Текст книги "Последний мужчина (ЛП)"

Автор книги: Уоллес Уэст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Уоллес Уэст. Последний мужчина

© Wallace West. The Last Man, «Amazing Stories», February 1929

М‑1 сидел в своей стеклянной демонстрационной клетке и ненавидел всё вокруг. Он ненавидел этот бесконечный, знойный день. Ненавидел запыленный музей, в котором провел всю свою жизнь. Ненавидел поникшие деревья парка, раскинувшегося во все стороны – их кроны, увядшие и безжизненные к середине лета, то скрывали, то вновь обнажали гигантские сооружения мегаполиса, задыхавшегося вместе с ними.

Но больше всего он ненавидел самого себя. Почему он не родился женщиной? Он с завистью смотрел на толпу узкобедрых, плоскогрудых работниц, толпившихся вокруг клетки и пялившихся на него с тупым любопытством, застывшим на бездушных лицах. У женщин хотя бы была цель в жизни, размышлял он. Они могли работать – до предела напрягать мускулы и разум, вечно выполняя задания, которые высасывали из них все силы, так что к ночи они проваливались в забытье, прерываемое лишь новым ударом рабочего гонга.

А он – последний мужчина – не имел и этого. Всё, что от него требовалось, – по выходным показываться в своей клетке, удовлетворяя любопытство работниц: каким был мужчина в те тёмные века, когда человеческий род ещё был двуполым. В остальное время он был предоставлен самому себе.

Никто не тревожил его, пока он не пытался покинуть музей без сопровождения. Смотрители приносили лучшую еду, какую только можно было достать, следили за тем, чтобы все его нужды исполнялись, и позволяли ему долгими месяцами пропадать в архивах музейной библиотеки, где вековая пыль лежала слоем в несколько дюймов на не подверженных тлению томах из металлической фольги.

Даже любопытство – та единственная черта, что вытащила человечество из трясины доисторических времён, заставила слезть с деревьев, пересечь моря и, наконец, достичь величия, едва не позволившего коснуться звезд, – и оно умирало. Лишь возможность увидеть последнего мужчину заставляла этих покорных трудяг плестись через небольшой парк в дни отдыха. В остальное же время они старательно избегали этого места, проводя часы во сне или глядя перед собой бессмысленным взором, точно усталый скот. Думать о чём‑то новом было бессмысленно.

Музей оставался загадкой даже для М-1. Выстроенный эпохи назад, еще до того, как раса начала свой долгий путь распада и превращения в автоматы, он возвышался этаж за этажом над землей и уходил на столько же уровней вглубь. Огромные его пространства М-1 так никогда и не исследовал. В других крыльях свет давно погас, и ему приходилось пробираться почти наощупь среди шатких скелетов доисторических чудовищ, меж руин исполинских книжных стеллажей, рыская повсюду в попытках отыскать смысл всего сущего.

Раздувшееся солнце с бесконечной медлительностью опускалось за гигантское сверкающее сооружение, занимавшее целую сторону парка. Толпа любопытствующих так же медленно расходилась. День отдыха подошёл к концу. Завтра человеческий улей снова загудит в непрекращающейся, захватывающей дух суете, стремясь произвести достаточно пищи, чтобы прокормить мириады существ, населяющих Ну Йок.

«Почему, – размышлял он, – не сокращают население? Если размножение сведено к простому химическому процессу, это должно быть несложно». Затем он понял: если численность населения сократится, фабрики остановятся, колёса перестанут вращаться. Он кивнул самому себе, собирая те немногие книги, которыми убивал время в течение дня. Это противоречило бы законам улья. Никто не должен бездельничать, никто не должен прекращать свой изнурительный труд – никто, кроме него самого. Он размышлял об этих странных вещах, медленно возвращаясь в маленькую комнату, где ел и спал.

