355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Уильям О.Генри » Короли и капуста (сборник) » Текст книги (страница 1)
Короли и капуста (сборник)
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 10:58

Текст книги "Короли и капуста (сборник)"


Автор книги: Уильям О.Генри



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

О. Генри
Короли и капуста

Короли и капуста

Поговорим, сказал им Морж,

О всяческих вещах:

О туфлях, яхтах, сургуче,

Капусте, королях.[1]1
  Фрагмент стихотворения «Морж и Плотник» из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». В двух словах фабула басни такова: Морж прельстил доверчивых устриц обещанием приятной беседы о туфлях, яхтах, сургуче, капусте, королях и некоторых других столь же занимательных предметах, однако до беседы дело не дошло. Когда, насытившись, Морж и Плотник решили наконец исполнить обещание, обнаружилось, что говорить им, собственно, не с кем – к этому моменту они съели уже всех устриц. В книге, которую ты, читатель, держишь в своих руках, все будет с точностью до наоборот – мы действительно поговорим обо всех вышеупомянутых предметах, а съеден никто не будет. Или будет? (Здесь и далее примечания переводчика)


[Закрыть]

Льюис Кэрролл «Алиса в Зазеркалье»

Пролог
Рассказывает плотник

Если вам доведется побывать в Анчурии, местные жители обязательно расскажут вам о том, что президент Мирафлорес, бывший правитель этой неспокойной республики, покончил с собой в прибрежном городке Коралио; и что прибыл он туда, спасаясь от некоторых неудобств, которые могла причинить ему надвигающаяся революция; и что сто тысяч долларов правительственных средств, которые он увез с собой в американском кожаном саквояже на память о бурных годах своего правления, так никогда и не удалось отыскать.

В Коралио любой мальчишка за один реал покажет вам его могилу Она находится сразу за городом, возле маленького мостика, перекинутого через болото, заросшее мангровыми деревьями. В изголовье могилы – простая деревянная плита. На этом скромном надгробии кто-то выжег раскаленным железом краткую эпитафию:

РАМОН АНХЕЛЬ ДЕ ЛАС КРУСЕС

И МИРАФЛОРЕС

ПРЕЗИДЕНТЕ ДЕ ЛА РЕПУБЛИКА

ДЕ АНЧУРИЯ

БОГ ЕМУ СУДЬЯ!

Уж таков характер этих жизнерадостных людей – они никогда не станут преследовать того, кто уже отошел в мир иной. «Бог ему судья!» – даже несмотря на то, что столь нужные стране сто тысяч так и не удалось отыскать, стенания и проклятия ограничились одной лишь этой фразой.

Любому иностранцу или приезжему жители Коралио обязательно расскажут историю о трагической гибели их бывшего президента; о том, как он хотел бежать из страны с общественными деньгами и донной Изабеллой Гилберт, молодой американской певицей; и как он застрелился после того, как его задержали в Коралио члены оппозиционной политической партии – «выстрелил себе прямо в голову! да, да!» – чтобы только не расстаться с деньгами, а также, вследствие этого, и с прекрасной сеньоритой Гилберт. Затем они расскажут о том, что донна Изабелла, после того как корабль ее неспокойной судьбы неожиданно сел на мель по причине одновременной утраты и своего знаменитого поклонника, и сувенира в размере ста тысяч, бросила якорь в их тихой гавани в ожидании нового прилива.

И они расскажут, что прилив не заставил себя долго ждать, явившись в лице богатого американца Фрэнка Гудвина, который давно уже обосновался в их городе и разбогател на торговле анчурийскими товарами: он был банановым королем, князем каучука, бароном сарсапарели, индиго и красного дерева. Вам расскажут, что сеньорита Гилберт вышла замуж за сеньора Гудвина уже через месяц после смерти президента, и, таким образом, в тот самый момент, когда госпожа Удача, казалось, отвернулась от нее, донна Изабелла выхватила из рук этой капризной госпожи подарок еще более ценный, чем тот трофей, которого она лишилась.

