарлотты и Эмили принадлежат два величайших произведения английской литературы – романы «Джен Эйр» и «Грозовой перевал». Патрик пережил их всех и умер в 1861 г.

Мария Брануэлл (Бронте) – преп. Патрику Бронте
(26 августа 1812 года, А.Б., Хартсхед, отправлено из Вуд-Хаус-Гроув)

Мой дорогой друг, этого обращения должно хватить, чтобы убедить Вас: я не только позволяю, но и одобряю подобные обращения ко мне, я действительно считаю Вас своим другом. Но стоит мне задуматься о том, как недолго я радуюсь знакомству с Вами, и я поражаюсь собственной опрометчивости, у меня замирает сердце, и если бы я не боялась разочаровать или опечалить Вас, то решила бы, что мне следует приготовиться к тому, чтобы перестать писать. Не подумайте, что я настолько нерешительна, что уже раскаиваюсь из-за сказанного. Нет, поверьте мне, этого не будет никогда, если Вы не дадите мне повода.

Вам незачем опасаться, что Вы ошиблись насчет моего характера. Если я хоть что-нибудь знаю о себе, я не способна не ответить любезностью даже на самую мизерную любезность, а тем более Вам, человеку, чье внимание и поведение так обязывают. Признаюсь откровенно: Ваше поведение и все, что я видела и слышала о Вашем характере, пробудили мое живое уважение и почтение. И позвольте заверить, что у Вас никогда не будет причин раскаяться в уверенности, с которой Вы сочтете нужным относиться ко мне. Я всегда буду стремиться быть достойной доброго мнения, которое сложилось у Вас обо мне, хотя в некоторых случаях человеческие слабости могут стать причиной моей неудачи. Заверяя Вас таким образом, я не рассчитываю на свои силы, а обращаюсь к Тому, кто был моим непогрешимым наставником на протяжении всей жизни, в чью непрестанную защиту и помощь я свято верю.

Я много думала о Вас в воскресенье и опасалась, что Вы попадете под дождь. Надеюсь, это Вам не повредило? Мой кузен написал Вам в понедельник и этим днем ждет ответа. Из-за Вашего письма я глупо сконфузилась, но, оберегая мои чувства, меня избавили от насмешек.

А теперь я откровенно отвечу на Ваши вопросы. Любезность других людей никогда не заставит меня забыть о Вашей доброте и внимании, я никогда не смогу бродить знакомыми нам тропами, не думая о Вас и, добавлю со стыдом, не желая видеть Вас рядом. Если бы Вы знали, с какими чувствами я пишу все это, Вы сжалились бы надо мной. Я хочу написать правду и дать удовлетворительные ответы на Ваши вопросы, однако боюсь зайти слишком далеко и переступить границы приличия. Но что бы я ни говорила и ни писала, я никогда не обману Вас и не искажу правду. Если Вы считаете, что я не возлагаю на Вас все возможное доверие, вспомните о моем положении и задайте себе вопрос: неужели я недостаточно – а может, и чрезмерно – доверилась Вам? Очень жаль, что Вы получите это письмо лишь завтра, но ускорить его получение не в моих силах. Надеюсь, по своей доброте Вы простите мне все, что может показаться Вам слишком вольным или чопорным, и прошу считать меня добрым и преданным другом.

Мои дядя, тетя и кузен кланяются Вам.

А теперь мне пора заканчивать, вновь напомнив, что я

искренне Ваша, Мария Брануэлл

Мария Брануэлл (Бронте) – преп. Патрику Бронте
(3 октября 1812 года, А.Б., Хартсхед)

Как мог мой дорогой друг так жестоко разочаровать меня? Если бы он знал, с каким радостным сердцем я ждала письма сегодня днем и какое разочарование испытала, когда обнаружила, что писем для меня нет, уверена, он не позволил бы ни одной помехе встать на его пути. Но по какой бы причине Вы ни лишили меня письма, мне не верится, что это была небрежность или недоброта, поэтому я ничуть не виню Вас, только умоляю в будущем судить о моих чувствах по Вашим и по возможности не заставлять меня напрасно прождать письма и так и не получить его… Могу ли я надеяться, что некое послание уже идет ко мне? Или мое терпение будет испытываться, пока я не увижусь с Вами в среду? Но какой вздор я пишу! После такого Вы наверняка поймете, что всецело завладели моим сердцем. Два месяца назад я бы не поверила, что когда-нибудь буду уделять Вам так много мыслей и чувств, и уж, конечно, никогда бы не подумала, что отважусь признаться Вам в этом. Мне следует запретить Вам приезжать сюда, пока Вы не заверите, что не отнимете более моего внимания…