Возможно, стоит описать этот музейный курьёз, пока он бредёт по длинному, обветшалому коридору в полумраке, местами прорезанном тусклыми пятнами света. Он высок, хорошо сложен, почти неотличим от человека двадцать пятого или тридцатого века – разве что его череп развит несколько сильнее. Он выглядит зрелым юношей, хотя ему, возможно, шестьдесят или семьдесят лет. Он строен и подтянут, как человек, следящий за своим телом, но в его фигуре есть лёгкая сутулость – признак того, что значительную часть жизни он провёл, склонившись над книгами. Его тело стройное и по-мужски крепкое: узкие бёдра, широкие плечи – и в нём нет той бесполой сглаженности, что так бросалась в глаза у его дневных посетительниц.

По сути, он был пережитком прошлого, необъяснимым атавизмом, который врачи решили на время сохранить – как предостережение и как диковинку.

Он безвольно развалился в своей комнате, где тощая женщина с кислым лицом – если, конечно, можно было назвать женщиной существо, столь же бесполое, как рабочая пчела, – помешивала какую‑то массу в булькающем котле.

– Что? – проворчал он. – Опять «Углевод 5482»? Почему в продовольственных лабораториях не меняют формулу хоть изредка? Когда я был молод, они это делали.

– Затраты труда; всё упирается в затраты труда, – отрезала она. – К тому же источников сырья становится всё меньше. И вообще, не таким, как ты, жаловаться.

– Но почему бы не найти новые источники сырья? – недоумевающе спросил он.

Она выпрямилась, перестала помешивать варево и окинула его взглядом, полным отвращения и неприкрытой ненависти.

– Хорошо, что ты последний мужчина, – взорвалась она. – Какие безумные идеи! Новые источники! Тебе прекрасно известно, что последний источник снабжения был открыт двести тысяч лет назад! Стыд! Предлагать такое кощунство! Атавист!

Выпалив эти слова, заставившие его поморщиться, она оставила его наедине с едой.

Он набросился на химически изготовленную массу с чем-то вроде жадности. Он знал, что в ней содержатся все витамины, белки и прочие необходимые вещества, соединённые в точной пропорции, достаточной для поддержания жизни при наименьших возможных затратах.

Он покончил с едой в кратчайший срок. Затем, расслабленный и сытый, он погрузился в раздумья, вращавшиеся, как и всегда, вокруг его ненужности в этом женском мире. Из забытых книг он довольно хорошо понимал условия, приведшие к возникновению однополого мира, в котором он жил. Грандиозный высвобождение женской энергии в период с двадцатого по тридцатое столетия – вызванное увеличением продолжительности жизни и тем фактом, что мир оказался перенаселен до такой степени, что от женщин больше не требовалось тратить большую часть времени на деторождение, – привело к тому, что женщины захватывали всё больше областей, прежде считавшихся чисто мужскими занятиями и составлявших естественную сферу деятельности мужского пола.

Постепенно – и без всякого организованного сопротивления со стороны «сильного» пола – женщины, обладая нерастраченной, избыточной энергией, взяли на себя всю работу мира. Постепенно самодовольные, ленивые и вырождающиеся мужчины ограничили свою деятельность войной и спортом, полагая их единственными достойными занятиями в жизни.

Затем, казалось, почти в одночасье – хотя на деле на это ушли столетия – война стала невозможной благодаря объединению наций Земли, а спорт был освоен и покорён неумолимо наступающими женщинами.

После этого остальная часть этой жалкой истории оказалась проста.

С бесполезными, декоративными самцами начали обходиться точно так же, как рабочие пчелы обходятся с трутнями. Потеряв господство над миром, мужчины обнаружили, что они беспомощны и теперь лишь путаются под ногами. Медленно, но неуклонно они истреблялись амбициозными самками.

Конечно, мужчины сопротивлялись. М-1 с трепетом вспоминал рассказы об этих последних сражениях. Это произошло во время великого голода, как раз перед тем, как химики открыли способ производить пищу из неорганической материи.

«И тогда внезапно, – как сказано в одной книге того периода, – несколько ведущих женщин с апокалиптической ясностью осознали: избыток мужчин не только стал бременем для общества и угрозой пропитанию детей, но и сокращение их численности до самого минимума, необходимого для целей оплодотворения, станет двойным благом. Это разрешит продовольственный кризис как в настоящий момент, так и, возможно, в будущем, и навсегда устранит опасность восстания мужчин или рабов.