Об этом американце, доне Фрэнке Гудвине, как и о его молодой жене, местные жители рассказывают только хорошее. Дон Фрэнк прожил среди них много лет и заслужил всеобщее уважение. Его жена легко стала королевой того немногочисленного светского общества, какое только может предоставить это скучное побережье. Сама супруга губернатора округа, происходившая из благородного кастильского рода Монтелеон-и-Долороса-де-лос-Сантос-и-Мендес, почитает за честь развернуть своими усеянными перстнями оливковыми ручками салфетку за столом у сеньоры Гудвин. А случись вам (под влиянием предрассудков, свойственных северным странам) заговорить с кем-нибудь из местных жителей о бурном прошлом миссис Гудвин, о том, как ее яркие и веселые выступления в оперетте вызвали любовное наваждение у пожилого президента, или о том, какую роль сыграла она в падении этого государственного мужа, или поинтересоваться, не она ли стала причиной его должностного преступления, латинец только безучастно пожмет плечами – это будет и его единственный ответ, и опровержение ваших слов. Если в отношении сеньоры Гудвин и существовало в Коралио предвзятое мнение, то в настоящее время оно было целиком в ее пользу, и совершенно не важно, каково оно в прошлом.

Кто-то скажет, что эти строки скорее похожи на окончание истории, чем на ее начало: кульминация романа и финал трагедии уже позади, занавес закрывается, зрителям пора уходить. Однако пытливый читатель, напротив, найдет здесь для себя некоторые намеки, которые помогут ему в дальнейшем лучше разобраться во всех хитросплетениях паутины обстоятельств.

Деревянное надгробие, на котором начертано имя президента Мирафлореса, ежедневно чистят песком и моют водою с мылом, добываемым из плодов мыльного дерева. За могилой ухаживает один старый метис, который исполняет свою службу со всей возможной почтительностью и со всей тщательностью прирожденного лентяя. Острым мачете он срезает сорняки и буйно растущую траву, своими загрубевшими пальцами собирает с могилы муравьев, жуков и скорпионов, после чего обрызгивает дерн водой, которую приносит из фонтана на рыночной площади. Нет там другой могилы, за которой ухаживали бы столь же тщательно и которую содержали бы в таком порядке.

Только проследив за всеми скрытыми нитями сюжета, можно будет понять, почему старый метис Гальвес тайно получает плату за поддержание в порядке последнего пристанища президента Мирафлореса и почему ему платит некто, кто никогда не видел этого неудачливого государственного деятеля, ни живого, ни мертвого, и почему этот некто имеет привычку приходить сюда в сумерках и подолгу с нежностью и печалью смотреть на этот невысокий могильный холм.

В Коралио никто не станет говорить о прошлом донны Изабеллы Гилберт, однако из других источников можно кое-что узнать о ее бурной и стремительной карьере. Она родилась в Новом Орлеане, и этот город дал ей тот смешанный французско-испанско-креольский характер, который и наполнил ее жизнь такой бурностью и горячностью. Она не получила никакого особенного образования, однако у нее было, вероятно от рожденья, необыкновенное знание мужчин и тех мотивов, что ими управляют. Отважной безрассудности, любви к опасности и приключениям, желания получать от жизни удовольствия – всего этого у нее было в избытке, гораздо больше, чем у любой другой женщины. Ее дух восставал против любых ограничений; она была сама Ева – уже после грехопадения, но еще до наступления его печальных последствий. Она несла свою жизнь так же изящно, как розу у себя на груди.

Говорят, что из тысяч мужчин, валявшихся у ее ног, только одному посчастливилось завоевать ее сердце. Лишь президенту Мирафлоресу, блистательному правителю Анчурии, положение которого, впрочем, было не слишком прочно, вручила она ключи от своего сердца, бывшего до этого совершенно неприступной крепостью. Как же тогда могло случиться, что (а об этом коралийцы уже успеют рассказать вам) жена Фрэнка Гудвина живет теперь спокойно и счастливо? Как не скучно ей без действия, без авантюр, без приключений?

Далеко тянутся скрытые нити сюжета, иные даже за океан. Внимательный читатель, который распутает их все, узнает и о том, что есть на свете некий Коротышка О’Дей, и о том, что он служил сыщиком в детективном агентстве «Колумбия», и о том, почему он больше там не служит. Давайте же немного отдохнем от серьезных дел и, чтобы совместить полезное с приятным, отправимся вместе с Момусом[2]2
  Момус – в древнегреческой мифологии бог насмешки.


[Закрыть]
на веселую прогулку под тропическими звездами, в те края, где раньше выступала лишь суровая Мельпомена[3]3
  Мельпомена — муза трагедии.


[Закрыть]
. Пришла пора посмеяться, да так, чтобы смех отозвался эхом и в этих величественных джунглях, и в этих хмурых скалах, где в прежние времена слышны были лишь крики пиратов и стенания их жертв; отбросим же в сторону абордажные крючья и сабли и вооружимся шутками и весельем; украдем толику живительного смеха с проржавевших лат исторического романа – а ведь это особенно приятно сделать именно здесь, в тени лимонных деревьев, на этом побережье, сама форма которого напоминает жизнерадостную улыбку.