А теперь мне пора. Думаю, мне незачем убеждать Вас, что я искренне и всей душой преданная Вам

Мария Брануэлл

Мария Брануэлл (Бронте) – преп. Патрику Бронте
(21 октября 1812 года, А.Б., Хартсхед)

С искреннейшей радостью я удалилась от общества, чтобы побеседовать с тем, кого люблю превыше всех прочих. Если бы мой возлюбленный друг увидел мое сердце, он удостоверился бы, что чувства, которые я питаю к нему, ничуть не слабее его чувств ко мне, и в действительности мне порой кажется, что истинностью и постоянством превосходят их. Но, прочитав это, не подумайте, будто я не уверена в вашей искренности, – нет, я твердо верю в то, что Вы искренни и великодушны, и нимало не сомневаюсь в том, что Вы испытываете все те чувства, о которых говорите. В ответ прошу Вас воздать мне должное и поверить, что Вам принадлежит не просто очень большая доля моей любви и уважения, а все, что я способна чувствовать, и впредь измерять мои чувства своими собственными. Не будь моя любовь к Вам настолько велика, разве согласилась бы я оставить мой дом и всех моих друзей – дом, который я так любила, что часто думала, будто ни за какие блага не покину его надолго, и друзей, с которыми я так давно знакома, что уже привыкла делить все превратности судьбы, радости и скорби? Но все они утратили свое значение, и хотя я никогда не вспоминаю их без вздоха, однако предвкушение возможности делить с Вами все радости и беды, жизненные тревоги и заботы, беспокоиться о Ваших удобствах и сопутствовать Вам в паломничестве гораздо приятнее для меня, чем любое другое будущее, какое только может предложить этот мир…

Я очень рада, что в моей власти было отчасти избавить Вас от усталости и поднять Вам дух моими заботами в прошлый понедельник. Надеюсь, что и впредь мне будет доступна эта радость. Словом, я чувствую спокойную уверенность в провидении и непрекращающемся милосердии Божием, и, когда я думаю о его прежних благодеяниях и милостях, мне остается лишь удивляться и благоговеть. Ощущение малости моей ответной любви и благодарности к Нему часто уничижает меня и заставляет думать, что я ничем не лучше тех, кто ни во что не верует. Молитесь за меня, мой дорогой друг, и будьте уверены, что Вам принадлежит очень, очень большая доля всех молитв, мыслей и чувств, на которые только способна искренне Ваша

М. Брануэлл

Мария Бикнелл (Констебл)
(1788–1828)

Старайтесь, пока это еще в Вашей власти, путь долга – единственный путь к счастью…

Знакомство Марии Бикнелл с Джоном Констеблом (Констеблем) состоялось в 1800 г., когда она двенадцатилетним ребенком приехала в Ист-Бергхолт в Стор-Вэлли, навестить своего деда, богатого местного священника Дюрана Радда. В 1809 г. Мария и Констебл полюбили друг друга, но Дюран Радд яростно возражал против их союза и угрожал лишить наследства не только свою внучку, но и четырех ее братьев и сестер.

Джон Констебл всю жизнь провел в Ист-Бергхолте, где его отец был купцом и владельцем мельницы. С ранних лет он любил рисовать, постарался как можно раньше отойти от семейного бизнеса и предаться творчеству. В 1809 г. он все еще был пробивающимся к славе молодым художником, преданным своим представлениям о пейзажной живописи (вместо более прибыльной портретной). Он уже начинал делать некоторые успехи, но по-прежнему финансово зависел от родных и друзей.

На протяжении следующих семи лет Мария и Констебл тайно встречались и переписывались, между тем Констебл упорствовал в своих занятиях живописью. К 1816 г., несмотря на непреклонность доктора Радда, Марию удалось убедить, что ожидание затянулось, и в октябре пара поженилась. (Доктор Радд в конце концов смягчился настолько, что после его смерти в 1819 г. ей досталось такое же наследство, как ее братьям и сестрам.) Несмотря на неприязненное отношение Констебла к портретной живописи, в июле 1816 г., вскоре после того как Мария наконец дала согласие стать его женой, он написал очень нежный и трогательный портрет невесты (в настоящее время он хранится в галерее Тейт), о котором сообщил ей в письме: «Я сижу перед Вашим портретом, и, когда отвожу взгляд от бумаги, сходство настолько велико, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не двинуться ему навстречу. Раньше я и не подозревал, сколько подлинного наслаждения способен доставить портрет».