Первой искрой этого нового пожара стала стычка между полами в распределительном пункте крупного магазина. Против мужчин ополчились не только в непосредственной близости от места происшествия, но и по всей округе. Законодательная власть, воспользовавшись ситуацией, поддержала народный гнев и приступила к систематическому истреблению самцов, пока, с помощью регулярных войск, не удалось обеспечить защиту и сохранение небольшого ядра для оплодотворения в следующем году».

Как ни странно, М-1 восхищался той четкостью и быстротой, с которой его род был стерт с лица земли. В самом деле, какая от них была польза?

Наконец, некий гений той славной эпохи открыл метод воспроизводства человеческой жизни с помощью химической формулы, и в мужчинах отпала всякая нужда. Лишь несколько музейных экспонатов были оставлены как предостережение миру о том ужасе, которого ему удалось избежать.

В последующие века произошли глубокие физиологические изменения. Женщины, более не нуждаясь в признаках половой принадлежности, сбросили их, как изношенный плащ, и стали бесполыми – высокими, угловатыми, узкобёдрыми, плоскогрудыми и лишёнными красоты.

Зато теперь мир был совершенен. М-1 сознавал это. Никакие дальнейшие перемены не требовались. Ему стало стыдно за свое предложение о новых открытиях. Всё уже познано! Жизнь обрела совершенство, стала полнокровной! Тысячелетнее царство порядка наступило, и он был в нем единственным диссонирующим фактором.

И всё же он испытывал неудовлетворённость, тревогу, возбуждение. Схватив теплую мантию – ибо долгие ночи, вызванные постепенным замедлением вращения Земли, были столь же ледяными, сколь знойными были дни, – он обернулся в нее и снова зашагал по коридору, направляясь к демонстрационной клетке. В нем шевелилось нечто, вступавшее в спор с окружающей средой, – он и сам не знал, что именно. Некое томление этого лета, которое он не мог прогнать. Мир был совершенен. И все же он чувствовал ноту страдания, от которой ему становилось дурно.

Он вспомнил угрюмые, одурманенные трудом лица тех, перед кем позировал раз в десять дней. В них не было той радости, что следовало ожидать в идеальном мире – той радости, которой, если верить расшифрованным им древним книгам о любви и поэзии, когда-то был полон этот мир. Что же было не так?

Его шаги, приглушённые толстым слоем пыли, звучали глухо, он шёл, спотыкаясь, пока наконец не оказался в стеклянной клетке, где провел весь день, и не замер, безнадежно глядя на звезды. Впервые его посетило чувство, что в мире не всё ладно; что жизнь каким-то постыдным образом запуталась.

Стряхнув с себя оцепенение, он устремил свой взгляд на город, мерцавший неподалеку – его огни вспыхивали, точно сигналы из сказочной страны; на дремлющие деревья, избавившиеся от всеобъемлющей вялости; на полумесяц, едва выглянувший из-за горизонта.

Внезапно он ощутил, что не один. Резко обернувшись, он будто бы различил тёмный силуэт, вырисовывающийся среди деревьев.

Затем сквозь непроницаемое стекло клетки донёсся голос: чистый, музыкальный; совсем не похожий на мёртвые интонации, к которым он привык, слушая своих смотрителей и редких любопытствующих посетительниц.

От изумления он даже не уловил смысла слов – если это вообще были слова: послание звучало скорее внутри его головы, чем улавливалось ушами. В одно мгновение он понял: стоящий снаружи пользуется телепатией – тем самым мифическим искусством, якобы утраченным почти на заре истории.

– Кто ты? – точно удар ножа, вопрос ворвался в его сознание сквозь звуконепроницаемое стекло.

Словно во сне, он почувствовал, как сегменты его мозга щёлкают, соединяясь в давно забытую цепь, чтобы ответить тем же способом:

– М‑1, Последний Мужчина.