Ведь испанский материк[4]4
  Испанский материк (ист.) – собирательное название испанских колоний в Центральной и Южной Америке.


[Закрыть]
не раскрыл еще всех своих секретов, и ему есть о чем нам рассказать. Не так уж много в мире осталось тайн, но эта часть американского континента, омываемая неспокойным Карибским морем, где граница устрашающего вида тропических джунглей подступает к самому краю воды, а над всем этим нависают высокомерные Кордильеры, все еще окутана и романтикой, и тайной. В не так давно прошедшие времена эхо здешних утесов откликалось лишь на голоса пиратов и революционеров, а кондор-стервятник безостановочно кружил над теми зелеными рощами, где они своими мушкетами и толедскими клинками добывали ему пропитание. Все кому не лень – морские разбойники, противоборствующие державы, внезапно восстававшие мятежные партии – захватывали, теряли, а потом снова захватывали эти знаменитые 300 миль полного опасностей побережья, так что на протяжении сотен лет эта земля не могла понять, кого же ей называть своим законным владельцем. И Писарро[5]5
  Франсиско Писарро Гонсалес (ок. 1475–1541) – испанский авантюрист и конкистадор, завоевавший империю инков и основавший город Лиму.


[Закрыть]
, и Бальбоа[6]6
  Васко Нуньес де Бальбоа (1475–1519) – испанский исследователь, губернатор и конкистадор, который основал первый европейский город в Америке и первым из европейцев вышел на берег Тихого океана.


[Закрыть]
, и сэр Фрэнсис Дрейк[7]7
  Сэр Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596) – английский мореплаватель и корсар времен Елизаветы I. Первый англичанин, совершивший кругосветное путешествие (в 1577–1580 гг.) Разгромил испанский флот (Непобедимую армаду) в Гравелинском сражении 1588 года.


[Закрыть]
, и Боливар[8]8
  Симон Боливар (24 июля 1783 г., Каракас – 17 декабря 1830 г., Санта-Марта, Колумбия) – руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Освободил от испанского господства Венесуэлу, Новую Гранаду (совр. Колумбия и Панама), провинцию Кито (современный Эквадор), в 1819–1830 годах президент Великой Колумбии, созданной на территории этих стран. В 1824-м освободил Перу и стал во главе образованной на территории Верхнего Перу Республики Боливия (1825), названной в его честь.


[Закрыть]
, каждый в меру своих сил, стремились приобщить эти земли к культуре и цивилизации. Сэр Генри Морган[9]9
  Сэр Генри Морган (1635—25 августа 1688) – английский мореплаватель, пират, впоследствии вице-губернатор острова Ямайка. Широко известен его поход на Панаму в 1671 году. В столице страны, городе Панама, большинство жителей были убиты, а сам город был сожжен.


[Закрыть]
, Лафит[10]10
  Жан Лафит (знаменитый французский пират и контрабандист, который с молчаливого одобрения американского правительства грабил английские и испанские корабли в Мексиканском заливе.


[Закрыть]
и другие выдающиеся головорезы осыпали эти берега ядрами и пулями во имя Аваддона[11]11
  Аваддон – демон истребления, разрушения и смерти.


[Закрыть]
.

Игра еще не окончена. Ружья морских разбойников умолкли, но ферротипист[12]12
  Ферротипист — фотограф. Ферротипия – способ получения фотографических снимков на металлических пластинках, который был разработан в США в XIX веке и продолжал использоваться до середины 1950-х годов.


[Закрыть]
– грабитель, что промышляет увеличением фотоснимков, турист с кодаком и первые разведчики из благородного племени факиров уже открыли для себя эти берега и продолжили их дело. Сегодня здесь набивают свои сундуки монетами барышники из Германии, Франции, Сицилии. Господа авантюристы беспрерывно толпятся в приемных здешних правителей с проектами железных дорог и концессий. Маленькие опереточные государства играют в свои правительства и политические интриги, пока однажды к их берегам не подойдет большой военный крейсер и не скажет: дети, не ломайте игрушки! Времена изменились, и вот уже прибывает сюда и маленький искатель приключений – с пустыми карманами, которые он не прочь наполнить, с веселым сердцем и смышленый – современный сказочный принц, а в чемодане у него – механический будильник, при помощи которого он собирается разбудить эти прекрасные тропики от их тысячелетнего сна, не полагаясь более, как в старые времена, лишь на чувственный поцелуй. Обычно на шляпе у него гордо красуется трилистник[13]13
  Трилистник (лист белого клевера) – символ Ирландии. В данном случае автор намекает на то, что многие из искателей счастья, устремившихся в Южную Америку, были по происхождению ирландцами.