Препятствие на пути к счастью в личной жизни было устранено, но борьба Констебла за признание его собственного стиля пейзажной живописи Академией, критиками и публикой продолжалась десятилетиями. Мария, слабая здоровьем, умерла от чахотки в 1828 г., родив за одиннадцать лет семерых детей. Спустя три месяца Констебл наконец был избран полноправным членом Академии. Он умер в 1837 г.; его картины, многие из которых он отказывался продавать при жизни, в настоящее время переходят из рук в руки за гигантские суммы и украшают галереи всего мира. Живопись Констебла и по сей день остается предметом бурных споров.

Мария Бикнелл (Констебл) – Джону Констеблу
(4 ноября 1811 года, отправлено из Спринг-Гроув)

Мой дорогой сэр, я только что получила письмо от моего отца. Оно оказалось точно таким, как я ожидала: рассудительным и добрым; его единственное возражение касалось неизбежного зла – денег. Что же нам делать? Я хотела бы, чтобы они у меня были, но желания тщетны: нам следует быть мудрее и прекратить переписку, не считая, что в этом случае будем меньше думать друг о друге. В этой жизни всем нам предстоит множество мучительных испытаний, и мы должны научиться со смирением переносить их. Вы все равно будете моим другом, а я буду Вашим, и на правах друга позвольте мне посоветовать Вам съездить в Саффолк, где Вам наверняка станет легче. Я уже написала папе, хотя и не рассчитывала, что он откажется от своих слов, и потому я впредь не стану Вам писать, по крайней мере пока не получу денег. Мы оба не созданы для бедности, верно? Даже живопись зачахнет, не выдержав груза домашних забот.

Прилежанием в выбранной профессии Вы поможете мне обрести душевное спокойствие… Позвольте другим обойти Вас и тогда вините меня. Старайтесь, пока это еще в Вашей власти, путь долга – единственный путь к счастью… Поверьте, я испытаю нескончаемое удовольствие, зная, что Вы потратили время с большей пользой, чем если бы украдкой совершили прогулку со мной по парку. И все-таки мне не хватит отваги сказать, пожелать или подразумевать, что больше мы никогда не встретимся. Я знаю, что это невозможно. В таком случае пусть встречи будут редкими, как предписывает не склонность, а благоразумие. Прощайте, дражайший Джон, да пребудет с Вами благодать. А что касается интереса, проявленного к Вашему труду, простите меня за совет, данный Вам, человеку, которому более пристало увещевать меня. Думаю, нашим окончательным решением будет то, что сейчас нам особенно необходимо, – ради обоюдного блага на время воздержаться от общества друг друга.

Мария Бикнелл (Констебл) – Джону Констеблу
(15 сентября 1816 года)

Папа отвергает все, что я предлагаю. Если Вам так угодно, можете написать ему – это не принесет ни пользы, ни вреда. Надеюсь, мы не совершим непростительную глупость… Еще один раз, но уж тогда последний! Еще не слишком поздно последовать папиному совету и подождать. Независимо от того, что я написала, я придерживаюсь о Вас наилучшего мнения… Эта чарующая погода пробуждает во мне надежду.

Клэр Клэрмон
(1798–1879)

Я всегда буду помнить Ваши обходительные манеры и неистовую оригинальность Вашего лица. Тот, кто увидел Вас однажды, не забудет никогда.

Клэр Клэрмон выросла в семье, отношения между членами которой были весьма запутанными. Ее мать, Мэри Джейн Вайэл, называла себя миссис Клэрмон, хотя ее брак ничем не подтверждался и Клэр, вероятно, была незаконнорожденной. Мэри Джейн, предприимчивая женщина, переводила с французского и редактировала детские книги. Будучи соседкой писателя и политического философа Уильяма Годвина, она стала его второй женой, когда первая, Мэри Уолстонкрафт, умерла при родах. В этом доме в северной части Лондона росло пятеро детей. Все они были от разных родителей: Клэр и ее сводный брат Чарльз, сводная сестра Мэри Годвин, Фанни Имли, дочь Мэри Уолстонкрафт и Гилберта Имли, и с 1803 г. – Уильям Годвин, сын Мэри Джейн и Уильяма.