Фигура приблизилась к клетке, и в тусклом лунном свете он уставился на нее в изумлении. Волосы – рыжие, как тлеющий костер; глаза – синие, как небеса; лицо – прекрасное, точно лики из тех грез, что порой терзали его.

Неосознанно, повинуясь привычке, он отпрянул.

– Атавистка! – выдохнул он. – Пережиток прошлого! Как ты смогла выбраться?

Она рассмеялась – и хотя он не слышал этого сказочного звука, он увидел запрокинутую голову, округлую шею, смеющиеся глаза.

– Смотрители такие глупые, – ответила она. – Свобода – это так просто. Почему бы тебе не присоединиться ко мне?

Он содрогнулся, точно услыхав кощунство.

– Не говори так, – запротестовал он. – Если смотрители услышат, тебя ждет смерть. Это грешно.

Она снова рассмеялась и на этот раз взмахнула молочно-белой рукой в сторону луны.

– Ничего не грешно, – пришло послание. – А их мёртвые умы слишком тупы, чтобы понять. Пойдём, потанцуем со мной в лунном свете.

На одно великолепное мгновение его охватило желание схватить стул и разбить свою стеклянную тюрьму, но привычки, вбитые за всю жизнь, оказались сильнее. Волна ужаса и отвращения захлестнула его.

– Уходи, демон! – выдохнул он. – Ты мятежница. Я предупрежу охрану.

Ничуть не испугавшись, она насмешливо сморщила нос, затем запахнула длинную черную накидку, лишь наполовину скрывавшую её высокую грудь и давно забытое женственное изящество движений, и прошептала:

– В другой раз… – и растворилась среди теней парка.

Испуганный, потрясённый и в то же время заворожённый, словно дьявольским наваждением, он ещё долго смотрел ей вслед, прежде чем бросился назад по спасительному коридору к своей комнате, будто за ним гнался призрак.

Долгие часы он просидел за столом, вглядываясь в тени, которые не мог разогнать свет. Он прекрасно знал: его долг – сообщить о разгуливающей на свободе атавистке. Он прекрасно знал, какой хаос они сеяли в прошлом, поднимая восстания против установленного порядка, раздувая из затухающих искр мятежа недолговечные пожары своими речами о красоте и любви – и о свободе. Но это было давно, когда еще оставались мужчины, хотя их становилось всё меньше.

Теперь же он был последним. И призыв был обращен к нему. Ведьма, точь-в-точь как в тех старых-престарых сказках, подстерегала его.

Он погрузился в прерывистый сон, но его преследовали видения – странные, безумные грезы о красоте, нежных руках и мелькании нагих тел, заставлявшие его вскакивать в холодном поту по дюжине раз за ночь.

Старая ВА 10 НА 56, которую он вопреки правилам всегда называл Ваной, принеся утреннюю еду, обнаружила его растрепанным и возбуждённым.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила она: должность смотрительницы последнего мужчины налагала определённые обязанности. – Ты болен? Позвать врача?

– Нет, – отрезал он. – Мне просто нужна смена обстановки, Вана, только и всего. Давай съездим на побережье на день. Это место меня душит.

– Ладно, – проворчала она. – Хотя какой тебе прок сидеть и пялиться на волны – ума не приложу. Больше никто этого не делает. Но ты же чудак, – и, несмотря на свою ворчливость, в последних словах на её лице, выглядевшим так, словно вся душа давно была из него вытравлена, промелькнула тень скорби.

Подали машину, и они забрались внутрь: Вана – совершенно нагая, ибо с исчезновением пола исчезла и нужда в одежде, и мужчина, укутанный в длинную черную мантию, подобную тем, что носили для прикрытия старческой немощи.

Они мчались с головокружительной скоростью по широким, прямым бульварам, по обеим сторонам которых возвышались сверкающие небоскрёбы поразительной красоты. Всё вокруг было чисто – ослепительно, мучительно чисто, так что это почти сводило с ума. Не прошло и получаса, как он уже затосковал по пыли и полумраку музея.