[Закрыть]
, столь непохожий на здешние экстравагантные пальмы; это он услал Мельпомену за кулисы и уговорил Талию[14]14
  Талия – муза комедии в древнегреческой мифологии.


[Закрыть]
станцевать для нас свой веселый танец на этой необыкновенной сцене, освещаемой звездами Южного Креста.

Так что в этой маленькой сказке рассказать нам нужно будет о многом. Возможно, неразборчивому в средствах Моржу эта история может принести наибольшую практическую пользу, поскольку речь в ней действительно пойдет и о туфлях, и о яхтах, и о сургуче, и о капустных пальмах, и о президентах вместо королей.

А кроме того, будет тут и немного любви, и разоблачение заговоров, и разбросанные по всему повествованию следы горячих тропических долларов – долларов, согретых не только знойными лучами солнца, но и горячими ладонями охотников за удачей, – и в конце концов вы поймете, что это говорит с вами сама Жизнь, а с этим рассказчиком не сравниться и самому словоохотливому из Моржей.

Глава I
«Лиса на охоте»

Коралио дремал, лениво раскинувшись в полуденном зное, как какая-нибудь восточная красавица, страдающая от безделья в уютном, хорошо охраняемом гареме. Устроившись у самого края моря на узенькой полоске наносного берега, он был как маленькая жемчужина на изумрудном браслете. За городом, прямо нависая над ним, возвышалась вдоль берега величественная гряда Кордильер. А перед городом раскинулось море, тюремщик ласковый, но еще более неподкупный, чем суровые горы. Волны бились о пологий пляж; попугаи кричали в кронах апельсиновых и сейбовых деревьев; пальмы качали своими мягкими листьями, неуклюже, как глупый оперный хор перед выходом примадонны.

Неожиданно весь город наполнился волнением. Туземный мальчишка промчался по заросшей травой улице, пронзительно крича: Busca el Señor Goodwin. Ha venido un tele-grafopor el![15]15
  Разыщите сеньора Гудвина. Ему пришла телеграмма! (исп.)


[Закрыть]

Эта весть мгновенно распространилась по городу. Телеграммы в Коралио приходят не каждому. Возглас, призывающий сеньора Гудвина, был моментально подхвачен дюжиной услужливых голосов. Главная улица, идущая параллельно берегу моря, быстро наполнилась желающими помочь в деле скорейшей доставки телеграммы. Стайки женщин с цветом лица от самого светлого оливкового до самого темного коричневого, почти черного, собирались на углах улиц и заунывно подхватывали веселую песенку «Un telegrafo рог Señor Гудвин!»

Comandante[16]16
  Здесь: командир военного гарнизона (исп.).


[Закрыть]
дон сеньор эль-Коронел-Энкарнасеон-Риос, который был лоялен к существующей власти и подозревал Гудвина в симпатиях к оппозиции, присвистнул: «Ага!» и сделал в своем секретном блокнотике запись о том, что в этот знаменательный день сеньор Гудвин преступно получил телеграмму.


Среди образовавшейся сумятицы и криков какой-то человек открыл дверь маленького деревянного домика и выглянул наружу. Над открытой им дверью красовалась вывеска «Кио и Клэнси» – такая терминология казалась несколько чужеродной для этих тропических почв. Человеком, появившимся в дверях, был Билли Кио – бойскаут удачи, энтузиаст технического прогресса и современный конкистадор испанского материка. Ферротипия и фотография – вот то оружие, при помощи которого Кио и Клэнси в то время штурмовали эти беззащитные берега. Возле мастерской были выставлены две огромные рамы с образцами их прикладного искусства.

Кио наклонился вперед в дверном проеме, и на его обычно спокойном и веселом лице появилось выражение крайней заинтересованности: он услыхал доносившиеся с улицы звуки и то необычайное оживление, которое там происходило. Когда причина беспокойства стала ему ясна, он приложил ладони рупором ко рту и прокричал: «Эй! Фрэнк!» Да таким звучным голосом, что слабосильный гомон аборигенов был совершенно заглушён.