В 1814 г. сводная сестра Клэр, Мэри Годвин, бежала в Европу с Перси Биши Шелли, который сам спасался от запутанных и болезненных отношений, в том числе от неудачного брака. Беглецов сопровождала Клэр. Как можно предположить, она была досадной помехой. И действительно, на протяжении всей жизни предметом мучений Мэри Шелли периодически становились отношения ее мужа с ее сводной сестрой. По возвращении в Лондон в 1816 г. Клэр принялась добиваться благосклонности поэта Байрона, прославленного автора «Чайльд Гарольда», печально известного волокиты и бездельника, неотразимое обаяние и опрометчивое поведение которого внушали ужас матерям невест всего Лондона. По-видимому, Клэр разработала некий план и тем же летом подстроила встречу Мэри, Перси Биши, Байрона и собственной персоны на Женевском озере. Во время пребывания на озере новые друзья пристрастились по вечерам рассказывать страшные истории, а Мэри Шелли начала писать «Франкенштейна».

Вернувшись в Англию в январе 1817 г., Клэр родила от Байрона дочь Аллегру. К тому времени Клэр уже наскучила Байрону, однако он желал поддерживать связь с дочерью, и летом 1818 г. Клэр позволила ему увезти Аллегру в Венецию, после чего Байрон постарался прекратить дальнейшие контакты девочки с матерью. После запутанной цепи событий с обычными для Байрона ингредиентами вроде испепеляющей страсти, скандалов, душевных терзаний, политических интриг и скуки – он, вопреки желаниям Клэр, поместил Аллегру в монастырь в Баньякавалло. Там Аллегра и умерла в возрасте четырех лет, вероятно от тифа.

До конца жизни Клэр Клэрмон обеспечивала свое существование, работая в богатых домах по всей Европе в качестве гувернантки и компаньонки. Ее обожали и подопечные, и работодатели, однако она предпочитала скрывать от них свое прошлое. Клэр мирно скончалась во Флоренции в возрасте 89 лет и была похоронена там же. Ей в гроб положили шаль, когда-то принадлежавшую Шелли. Ее ненависть к Байрону так и не утихла.

Клэр Клэрмон – лорду Байрону
(1816 год)

Вы велели мне писать коротко, но мне надо многое Вам сказать. Вы также уверяли, что дорожить узами с Вами меня заставил каприз. Но это не каприз: за последний год Вы ни разу не были предметом, о котором я задумалась бы хоть на один миг.

Я не рассчитываю, что Вы будете любить меня, я недостойна Вашей любви. Я ставила Вас выше себя, но, к моему великому удивлению и к еще большей радости, Вы предали страсть, которая, как я убеждена, уже погасла в Вашей груди. Буду ли и я с грустью мечтать о счастье? Отвергну ли его, когда оно будет предложено? Возможно, Вы считаете меня опрометчивой и порочной, мои мнения – отвратительными, мое мировоззрение – развращенным, но, по крайней мере, время докажет, что я люблю нежно и пылко, что я не способна на чувства, хотя бы отдаленно напоминающие жажду мести или злобу. Уверяю Вас, Ваше будущее станет моим и я не буду подвергать сомнению ни Ваши слова, ни поступки.

В таком случае нет ли у Вас возражений против следующего плана? В четверг вечером мы могли бы покинуть город вместе, дилижансом или почтовой каретой проделав десять – двенадцать миль. Там мы будем свободны и не узнаны никем, вернуться мы можем пораньше следующим утром. Здесь я все устроила так, чтобы не возбудить ни малейшего подозрения. Умоляю, последуйте моему примеру в своем окружении.

Вы примете меня на две минуты, чтобы кое-что уладить на месте? Я не задержусь ни единого лишнего мгновения после того, как Вы прикажете мне уйти. За это краткое время будет сказано и сделано только то, что невозможно выразить на бумаге. Поступайте, как Вам угодно, отправляйтесь, куда Вам заблагорассудится, откажитесь встречаться со мной, будьте ко мне жестоки – я никогда не забуду Вас. Я всегда буду помнить Ваши обходительные манеры и неистовую оригинальность Вашего лица. Тот, кто увидел Вас однажды, не забудет никогда. Вероятно, это мое последнее обращение к Вам. В таком случае позвольте мне вновь заверить Вас, что меня нельзя назвать неблагодарной. Ваши поступки были неизменно благородны, и только неловкость манер и чувство сродни робости до сих пор мешали мне высказать Вам это лично.

Клара Клэрмон

Вы примете меня сейчас? Я жду ответа на Гамильтон-Плейс.