Здесь не было дорожных пробок, шума или суеты – лишь упорная, неумолимая энергия, способная сворачивать горы, но не знающая, куда их потом девать. Сквозь прозрачные стены зданий мегаполиса он ловил отблески жизни мириадов рабочих, неистово трудящихся в идеально гигиеничных условиях, залитых живительным ультрафиолетом, пропускаемым хрустальными стенами в полной мере. Он поймал себя на том, что хватает ртом воздух, словно бегун в ночном кошмаре, и проклинал свою глупость: он всегда так реагировал, когда его везли через промышленный район.

Наконец они проехали между двумя строениями тысячефутовой высоты и внезапно оказались на открытом пространстве. Здесь не было ни пригородов, ни окрестных ферм. Город оборвался резко, как удар грома, и возвышался позади них, словно груда бриллиантов.

Вана подалась вперёд и нажала серебряную рукоятку. В хвосте машины мягко закашлял ракетный двигатель. Аппарат поднялся в воздух и с головокружительной скоростью понёсся над пустынной местностью. Затем, под её умелым управлением, он опустился на землю – на залитый солнцем, поросший деревьями холм у самого моря.

Со всех сторон простиралось невыразимое запустение: раса давно забросила невыгодную обработку почвы и перешла исключительно к преобразованию неорганической материи в органическую пищу. Окрестности были столь же дикими и заброшенными, как и в те забытые дни, когда сэр Уолтер Рэли[1]1
  Сэр Уолтер Рэли – английский придворный, государственный деятель, поэт и писатель, историк, моряк, солдат и путешественник, фаворит королевы Елизаветы I. Был одним из первых колонизаторов Северной Америки.


[Закрыть] впервые ступил здесь на берег.

Не покидая поля зрения своей бдительной опекунши, М-1 бродил по пляжу или плавал в теплых водах Атлантики. Теперь, когда не было зрителей, он отбросил скрывающую его мантию и, избавившись от напряжения, царившего в городе, резвился в теплых солнечных лучах, точно ребенок.

В полдень он проглотил несколько пищевых таблеток и, устав после утренней прогулки, уснул под массивным дубом.

Его разбудило тихое шипение рядом с ним.

Открыв глаза, он увидел девушку, с которой встретился прошлой ночью при луне.

– Тсс! – прошептала она. – Твоя нянька спит.

– Как ты здесь оказалась? – ахнул он.

– Я в отпуске, – хихикнула она. – Мои сопровождающие ищут меня в лесу.

– Ты следила за нами, – обвинил он её.

Она кивнула, и её лицо слегка порозовело, что озадачило его, но заставило сердце биться чаще.

– Я слышала, как вы обсуждали поездку, так что я весьма кстати приболела и предложила отправиться в те же края.

– Слышала? – недоумённо переспросил он.

– Ну, да. Или считала твои мысли… или что-то в этом роде. Телепатия, понимаешь ли?

– Но почему ты… вообще существуешь? – начал он, разглядывая ее гибкое, грациозное тело. – Я имею в виду, почему ты жива?

– О, я – аномалия развития, как и ты, – ответила она, и, как ни странно, в ее голосе не было ни капли стыда.

Напротив, решил он, что она гордится тем, что отстала от своего века на сотню тысяч лет.

– Видишь ли, пока я была ребенком, они считали меня нормальной, – добавила она. – А потом, когда я «испортилась» … – ну, ты же знаешь их ужас перед убийством живых существ.

– Ты работаешь? – спросил он, помня о всеобщем законе.

– О, иногда, – кивнула она, усаживаясь рядом с ним. – Понимаешь, «они», – он заметил, что она говорит о соплеменниках так, будто упоминает низший вид животных, – они в значительной степени утратили способность различать цвета. Поэтому я очень ценна на пищевых фабриках: там цвет предметных стекол имеет огромное значение для процесса ионизации.

– А почему, – внезапно спросила она, поворачиваясь к нему, – ты торчишь в этом затхлом музее?