В пятидесяти ярдах[17]17
  около 46 метров. Один ярд равен 0,9144 м.


[Закрыть]
от него, на противоположной стороне улицы – той, что была ближе к морю, – стояло жилище консула Соединенных Штатов. В ответ на призыв Кио из дверей этого здания неспешно вышел Гудвин. До этого момента он вместе с Виллардом Гедди, консулом Соединенных Штатов, курил сигары на выходившей к морю веранде консульства, которая считалась самым прохладным местом в Коралио.

– Поторопитесь! – прокричал Кио. – Вам пришла телеграмма, и из-за этого в городе уже настоящее восстание. Будьте поаккуратнее с такими вещами, дружище. Нельзя так легкомысленно относиться к чувствам народа. Однажды вам придет письмо в розовом конверте с запахом фиалок, и вся страна будет ввергнута в пучину революции.

Гудвин направился к центру города, где и встретил мальчишку с телеграммой. Волоокие красавицы робко бросали на него взгляды, полные восхищения, ведь он принадлежал к тому типу мужчин, который всегда привлекает женщин. Это был высокий блондин, одетый просто, но изящно – в белый полотняный костюм и zapatos[18]18
  Туфли (исп.).


[Закрыть]
из оленьей кожи. Его манера обхождения была вежливой, а взгляд – сочувственным. Когда телеграмма была наконец вручена, а доставивший ее мальчишка получил свои чаевые и был отправлен восвояси, толпа с облегчением вернулась в живительную тень, откуда ее выгнало любопытство: женщины – к глиняным печкам под апельсиновыми деревьями или к бесконечному расчесыванию своих длинных прямых волос, а мужчины – к своим сигаретам и неспешным беседам в пивных.

Гудвин присел на крыльцо мастерской Кио и прочитал телеграмму. Она была от Боба Энглхарта, американца, жившего в городе Сан-Матео, столице Анчурии, в восьмидесяти милях отсюда по направлению в глубь материка. Энглхарт был золотопромышленник, пылкий революционер и «наш человек». А доказательством того, что он был человеком находчивым и изобретательным, был текст его телеграммы. Перед ним стояла задача – доставить конфиденциальное сообщение своему другу в Коралио. Ни испанский, ни английский языки для этого не годились, поскольку перлюстрация почтовой корреспонденции применялась в Анчурии повсеместно. Но Энглхарт был тонким дипломатом. Существовал всего один шифр, достаточно надежный, чтобы гарантировать безопасность, великий и могучий шифр – американский сленг. Таким образом, это сообщение успешно проскользнуло между пальцев любопытных почтовых чиновников и дошло до Гудвина так никем и не расшифрованное. Вот его текст:

Его Павлинство топ-топнуло вчера по заячьей тропинке со всей монетой в копилке и с этой шелковой штучкой, от которой он без ума. Банка похудела на шесть размеров. Наше стадо в отличной форме, но нужны бабульки. Хватайте его за жабры. Большой дядя и текстильные товары держат путь к соленой луже. Вы знаете, что делать.

Боб.

Этот манускрипт, при всей своей удивительности, не представлял для Гудвина никакой загадки. Из всего небольшого авангарда предприимчивых американцев, которые уже вторглись на анчурийские земли, Гудвин добился наибольшего успеха, и он никогда не покорил бы этой завидной вершины, не будь специалистом в области предвидения и дедукции. Он занимался политической интригой как обычным коммерческим предприятием. Он был достаточно умен, чтобы получить определенное влияние среди главных интриганов, и достаточно богат, чтобы купить уважение мелких чиновников. В стране всегда существовала какая-нибудь революционная партия, к такой партии он и примкнул, поскольку сторонники новой власти всегда получают щедрую награду за свои труды после свержения старой. В данный исторический момент существовала такая себе либеральная партия, строившая планы свержения действующего президента Мирафлореса. В случае успешного поворота политического колеса Гудвин должен был получить концессию на 20 тысяч гектаров лучших кофейных плантаций. Некоторые события, произошедшие не так давно в карьере президента Мирафлореса, вызывали у Гудвина очень серьезные подозрения относительно того, что правительство вот-вот развалится само по себе, не соизволив даже дождаться начала революции, а теперь, как подтверждение его мудрости и дальновидности, пришла эта телеграмма от Энглхарта.