– Почему, – ответил он, – ты торчишь на пищевой фабрике? Потому что некуда бежать.

– Разве? – насмешливо переспросила она.

– Да, ты могла бы убежать, – признал он, – но что потом? Вдали от пунктов распределения пищи ты умрешь с голоду через две недели. Что бы ты ела? – потребовал он ответа; его раздражение росло при виде её снисходительной улыбки. – Жуков? Траву? Животных? – одна мысль об этом последнем едва не заставила его задохнуться от ужаса.

– Ну да, – безмятежно признала она и, к его неописуемому ужасу, принялась срывать с куста темно-красные ягоды и отправлять их в рот.

– Прекрати! – вскричал он, схватив её за руку. – Это тебя убьёт! Ты же должна знать, что человеческий желудок атрофировался за тысячи лет питания концентратами.

– Мой – нет. Я уже пробовала эти ягоды. И твой – тоже нет. Ты забываешь, что мы родились не в своё время. Конечно, эти… живые ископаемые, – она пренебрежительно кивнула в сторону лежащей Ваны, – умерли бы. Но не мы! Попробуй.

Она вложила ему в руки гроздь спелых ягод.

Сомневаясь, он всё же подчинился. Его рот, не знавший ничего, кроме таблеток и жидкостей, странно перекосило. Но, подстегиваемый её примером, он не сдавался. Давно бездействовавшие слюнные железы медленно включились в работу. Челюсти, не привыкшие жевать, начали ныть. Но вскоре чувство тепла и благости разлилось по всему его телу. К нему вернулось давно утраченное пятое чувство – чувство вкуса.

– Музыка, – пробормотал он. – Это как музыка внутри тебя.

Он потянулся за еще одной гроздью ягод.

– Не торопись, – рассмеялась она, ловко уворачиваясь от его руки. – Не забывай, это твой первый раз. Тебя и так, скорее всего, будет мутить.

Во время разговора они невольно повысили голос, и Вана заворочалась во сне.

– Тсс! – прошептала его спутница. – Увидимся в ночь следующего дня отдыха. Прощай.

Точно тень, она скрылась среди деревьев прежде, чем опекунша успела протереть свои старые глаза и сесть.

– Чем это ты тут занимался, пока я спала? – разворчалась та, вскакивая на ноги.

Вана была очень деятельной, несмотря на то что почти достигла предела своей полезности и через несколько лет должна была покинуть сей бренный мир в летальных камерах.

– Пойдем. Пора возвращаться, – сказала она, набрасывая на его плечи траурную мантию. – Солнце садится. Залезай в машину.

Побег! Эта мысль, не такая уж новая, захватила его, пока они мчались домой под вечерним небом. Можно ли жить так, как живут птицы и животные? Он был очарован этой идеей.

Затем, словно в ответ на его вопрос, ужасная резь в животе скрутила его – пищеварительный тракт, не привыкший к твердой пище, восстал против ягод. М-1 корчился в муках, чувствуя ужас приближающегося конца. К счастью, Вана находилась в кабине управления и не видела ничего из того, что происходило позади.

Но он не умер. Боли утихли, оставив его обессиленным и покрытым холодным потом. Стоит ли свобода такой цены? Он задался этим вопросом.

В течение следующих десяти дней он рыскал по самым потаенным уголкам музейной библиотеки и, по воле случая, наткнулся на книгу под названием: «Натуральная пища. Предупреждение об опасностях». Написанная в те времена, когда концентрированное питание только вошло во всеобщее употребление, она предостерегала отступников, склонных к чревоугодию, о страшной каре, которая постигнет любого, кто вкусит растительную или животную пищу. Однако сам того не желая, автор то и дело давал намеки на способы приготовления этих отвратительных яств. М-1 читал и запоминал.

Наступил очередной день отдыха, принесший с собой привычную толпу изнуренных работниц, пришедших поглазеть на его хрустальную клетку. Но он больше не завидовал им. Больше не ненавидел себя. По правде говоря, он вообще не думал о таких вещах. Он думал лишь о наступающей ночи.