Телеграмма, смысл которой анчурийские лингвисты так и не смогли разобрать, тщетно пытаясь применить к ней свои знания испанского языка и азов английского, доставила Гудвину очень бодрящую новость. В ней ему сообщалось, что президент республики скрылся из столицы со всем содержимым государственной казны и что вместе с ним бежала обворожительная авантюристка Изабелла Гилберт, оперная певица из американской труппы, которая прибыла в Сан-Матео на гастроли и получила от президента такой радушный прием, какой не часто выпадает и особам королевской крови. Упоминание о «заячьей тропинке» – прозрачный намек на длинноухих мулов, которые служили главным транспортным средством на узкой грунтовой дороге, представлявшей собой главную транспортную артерию между Коралио и столицей, – было вполне ясным указанием на вероятный маршрут беглецов. Туманное высказывание о «банке, похудевшей на шесть размеров», ясно говорило Гудвину о том, в каком плачевном состоянии оказалась государственная казна. Также не вызывал никакого сомнения и тот факт, что партия, намеревающаяся подхватить брошенные бразды правления, будет очень нуждаться в «бабульках», несмотря на то, что теперь ее путь во власть должен был стать вполне мирным. Если не будут выполнены все обещания и победители не получат заслуженные трофеи, очень уж непрочным будет положение нового правительства. Поэтому было жизненно важно «схватить за жабры большого дядю» и отбить наличные, необходимые новому правительству как воздух. Гудвин протянул телеграмму Кио.

– Прочтите-ка это, Билли, – сказал он. – Новости от Боба Энглхарта. Сможете справиться с этим шифром?

Кио присел на вторую половину крыльца и внимательно просмотрел телеграмму.

– Ну, эт’ не шифр, – сказал он наконец. – Эт’ то, что они называют литературой. Такая, знаете, языковая система, которую люди, конечно, используют, хоть это и не значит, что ее создали великие писатели. Ее изобрели журналисты, но я не знал, что мистер Новин Грин, президент телеграфной компании «Вестерн Юнион», уже поставил на ней штамп «утверждаю». Так что теперь эт’, значит, уже не литература, а самый настоящий язык. Словари, конечно, и раньше пытались узаконить его, но до сих пор все их старания ограничивались примечанием «диалект, выражение». Ну уж теперь, раз сама компания «Вестерн Юнион» рекомендовала его к использованию, то пройдет совсем немного времени и возникнет новая раса людей, которая будет говорить только на этом языке.

– Что-то вас, Билли, слишком занесло в область филологии, – сказал Гудвин. – Вы можете понять, о чем здесь речь?

– Конечно, – ответил философ удачи. – Человек может легко освоить любой язык, если он ему действительно нужен. Однажды я даже смог совершенно правильно понять приказ убираться вон, который был произнесен на классическом китайском языке и подтвержден недвусмысленным кивком ружья. В этом небольшом литературном эссе, которое я держу в своих руках, речь идет об игре под названием «лиса на охоте». Вот вы, Фрэнк, играли в детстве в эту игру?

– Кажется, да, – сказал Гудвин, улыбаясь. – Все становятся в круг, берутся за руки и…

– Ничего подобного! – перебил Кио. – В вашей умной голове эта отличная спортивная игра перепуталась с игрою «вокруг розового куста». Сущность игры «лиса на охоте» совершенно противоположна понятию «браться за руки». Я сейчас расскажу вам, как в нее играют. Этот президент и его партнерша по игре, они вскакивают в Сан-Матео, готовые бежать, и кричат: «Лиса на охоте!» Мы с вами здесь тоже вскакиваем и кричим: «Гусак и гусыня!» Они спрашивают: «Сколько миль до городка Лондон?» Мы отвечаем: «Совсем немного, если ноги у вас достаточно длинные. Сколько вас?» Они отвечают: «Больше, чем вы сможете поймать». И после этого игра начинается.

– Идея понятна, – говорит Гудвин. – Только вот что я вам скажу, Билли, нам никак нельзя позволить этим гусям ускользнуть: у них слишком ценные перья. Наша ватага готова хоть сейчас отобрать калоши у старого правительства, но с пустой казной мы продержимся у власти не дольше, чем ковбой-новичок на необъезженном мустанге. Мы должны играть «в лису» на каждом квадратном футе побережья, чтобы не дать им выбраться из страны.

– Согласно расписанию движения мулов, – сказал Кио, – от Сан-Матео до нас пять дней пути. У нас еще целая куча времени, чтобы расставить сторожевые посты. На побережье есть всего три места, где можно сесть на корабль, уходящий из страны, – здесь, в Солитасе и в Аласане. Только эти три пункта нам и нужно будет охранять. Это не сложнее шахматной задачи – рыжие начинают и ставят мат в три хода. Гуси, гуси! – Га-га-га. – Мы вас словим, да-да-да! С благословения литературного телеграфа казну этой малопросвещенной отчизны необходимо спасти для честной политической партии, которая хочет все здесь перевернуть.

Кио обрисовал ситуацию очень точно. Путешествие из столицы к побережью было очень долгим и утомительным делом. Путнику, решившемуся на это, нужно было преодолеть и жар и холод, и дождь и жару, все это время трясясь и подпрыгивая верхом на непослушном муле. Тропа то взбиралась на горные кручи, то вилась между скалами и обрывами, как выброшенная за ненадобностью полуистлевшая веревка, то по хлипким мосткам перепрыгивала через ледяную воду горных ручьев, то проползала змеей сквозь дремучие джунгли, кишмя кишащие разными опасными насекомыми и всяким прочим животным миром. Спустившись наконец в предгорье, тропа превращалась в трезубую вилку, центральный зубец которой оканчивался в городке Аласан, другой ответвлялся к Коралио, третий – в Солитас. Между морем и предгорьем лежала полоса наносного берега в пять миль шириной. Здесь тропическую флору можно было видеть во всем ее великолепии, разнообразии и расточительности. Кое-где на отвоеванных у джунглей клочках земли ютились плантации бананов, сахарного тростника и апельсиновые рощицы. Вся же остальная территория представляла собой сплошное буйство дикой растительности, которая к тому же являлась домом для многочисленных обезьян, тапиров, ягуаров, аллигаторов, огромных змей и насекомых. Там, где через джунгли не было прорублено дороги, даже змея едва могла проползти сквозь все это хитросплетение ветвей и побегов. А через предательские мангровые болота могли перебраться очень немногие живые твари (не считая, конечно, птиц). Таким образом, беглецы могли надеяться достигнуть побережья только по одной из трех дорог, перечисленных выше.

– Вы, Билли, помалкивайте пока об этом деле, – сказал Гудвин. – Мы не хотим, чтобы местные власти узнали о том, что президент сбежал. Думаю, что эта информация пока еще и в столице известна лишь очень ограниченному кругу лиц. Иначе Боб не стал бы присылать нам свою телеграмму в зашифрованном виде, и, кроме того, все бы здесь уже знали эту новость. Сейчас я должен встретиться с доктором Савальей и нужно отправить кого-нибудь перерезать телеграфный кабель.

Как только Гудвин встал, Кио швырнул свою шляпу на траву и издал тяжкий вздох.

– Что случилось, Билли? – спросил Гудвин, останавливаясь. – В первый раз слышу, чтобы вы так тоскливо вздыхали.

– Ну, надеюсь, и в последний, – сказал Кио. – Этим печальным дуновением воздуха я обрекаю себя на жизнь, исполненную похвальной, но изнурительной честности. Ну сами подумайте – что такое моя ферротипия по сравнению с теми возможностями, которые выпадают представителям многочисленного веселого племени гусаков и гусынь? Не то чтобы я особенно хотел быть президентом, Фрэнк, да и тот кусок, что он ухватил, слишком велик для меня, но я смутно чувствую, как моя совесть упрекает меня за то, что я посвящаю свою жизнь фотографированию этих людей, вместо того, чтобы ограбить их и удрать с деньгами. А вы, Фрэнк, видели когда-нибудь эту «шелковую штучку», которую его превосходительство упаковал и увез с собой?

– Изабеллу Гилберт? – спросил Гудвин, улыбаясь. – Нет, сам никогда не видел. Однако из того, что я о ней слышал, могу заключить, что эта женщина не остановится ни перед чем для достижения своей цели. Смотрите не влюбитесь, Билли! Иногда я начинаю бояться, не течет ли в ваших жилах горячая ирландская кровь.

– Я тоже никогда не видел ее, – продолжал Кио, – но говорят, что по сравнению с ней все великие женщины из мифологии, скульптуры и литературы – не более чем лубочные картинки. Говорят, ей достаточно бросить на мужчину один лишь только взгляд, как он тут же превращается во влюбленную обезьяну и лезет на пальму, чтобы сорвать для нее кокосовый орех. Ну вот хотя бы этот президент – скачет себе сейчас на славном муле посреди цветов и пения птиц, и в одной руке у него бог знает сколько сотен тысяч долларов, а в другой – эта шелковая сирена. А Билли Кио – здесь, потому как он, чтобы честно зарабатывать на жизнь, добровольно обрек себя на такое малоприбыльное ремесло, как печатание на металлических пластинах фотографий этих туземных приматов. Как несправедливо устроен мир!