Его ужас перед ведьмой-атависткой был забыт. Подсознательно его разум заключил союз с её разумом. Они стали единым целым, сражающимся против чуждого мира.

Наконец наступила темнота. Поужинав, он, избегая встречи с Ваной, прокрался в парк, облачившись в свою черную мантию, и стал ждать. Почти сразу же в его руку скользнула мягкая и сильная ладонь.

– Чары действуют, – раздался знакомый смеющийся голос. – Ведьма тебя заколдовала. Разве я не говорила, что сбежать – это просто.

Они остановились и посмотрели друг на друга в свете луны, только что миновавшей зенит. Волна нежности и восхищения захлестнула его. Он неловко сжал обе её руки в своих.

– Ты совсем другая, – пробормотал он в изумлении. – Из-за тебя мне здесь как-то странно. – Он постучал себя по груди. – Будто слезы, – запинаясь, подбирал он слова, – и солнечный свет, и цветы.

Она улыбнулась и, наклонившись вперёд, нежно коснулась губами его губ. По его телу прошёл разряд – словно от динамо-машины. Он отпрянул, как от удара, но затем снова приблизился.

– Что это было? – глупо спросил он.

– Поцелуй, – ответила она.

Сквозь длинную аллею вязов – точь-в-точь таких же, что украшали парки, когда мир был еще юн, – они вышли на залитые светом прожекторов улицы.

Они не привлекали к себе особого внимания. Несколько человек, встреченных ими на пути, в знак уважения сложили руки на груди. Из-за надвинутых капюшонов и медленной походки М-1 и его спутницу легко можно было принять за Старейшин или Законодателей, поэтому их никто не останавливал.

Ибо, хотя всеобщий закон гласил, что каждый обязан войти в камеры с летальным газом, как только перешагнет предел полезности – то есть когда больше не сможет выполнять двенадцатичасовую норму труда, – исключение делалось для законодателей и командиров рабочих отрядов, которые, как предполагалось, сохраняли интеллектуальные способности и после увядания физических сил.

Эти счастливчики жили до самой естественной смерти.

Но они ходили в длинных черных мантиях, чтобы не пробуждать зависти у тех, кто был обречен умереть гораздо раньше.

– Какой у тебя номер? – внезапно спросил М-1, когда они вышли на длинную крытую улицу, по обеим сторонам которой располагались огромные склады и гудящие фабрики.

– Мое имя – Ева, – ответила она с улыбкой. – Я сама себе его дала. А номер свой я забыла.

В нем шевельнулось смутное воспоминание о каком-то древнем мифе.

– Первая женщина? – задумчиво произнес он. – А я – последний мужчина. Странно!

Он почувствовал на себе ее насмешливый взгляд.

– Я буду звать тебя Адамом, – тихо сказала она.

– Но это было бы неправильно, – запротестовал он. – Ведь Адам был первым мужчиной, разве нет?

Она лишь рассмеялась в ответ.

Они вошли под своды колоссального строения, растянувшегося вдоль улицы на тысячи футов.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Это тысячный блок пищевой фабрики, – объяснила она. – Я здесь работаю. Ты когда-нибудь видел улей изнутри?

– Только на картинках, – ответил он. – Мне никогда не разрешали заходить на фабрики.

Они шли по длинному коридору, двери которого вели в бесконечные помещения, наполненные гулом чудовищных машин. Однако здесь и там попадались простаивающие помещения, где машины были покрыты слоем пыли.

– Эти машины сломаны, – пояснила она. – Механики забыли, как их чинить.

Они шли дальше – сквозь лабиринты туннелей, под подвесными мостами и по головокружительным галереям, с которых открывался вид на безостановочно работающий тружениц.

– Упадок, – внезапно произнесла она. – Посмотри вокруг: он повсюду, несмотря на все их отчаянные усилия. Видишь? – Она указала на огромную мельницу: её сита были изорваны в клочья, а шестерни заржавели от векового бездействия. – Мир умирает. Скоро – быть может, через несколько тысяч лет, когда эти почти совершенные механизмы окончательно разрушатся, – он будет мертв.

– И мы с тобой тоже будем мертвы, – с горечью отозвался он.

– А мир достанется животным, птицам и насекомым. О, какая жалость… Живая гробница!

– Но я думал, мир достиг совершенства, – недоумённо сказал он. – Что все великие тайны жизни раскрыты, что жизнь движется плавно, как идеально настроенная машина.

– Так они говорят, – ответила она, – чтобы скрыть весь этот ужас. Но машина не вечна, а они забыли так много, так бесконечно много!

Снова выйдя на улицу, они ступили на одну из скоростных движущихся платформ, давным-давно вытеснивших неуклюжие трамваи и надземки, и помчались на бешеной скорости сквозь самое сердце города.

– Куда теперь? – спросил он.

– На фабрику рождения, – невозмутимо ответила она.

Он ахнул, и в нём вновь шевельнулся прежний страх перед ней.

– Но ты не посмеешь! – вскричал он, хватая её за руку. – Вспомни закон: «Ни один атавист под страхом смерти не должен вступать на территорию фабрики рождения».

Она весело рассмеялась.

– Нас не обнаружат. Помни: они забыли так много… Ты видел это место на картинках?

Он кивнул.

– Помнишь купол?

– Да.

– Так вот, на полпути к вершине есть маленькая галерея. Снизу она кажется обычным фризом. О ней забыли. Я нашла этот секрет в старой книге. Нас не обнаружат.

Они остановились перед величественным зданием, построенным не из стекла, а из мрамора. Оно было лишено украшений и прекрасно, как обнажённое лезвие меча. В отличие от других построек города, оно не соединялось с хрустальной крышей, накрывавшей все улицы, а стояло особняком в небольшом парке.

Перед входом в здание расхаживала усиленная охрана, которая, как ни странно, была вооружена оружием, очень похожим на то, что использовалось в последних войнах. Винтовки и автоматические револьверы оставались единственными известными мобильными машинами для убийства, ибо прогресс в этом направлении, как и во всех прочих, давно остановился.

– Пойдём, – скомандовала Ева.

Под бдительными взглядами охранниц они обогнули здание и вошли в складское помещение, стоявшее в половине квартала от него. Она вела его через длинную череду кладовых, безлюдных в этот поздний час, и наконец остановилась перед глухой стеной. Достав из складок мантии камертон-дудку, она извлекла три тихих звука.

– Что вам нужно? – раздался над их головами глухой механический голос.

Адам (ибо отныне мы будем называть его так) съежился от ужаса при этом неожиданном повороте событий, но девушка ответила медленно и отчетливо:

– 10. 42. 2. 74.

Медленно, словно преодолевая сопротивление, панель в стене отъехала в сторону. Они вошли в крошечный холл. Дверь за ними закрылась.

– Хитроумная сейфовая комбинация, – улыбнулась она. – Надеюсь, механизм не сломается, пока мы внутри. За ним не ухаживали целые эпохи. Чудесными мастерами, должно быть, были эти древние.

Они поднялись по бесконечным узким лестницам, пройдя через то, что, видимо, было подземной галереей, соединявшей склад с фабрикой рождения, и наконец вышли на крошечный балкон, о котором она говорила. Посмотрели вниз. Далеко внизу, в центре огромного зала, пульсировали шесть янтарных сфер света, расположенных вокруг большого хрустального шара.

Центральный шар, как он знал, был наполнен зародышевой плазмой – этот резервуар поддерживал существование человеческого рода. Из него струится вечный поток жизни, приводящий в движение механизмы и обслуживающий фабрики по всему миру.

Основы этой системы были открыты еще в двадцатом веке, когда некий хирург поместил фрагмент ткани сердца цыпленка в стерильную среду, тщательно подкармливал его и содержал в идеальных условиях. Он и его преемники наблюдали, как эта ткань жила в течение сотни лет. Она росла так быстро, что за ней приходилось неустанно следить и постоянно подрезать, дабы она не вышла за пределы контейнера.