– Не грустите, – сказал Гудвин. – Не годится лисе, хотя бы даже и небогатой, завидовать гусю. Может и очаровательная мисс Гилберт полюбит вас с вашими фотографическими пластинами, после того как мы отберем у ее царственного спутника все его финансовые средства.

– Это, конечно, не самый худший для нее вариант, – задумчиво произнес Кио, – но только нет, не она меня полюбит: она достойна украшать не галерею фотоснимков, но галерею богов. Она – удивительная, необыкновенная женщина! Этому президенту просто повезло! Но я слышу, как Клэнси ругается там, в комнате, что ему, мол, приходится одному делать всю работу.

И Кио скрылся в доме, весело насвистывая какой-то им же самим сочиненный мотив, и это давало все основания полагать, что недавний инцидент с тяжелым вздохом по поводу сомнительного счастья беглого президента был уже полностью исчерпан.

Гудвин свернул с главной улицы на значительно более узкую боковую, пересекавшую ее под прямым углом. Эти боковые улочки были покрыты густой, роскошной травой, высоту которой полицейские при помощи своих мачете поддерживали в таких пределах, чтобы сквозь нее можно было хоть как-то пройти. Вымощенные камнем тротуары, чуть более локтя в ширину, тянулись вдоль убогих и однообразных глинобитных домиков. На окраинах поселка эти улочки и вовсе сходили на нет – там начинались беспорядочно разбросанные трущобы: крытые пальмовыми листьями лачуги карибов[19]19
  Карибы – группа индейских народов в Южной Америке.


[Закрыть]
и тех из местных, кто победнее. Кое-где среди лачуг можно было видеть жалкую хижину какого-нибудь дяди Тома, приехавшего с Ямайки или с островов Вест-Индии. Несколько зданий задирали свои головы над уровнем красных черепичных крыш обычных одноэтажных домов: башня здания тюрьмы, гостиница де лос Экстранхерос[20]20
  de los Extranjeros (исп.) – для иностранцев.


[Закрыть]
, резиденция агента фруктовой компании «Везувий», дом и магазин Бернарда Браннигана, развалины кафедрального собора, где, говорят, однажды бывал сам Колумб, а самым внушительным зданием из всех был, конечно, замок Каса Морена[21]21
  Casa Morena – смуглый замок (исп.).


[Закрыть]
– летний «Белый дом» президента Анчурии. На шедшей параллельно берегу моря главной улице Коралио – местном Бродвее – находились самые большие магазины, здание государственной администрации, почта, военная казарма, магазинчики, торгующие ромом, и рынок.

По дороге Гудвин миновал дом Бернарда Браннигана. Это было современное деревянное здание в два этажа. На первом этаже помещался магазин, на втором – жилые комнаты. Широкий затененный балкон окружал весь второй этаж дома. Прелестная жизнерадостная девушка в красивом белом платье перегнулась через перила и улыбнулась Гудвину. Цвет лица ее был не темнее, чем у многих севильских аристократок, и вся она искрилась и сияла, как тропическая луна.

– Добрый вечер, мисс Паула, – сказал Гудвин со своей лучезарной улыбкой, снимая шляпу. Он, как правило, со всеми здоровался одинаково – и с мужчинами, и с женщинами. Абсолютно всем в Коралио нравилось вежливое приветствие этого рослого американца.

– Нет ли каких-нибудь новостей, мистер Гудвин? И, пожалуйста, не говорите, что нет. Не правда ли, сегодня тепло? Я чувствую себя как Марианна[22]22
  Героиня пьесы Уильяма Шекспира «Мера за меру».


[Закрыть]
на этой своей ферме, окруженной рвом, – или это было ранчо? Сегодня довольно жарко.

– Нет, полагаю, никаких особенных новостей нет, – сказал Гудвин, хитро поглядывая на девушку, – кроме того, что мой старый добрый Гедди с каждым днем становится все более раздражительным и сердитым. Если в ближайшее время не произойдет чего-нибудь, что успокоит его душу, я, пожалуй, перестану заходить к нему, чтобы выкурить сигару на задней веранде консульства, – а ведь в городе нет другого такого прохладного места.

– Он совсем не сердитый, – с жаром начала Паула Бранниган, – когда он…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю