Текст книги "Виргинцы (книга 1)"

Автор книги: Уильям Теккерей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 35 страниц)

Дама, которая в настоящее время пользуется большим доверием его величества, весьма расположена к вашему мальчику и не преминет обратить на него милостивое внимание нашего государя. Его высочеству герцогу он уже был представлен. Если уж ему суждено жить в Америке, то почему бы мистеру Эсмонду-Уорингтону не возвратиться туда губернатором Виргинии и с титулом? Надеюсь, что так оно и будет.

А пока я должна быть с вами откровенной и сообщить, что он, боюсь, связал себя очень глупым обещанием жениться. Брак со старухой даже ради ее денег – глупость едва ли простительная, игра ne valant queres la chandelle {Не стоящая свеч (франц.).}, как не раз заверял меня господин Бернштейн, пока еще был жив, и я верю ему, бедняге! Но жениться на старухе без денег только потому, что ты дал слово, – это, на мой взгляд, безумие, на которое способны только желторотые юнцы, и, боюсь, мистер Уорингтон входит в их число. Не знаю, каким образом и ради чего, но моя племянница Мария Эсмонд escamote {Заполучила (франц.).} у Гарри обещание. Он ничего не знает о ее antecedens {Прошлом (франц.).}, но мне известно все. За последние двадцать лет она пыталась поймать в мужья двадцать человек. Мне все равно, как она выманила у него обещание, но стыд и позор, что женщина сорока с лишком лет играет на чести мальчика и отказывается вернуть ему слово. Она совсем не такая, какой представляется. Ни один лошадиный барышник (так он говорит) его не проведет... но вот женщина!

Я сообщаю вам эту неприятную новость не просто так. Быть может, вы решите приехать в Англию, но я бы на вашем месте была очень осторожной, а главное, очень мягкой, – попытка обуздать его строгостью только раздражит его пылкий нрав. Боюсь, что имение ваше – майорат, и угроза лишить его наследства Марию не испугает. Иначе при ее корыстолюбии она (хотя такой красавчик и очень ей по вкусу) и слышать о нем не захотела бы, окажись он бедняком. Я сделала все, что могла, и даже больше, чем допустимо, лишь бы расстроить этот брак. А что именно, я предпочту не доверять бумаге, но ради Генри Эсмонда я остаюсь искренним другом его внука и, сударыня,

вашей преданной сестрой. Беатрисой, баронессой де Бернштейн.

Миссис Эсмонд-Уорингтон. Каслвуд. Виргиния".

На обороте этого письма почерком госпожи Эсмонд написано:

"Письмо моей сестры Бернштейн, полученное вместе с письмом Генри 24 декабря, по получении какового было решено, что мой сын должен немедля возвратиться домой".

^TГлава XLII^U

Fortunatus nimium {Чрезмерно богатый (лат.).}

Хотя Гарри Уорингтон был исполнен решимости сдержать злополучное обещание, которое вырвала у него кузина, мы льстим себя надеждой, что благосклонный читатель не составит о нем совсем уж дурного мнения, вообразив, будто молодой человек радовался этой помолвке и не расторгнул бы ее с восторгом, если бы мог. Весьма вероятно, что и беднягу Уилла он проучил не без задней мысли, рассуждая примерно так: "Семья теперь, конечно, со мной рассорится. В этой ссоре Мария, возможно, станет на сторону брата. Я, разумеется, откажусь принести извинения или как-либо иначе загладить случившееся. Тогда Уилл, пожалуй, пошлет мне вызов, а ведь он мне не противник. Вражда ожесточится, наша помолвка будет расторгнута, и я вновь стану свободным человеком".

Вот так наш простодушный Гарри заложил свою мину и поджег фитиль. Однако вскоре выяснилось, что взрыв никакого вреда не причинил, если не считать того, что Уильям Эсмонд неделю ходил с распухшим носом и синяком под глазом. Вызова своему кузену Гарри Уорингтону он не послал, а потому не убил Гарри и не был им убит. Уилл полетел на пол и поднялся с пола. Да и сколько людей поступило бы иначе, будь у них возможность свести счеты втихомолку, так, чтобы не посвящать в это посторонних? Мария отнюдь не встала в ссоре на сторону семьи, а высказалась в пользу своего кузена, как, впрочем, и граф, когда он узнал об этой стычке. Драку начал Уилл, сказал лорд Каслвуд. Это подтверждает капеллан, да и Уилл не первый и не десятый раз, напившись, затевает ссору. Мистер Уорингтон только ответил подобающим образом на оскорбление, и извиняться должен не он, а Уилл.

Гарри заявил, что не примет извинений до тех пор, пока ему не будет возвращена его лошадь или не будет уплачено пари. Про то, как в конце концов разрешился вопрос о пари, в бумагах, которые были в распоряжении автора настоящей хроники, не говорилось ничего, но известно одно: кузены после этого встречались в домах общих знакомых неоднократно и без членовредительства.

Вначале старший брат Марии был очень не прочь, чтобы его сестра, остававшаяся незамужней столько лет, в течение которых грязь и репьи, прорехи и пятна, естественно, все больше лишали ее одежды былой белизны, вступила наконец в брак, каким бы ни был жених. А если он окажется джентльменом из Виргинии – тем лучше. Она удалится в его лесной вигвам – и конец всем заботам. Согласно с естественным ходом вещей Гарри переживет свою далеко не молодую невесту и после ее кончины утешится или нет – это уж как он пожелает.

Но, приехав в Лондон и побеседовав с тетушкой Бернштейн, его сиятельство переменил мнение и даже попробовал отговорить Марию от брака, испытывая жалость к юноше, который обречен влачить горестную жизнь из-за глупого обещания, данного в двадцать один год.

Горестную! Но почему? Мария отказывалась понять, почему его жизнь должна стать горестной. Жалость, как бы не так! Что-то в Каслвуде его сиятельство жалость не мучила. Попросту ее братец добывал у тетушки Бернштейн, и тетушка Бернштейн обещала ему кругленькую сумму, если этот брак не состоится. О, она прекрасно понимает милорда, но мистер Уорингтон человек чести, и она ему верит. Засим милорд удаляется в кофейню Уайта или в какое-либо еще из своих излюбленных заведений. Возможно, его сестра слишком точно угадала, о чем беседовала с ним госпожа Бернштейн.

"Итак, – размышляет он, – моя добродетель привела лишь к тому, что юный могок станет добычей других, и я щадил его совершенно напрасно. "Quem Deus vult..." {Начало латинской поговорки: "Кого бог хочет погубить, у того он отнимает разум".}, как там выражался школьный учитель? Не я, так еще кто-нибудь, это ясно, как божий день. Мой брат уже заполучил кусок, милая сестрица намерена проглотить его целиком. А я-то, я-то оберегал у себя в доме его юность и простодушие, играл по маленькой и разыгрывал из себя его ментора и опекуна. Глупец! Я лишь откармливал гуся, чтобы ели его другие! Не так уж много творил я добрых дел на своем веку, и вот – доброе дело, но кому от него польза? Другим! Вот, говорят, раскаяние. Да клянусь всеми огнями и фуриями, я раскаиваюсь только в том, что мог бы сделать и не сделал! Зачем я пощадил Лукрецию? Она только возненавидела меня, а ее муж все равно изведал уготованную ему судьбу. Зачем я отпустил этого мальчика? Чтобы его общипали Марч и прочие, которым это и не нужно вовсе! И это у меня скверная репутация! Это на меня кивают люди и называют распутным лордом! Это со мной умоляют матери своих сыновей не водить знакомства! Pardieu {Черт побери (франц.).}, я ничем не хуже моих ближних, только везет мне меньше, и величайший мой враг – моя же собственная слабость!" Автор этой хроники, приводя тут в виде связной речи то, что граф лишь думал, бесспорно, мог истощить свой кредит у терпеливого читателя, и тому дано полное право не платить доверчивостью по этому чеку. Но разве Тит Ливий с Фукидидом и десяток других историков не влагали в уста своих героев речи, которые, как нам прекрасно известно, те и не думали произносить? Так насколько больше оснований имеем мы, досконально зная характер милорда Каслвуда, рассказывать о мыслях, мелькавших в его мозгу, и запечатлеть их на бумаге! Как? Целая стая волков готова наброситься на ягненка и пообедать им, а голодный матерый охотник будет стоять в стороне и не поживится хотя бы котлеткой? Кого не привела в восторг благородная речь лорда Клайва, которому после его возвращения из Индии поставили в вину несколько вольное обращение с джегирами, лакхами, золотыми мугурами, алмазами, жемчугами и прочим? "Честное слово! – воскликнул герой Плесси. – Когда я вспоминаю, какие у меня были возможности, я не могу понять, почему я взял так мало!"

Чувствительным натурам всегда бывает неприятно рассказывать неблаговидные истории о джентльмене, и делаешь это лишь по принуждению. Вот почему, хотя еще до того, как была написана первая страница этой хроники, я знал, что представлял собой лорд Каслвуд и какого мнения придерживались о нем его современники, я умалчивал о весьма многом и лишь давал понять доверчивому читателю, что этот аристократ не заслуживает наших симпатий. Бесспорно, лорд Марч и другие джентльмены, на которых он сетовал, с такой же легкостью побились бы об заклад с мистером Уорингтонрм на его последний шиллинг и забрали бы этот шиллинг, с какой обглодали бы косточку цыпленка. Да, они использовали бы каждое преимущество, которое давало бы более тонкое знание игры или конфиденциальные сведения о лошадях на скачках. Но ведь так поступают все джентльмены. Зато, играя, они не передергивали, а проигрывая, платили проигрыш.

Госпоже Бернштейн очень не хотелось рассказывать своему виргинскому племяннику подробности, которые не делали чести его родне. Ее даже тронуло то, как граф щадил Гарри, пека юноша гостил в замке, и она была весьма довольна его сиятельством, столь скрупулезно исполнившим ее желания в этом отношении. Однако, когда она разговаривала со своим племянником Каслвудом о намерениях Марии касательно Гарри, граф высказал свое мнение с обычным цинизмом, назвал себя дураком за то, что щадил мальчишку, которого, щади не щади, все равно от разорения не убережешь, напомнил о неоспоримой расточительности юного виргинца, о его приятелях-мотах, о его ночах за карточным столом, о его поездках в Ньюмаркет и осведомился, почему он один не должен ничем попользоваться. Тщетно госпожа Бернштейн говорила о бедности Гарри. Вздор! Ведь он же наследник княжеского имения, которое по праву должно было бы принадлежать ему, Каслвуду, и могло бы поправить дела их разоренной семьи. (По правде говоря, госпоже Бернштейн виргинские владения мистера Уорингтона представлялись куда более обширными, чем они были на самом деле.) Да разве в городе нет ростовщиков, которые будут рады одолжить ему любые суммы под его наследство? Это Каслвуд знал по собственному печальному опыту: он воспользовался их услугами при жизни отца, и проклятая шайка пожирала две трети его жалких доходов. Он говорил с такой беспощадной откровенностью и злобой, что госпожа Бернштейн испугалась за своего любимца и решила предупредить его при первом удобном случае.

В тот же вечер она села писать письмо мистеру Уорингтону, но всю свою жизнь она плохо владела пером и не любила брать его в руки. "Какой толк писать плохо, – говаривала она, – когда столько умных людей делает это хорошо? Но даже в этом случае лучше не писать вовсе". А потому она послала лакея на квартиру Гарри с приглашением выпить у нее чашку чая на следующий день, предполагая тогда же предостеречь его.

Однако наутро она прихворнула и, когда мистер Гарри явился, не смогла его принять. Она провела в затворничестве два дня, а на третий был большой прием. На четвертый же мистер Гарри, в свою очередь, оказался занят. В вихре лондонской жизни какой человек успевает повидать соседа, брат – сестру, школьный товарищ – школьного товарища? И прошло много дней, прежде чем тетушка мистера Уорингтона смогла потолковать с ним по душам, как ей этого хотелось.

Сперва она мягко попеняла ему за расточительность и проказы (хотя на самом деле они казались ей очаровательными), а он ответил, что молодым людям положено перебеситься, и к тому же с большинством своих нынешних приятелей он познакомился, когда сопровождал тетушку, как подобает почтительному племяннику. Затем она после некоторого вступления принялась предостерегать его против его кузена, лорда Каслвуда, а он засмеялся горьким смехом и сказал, что благожелательный свет уже достаточно нарассказал ему про лорда Каслвуда.

– Советовать "не садись играть с ним", когда речь идет о человеке с положением его сиятельства, да и вообще о любом джентльмене, очень неприятно, – продолжала баронесса, – и все же...

– Договаривайте, договаривайте, тетушка! – воскликнул Гарри, и с губ его сорвалось не слишком вежливое словцо.

– Так ты уже играл со своим кузеном? – осведомилась у молодого человека его искушенная в делах света покровительница.

– И проигрывал, и выигрывал, сударыня, – решительно ответил Гарри. – Не мне об этом говорить. Когда мы в Виргинии померимся силами с соседом за бутылкой, колодой карт или на зеленой лужайке, мы не спешим домой рассказывать об этом нашим маменькам. Простите, тетушка, я не это хотел сказать, – и, покраснев до ушей, юноша поспешил поцеловать старую даму. В новом расшитом золотом бархатном костюме, с пышным кружевным жабо, которое очень шло к его свежему лицу и белокурым волосам, он выглядел очень мужественным и красивым. Покидая тетушкин дом, он, как всегда, не поскупился на чаевые ее слугам, толпой высыпавшим в переднюю. День выдался холодный и дождливый, и потому наш юный джентльмен, сберегая белые шелковые чулки, прибыл в портшезе.

– К Уайту! – приказал он, а носильщики рысцой поспешили к заведению, где он проводил теперь почти все свое время.

Наши виргинские друзья вряд ли одобрили бы усердие, с каким он посещал этот приют веселого безделья, но надо отдать должное мистеру Уорингтону: раз начав игру, он сражался как герой. Удача не приводила его в лихорадочное возбуждение, и он сохранял полное хладнокровие, когда ему не везло. Фортуна заведомо склонна изменять игрокам, но сколько людей изменяют Фортуне? В страхе бегут от ее улыбки и покидают ее, хотя она, возможно, и сохранила бы им верность, если бы не их собственное малодушие.

– Черт возьми, мистер Уорингтон! – воскликнул мистер Селвин одобрительно, что с ним бывало очень редко. – Вы заслуживаете выигрыша! Вы смотрите на свою удачу, как истинный джентльмен, и пока она ворожит вам, вы отменно с ней учтивы. Si celares quatit pennas... {Если же быстрыми взмахнет крылами... (лат.).} вы ведь знаете остальное? Ах, нет? Ну, потеря невелика... Вы потребуете карету ее милости и отвесите ей любезный поклон на прощание. А посмотрите, как лорд Каслвуд отдает стаканчик. Кто еще стал бы так сыпать проклятиями, проиграв пять-шесть золотых? Нет, Фортуна поистине непотребная тварь, если собирается расточать свои милости такой скаредной каналье!

– В нашей семье нет каналий, сэр, – замечает мистер Уорингтон. – А милорд Каслвуд принадлежит к ней.

– Я забыл, совсем забыл. Прошу извинить мепя. И поздравляю вас со столь лестным родством, как милорд и мистер Уилл Эсмонд, его братец, – говорит сосед Гарри, беря стаканчик. – Кидаю пять! Одно очко и два! Мое обычное везенье. Virtute mea me involvo {Я облекусь моею добродетелью (лат.).}. – И он уныло откидывается на спинку кресла.

В этот ли раз мистер Гарри выиграл пятнадцать раз подряд, о чем упоминается в одном из тех писем мистера Уолпола, которые не попали в руки его нынешнего ученого издателя, мне неизвестно, но, во всяком случае, в первые пять-шесть вечеров, которые Гарри провел у Уайта, ему непрерывно везло, и он более чем оправдал свою репутацию Счастливчика. Пятьсот фунтов, забранные из отцовского наследства, умножились в тысячи. Он пополнил свой гардероб, купил великолепных лошадей, давал пышные приемы, делал дорогие подарки, – словом, жил на такую ногу, словно был богаче сэра Джеймса Лоутера и его светлости герцога Бедфордского, и все же пять тысяч фунтов как будто нисколько не убывали. Не удивительно, что он давал, когда давать было так легко, не удивительно, что он был щедр, чувствуя в своем кармане кошелек Фортунатуса. Я говорю "не удивительно", потому что такова была его натура. Другие Фортунаты затягивают завязки своего неистощимого кошеля как можно туже, пьют жидкое пиво и отходят ко сну при свете сального огарка.

Пока удача продолжала улыбаться мистеру Гарри, он не нашел ничего лучше, как узнать у леди Марии, сколько она должна, и уплатил все ее долги до последнего шиллинга. Ее мачехе и сводной сестре, которые терпеть ее не могли, он преподносил великолепные подарки.

– Может быть, тебе стоит постараться и поскорее угодить в тюрьму за долги, а, Уилл? – насмешливо спросил милорд у брата. – Хоть ты и надул его с лошадкой, могок, без сомнения, поторопится тебя выкупить.

И тут мистер Уилл ощутил глубокое раскаяние, – правда, не совсем такое, какое заставило Блудного Сына пасть на колени.

– Черт побери! – простонал он. – Только подумать, что я дал ему вырваться за какие-то жалкие сорок фунтов! Да у него тысячу можно было выдоить, не меньше!

Что до Марии, то эта чистая душа с благодарностью приняла все дары, которые послала ей добрая судьба, и была готова принять их сколько угодно еще. Расплатившись с многочисленными модистками, торговцами и поставщиками, она тут же вновь начала брать в долг. Миссис Бетти, камеристка ее сиятельства, сообщила владельцам модных лавок, что ее госпожа вступает в брак со сказочно богатым молодым джентльменом, а потому они могут открыть миледи неограниченный кредит. Такую историю они слышали уже не в первый раз и, возможно, не слишком ей поверили, но ведь их счета были оплачены! Миледи не помнила зла и милостиво сделала новые заказы даже миссис Пинкотт из Кенсингтона, а когда она объездила магазин шелковых тканей, галантерейную лавку и ювелира и в карете с ней, кроме камеристки, сидел и мистер Уорингтон, указанные торговцы решили, что судьба и правда ей улыбнулась и она прибрала к рукам Счастливчика, хотя, возможно, их несколько удивил вкус жениха, избравшего столь пожилую красавицу. Мистер Блеск с Тэвисток-стрит близ Ковент-Гардена взял на себя смелость лично доставить на квартиру мистера Уорингтона на Бонд-стрит жемчужное ожерелье и золотой игольник, которые тот накануне купил в обществе леди Марии, и спросил, должен ли он, Блеск, оставить их у его чести или послать ее сиятельству с поклоном от его чести. Гарри добавил к ожерелью и игольнику еще кольцо из образчиков, случайно захваченных ювелиром с собой, небрежно распорядился, чтобы счет был прислан ему, и величественно отослал мистера Блеска, который не замедлил удалиться, отвешивая почтительные поклоны не только его чести, но и Гамбо.

Однако и это еще не было концом. Мистер Блеск так угодил юноше, что не прошло и двух-трех дней, как тот подкатил в своем фаэтоне к лавке почтенного ювелира и купил две безделушки для двух молодых барышень, чьих родителей, которые были к нему очень добры, он искренне любил и почитал. "Ах, почему, думал он, – нет у меня ума и поэтического дара, как у моего бедного Джорджа! Тогда бы к этим подаркам я приложил хорошенькие стишки в честь Тео и Этти. Если бы желание и искренняя привязанность могли превратить меня в поэта, то я, конечно, начал бы рифмовать с большой легкостью".

Но поскольку этого не произошло, он призвал на помощь преподобного Сэмпсона и состряпал препроводительную записку вместе с ним.

^TГлава XLIII,^U

в которой Гарри возносится очень высоко

Итак, мистер Гарри Уорингтон из Виргинии проживал на Бонд-стрит (Лондон, Англия), ни в чем себе не отказывал и распивал лучшие тамошние вина корзину за корзиной. Его титул "Счастливчик" был всеми признан. Свет раскрыл объятия молодому человеку – богатому, красивому, удачливому. И, дорогие мои братья, не следует нам слишком уж громко сетовать на эгоизм света, который ласков с молодыми, красивыми и удачливыми, но хмурится на вас и на меня, кто (предположим это для доказательства нашей мысли) стар, безобразен и самый большой неудачник под солнцем. Если у меня есть право выбирать знакомых и ну, например, в клубе – предпочитать общество остроумного, красивого, хорошо одетого молодого человека с изящными манерами, который меня забавляет, обществу неряшливого, неумытого, мизантропического брюзги или пустоголового болтливого хлыща, то неужели такого права нет у света, то есть у многократно умноженных вас и меня? Гарри пользовался общими симпатиями, потому что он был симпатичен, потому что он был богат, красив, добродушен, благовоспитан, храбр и происходил из хорошей семьи; потому что с веселыми кутилами он пел забористые песни и пил равно забористое вино; потому что с заядлыми охотниками он готов был стрелять и травить любую дичь; потому что с дамами он держался скромно и робко, вспыхивая застенчивым румянцем, а это всегда делает юношу интересным; потому что с людьми более низкого положения он неизменно бывал щедр и старался не доставлять им лишних затруднений. О, разумеется, наш виргинец был очень горд, надменен и величествен, но в те времена, когда различия сословий еще сохраняли полную силу, надменность и холодность с низшими не ставилась джентльмену в упрек. Вспомните, что в те дни государственный секретарь всегда преклонял колени, входя утром к королю с депешами, а помощник государственного секретаря не осмеливался сесть в присутствии своего начальника. Будь я государственным секретарем (а со времен Аддисона среди литераторов это случалось), мне вовсе не понравилось бы падать на колени всякий раз, когда я являлся бы с депешами на аудиенцию. А будь я помощником государственного секретаря, мне вряд ли было бы приятно стоять, пока достопочтенный Бенджамин или достопочтенный сэр Эдвард проглядывают бумаги. Но есть modus in rebus {Мера всему (лат.).}, и всему есть границы: сам я не испытываю особого удовольствия, когда Боб Хроникер, пописывающий лишь при содействии полицейских Икса и Игрека, или Том Помоинг, главный поставщик сплетен для "Хлевских новостей", обходятся со мной как с собратом-литератором, хлопают меня по спине и называют по имени или "стариной".

Все удовольствия, какие только предоставляла столица в зимний сезон 1756/57 года, мистер Уорингтон мог вкушать невозбранно. В моде были оперы, доставлявшие ему лишь умеренное наслаждение. (Эти итальянские оперы служили излюбленной мишенью сатирикам, их объявляли нелепыми, папистскими, бабскими, бессмысленными, а публика тем не менее валила на них валом.) Гостеприимно распахивали свои двери театры – в одном играл Гаррик и миссис Причард, в другом блистала миссис Клайв. В собрания на маскарады и ридотто съезжался весь высший свет, знатные дамы и господа устраивали ассамблеи и званые вечера, которые, впрочем, начинались и кончались картами, но мистер Уорингтон предпочитал им игру у Уайта, потому что игра за клубными столами велась честнее, а ставки были выше,

В один прекрасный день его родич лорд Каслвуд отвез Гарри во дворец и представил его величеству, прибывшему в столицу из Кенсингтона. Но всемилостивейший монарх то ли был недоволен тем, кто представил Гарри, то ли пребывал в дурном настроении по другим причинам. Во всяком случае, король сказал только:

– А! Слышал о вас от леди Ярмут. Лорд Каслвуд (тут он посмотрел на графа и заговорил по-немецки) должен сказать ему, что он слишком много играет. – И с этими словами Защитник Веры повернулся к ним августейшей спиной.

Лорд Каслвуд попятился, напуганный холодностью своего государя.

– Что он сказал? – осведомился Гарри.

– Его величество считает, что ставки у Уайта слишком высоки, и недоволен, – шепнул граф.

– Если мы ему не правимся, так не надо больше здесь бывать, – спокойно заметил Гарри. – Я как-то никогда не считал этого немца истинным королем Англии.

– Тшш! Ради всего святого придержите свой проклятый колониальный язык! – воскликнул милорд. – Здесь и у стен есть уши.

– Ну и что? – спросил Гарри. – Только поглядите на этих людишек! Забавно, черт побери. Минуту назад они все жали мне руку, отвешивали поклоны, сыпали комплиментами, а сейчас шарахаются от меня, как от чумы.

– Дай-ка пожать твою руку, племянник, – сказал широколицый, широкоплечий джентльмен в обшитом красным галуном кафтане и в пышном старинном парике. – Я слышал, что ты говорил. У меня ведь, как и у стен, есть уши. Ну, если другие люди не желают тебе кланяться, дай-ка пожать твою руку. – И незнакомый джентльмен схватил руку Гарри загорелой лапищей. Глаза и нос у тебя совсем как у покойного брата. Только, как погляжу, вы на вашем острове растете худыми и поджарыми. Я твой дядя, мой мальчик. Сэр Майлз Уорингтон. Милорд меня знает.

Лицо милорда выразило испуг и как-то все пожелтело.

– Да, милый Гарри. Это ваш дядя по отцу сэр Майлз Уорингтон.

– Мог бы навестить нас в Норфолке, чем болтаться в Танбридже и валять дурака, э, мистер Уорингтон? Или ты называешь себя мистером Эсмондом? говорил баронет. – Старушка ведь называет себя госпожой Эсмонд, верно?

– Моя мать не стыдится имени своего отца, как и я, дядюшка, – гордо ответствовал мистер Гарри.

– Хорошо сказано, мой мальчик. Приходи-ка съесть кусочек жареной баранины у леди Уорингтои на Хилл-стрит в три часа... то есть если можешь обойтись разок без своих подвигов у Уайта. Милорд Каслвуд, не делайте таких испуганных глаз! Я не сплетник.

– Я... я не сомневаюсь, что сэр Майлз Уорингтон всегда поступает как джентльмен! – ответил милорд в большом смущении.

– Вот именно, – проворчал баронет, поворачиваясь на каблуках. – Ну, молодой человек, ровно в три, и помни – хорошее баранье жаркое никого не ждет. Ну, вылитый отец! Господи помилуй, как мы с ним тузили друг друга! Он был поменьше меня, ну и, конечно, помоложе, а верх надо мной брал не раз и не два. Только как будто угодил под башмак, когда женился, и госпожа Эсмонд хорошо его вышколила у себя на острове. Ведь Виргиния – остров? Разве она не остров?

Гарри засмеялся и ответил:

– Нет.

На что баронет заявил добродушно:

– Ну, остров, не остров, а ты приходи и потолкуй об этом с леди Уорингтон. Уж она-то знает, что остров, а что нет.

– Дорогой мистер Уорингтон, – сказал милорд умоляюще, едва баронет отошел. – Мне незачем объяснять вам, что в столице у каждого человека есть враги, а сплетников и клеветников тут еще больше. Я никогда ничего не говорил вам про сэра Майлза Уорингтона именно потому, что знаком с ним и между нами произошло некоторое недоразумение. Если он позволит себе какие-нибудь нелестные замечания по моему адресу, выслушивайте их cum grano {Начало латинской поговорки: "Cum grano salis" (букв.: "с крупицей соли"), "с сомнением".} и помните, что они исходят от врага.

Затем лорд Каслвуд и Гарри покинули королевские апартаменты и вышли на Сент-Джеймс-стрит. Явившись к Уайту, последний обнаружил, что новости о холодном приеме, оказанном ему при дворе, его опередили. Король повернулся спиной к Гарри. Король недоволен его фавором у фаворитки. Гарри au mieux с леди Ярмут. Десяток джентльменов поспешили поздравить его с новым завоеванием. К полуночи эта победа уже твердо значилась на счету Счастливчика.

Сэр Майлз сообщил об этом своей супруге и Гарри, когда молодой человек в назначенный час явился к обеду, и принялся подшучивать над ним на свой простой деревенский манер. Леди Уорингтон держалась сначала с ледяным величием, но когда они познакомились поближе, объяснила ему, что в свете о нем рассказывают ужасные вещи, а потому она и приняла его столь холодно. Юные девицы, дочери сэра Майлза, встретили молодого виргинца чопорными реверансами, проронили только "как поживаете, кузен?" и "нет, благодарю вас, кузен" и точно так же простились с ним. За столом сидел под надзором гувернера и юный наследник баронета. Когда дамы удалились, мальчик, получив из рук папеньки свой стаканчик портвейна, дал волю невинному детскому любопытству и засыпал кузена вопросами. Под конец простодушный ребенок вперил взгляд в лицо Гарри и спросил:

– А вы очень дурной человек, кузен Гарри? Вы не похожи на дурных людей.

– Мистер Майлз! Мистер Майлз! – укоризненно воскликнул гувернер, покраснев до ушей.

– Но ведь вы сами говорили, что он дурной человек! – воскликнул мальчик.

– Мы все жалкие грешники, Майли, – объясняет папенька. – Разве ты не слышал, как священник говорит про это каждое воскресенье?

– Да, но не такие дурные, как кузен Гарри. Это правда, кузен, что вы играете в карты и кости, пьете всю ночь напролет с дурными друзьями и бываете у дурных женщин? Вы же сами так говорили, мистер Уокер! И мама говорила, что леди Ярмут – дурная женщина,

– А ты негодный болтунишка! – восклицает папенька. – Моя жена, племянник Гарри, якобитка до мозга костей, но из-за этого ты о ней хуже думать не будешь. Уведите Майлза к его сестрам, мистер Уокер, а Тошпем отправится с тобой в парк, чтобы ты покатался на пони, мой мальчик.

Упоминание о пони утешило маленького Майлза, который, едва отец велел ему идти к сестрам, заплакал горькими слезами и, всхлипывая, повторял, что хочет остаться со своим дурным кузеном.

– Ну, племянничек, создали они тебе репутацию! – заметил простецкий баронет. – Моя жена, видишь ли, в последние годы, после смерти нашего бедного старшего сына, пристрастилась к... э... к Тотнем-Корт-роуд и к проповедям мистера Уитфилда, и к нам вхож некий Уорд, приятель мистера Уокера, который нарассказал всяких историй про тебя и твоего брата – как вы вели себя дома.

– Обо мне пусть говорит что хочет, сэр Майлз! – вскричал Гарри, разгоряченный портвейном. – Но я все кости переломаю тому, кто хоть слово посмеет сказать против моего брата! Да этот негодяй недостоин был бы башмаки чистить Джорджу! И если я узнаю, что он тут повторяет то, что посмел сказать у нас дома в Виргинии, не миновать ему еще одной трепки.

– А ты, как погляжу, умеешь постоять за друзей, племянник Гарри, сказал баронет. – Налей-ка себе еще, мой мальчик. Нет, ты совсем не так плох, как тебя малюют. Я так всегда и говорил миледи. Пью за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон! Смотри, чтобы в твоей рюмке ни капли не осталось.

Гарри осушил рюмку до дна, как положено, снова ее налил и провозгласил тост за здоровье леди Уорингтон и маленького Майлза.

– А ведь умри он, ты бы унаследовал четыре тысячи акров в Норфолке, заметил баронет.

– Не дай бог, сэр! У меня и своих акров в Виргинии хватает! – ответил мистер Уорингтон.

Вскоре он удалился в гостиную пить кофе с леди Уорингтон и беседовать с барышнями. Он держался непринужденно, мило и естественно. Одна из них показалась ему похожей на Фанни Маунтин, и он был к ней особенно внимателен. Когда он ушел, все они согласились, что их дурной кузен оказался далеко не так дурен, как они полагали, – во всяком случае, миледи считала, что ей удастся спасти его и наставить на путь истинный. В этот же вечер, когда Гарри был у Уайта, она послала ему душеспасительную книгу с ласковой запиской в надежде, что "Призыв" Лоу может оказаться ему полезен. Засим она и ее дочери отбыли на раут к супруге министра. Однако Гарри по дороге к Уайту завернул на Тэвисток-стрит к своему другу мистеру Блеску и накупил новых безделушек для своих кузин. "От их тетушки в Виргинии", – сказал он. Видите ли, его переполняла доброта – богатство делало его лишь щедрее и великодушнее. Но столь благотворное влияние оказывает оно далеко не на всех. Низкие сердца богатство ожесточает, тех, кто был скареден и угодлив, оно делает скаредными и чванными. Если богам будет угодно испытать меня десятью тысячами годового дохода, я, разумеется, смиренно склонюсь перед их волей, но буду молить их ниспослать мне силы, дабы я выдержал испытание. Девицы на Хилл-стрит очень обрадовались подаркам от виргинской тетушки Уорингтон и отправили ей общее благодарственное письмо, которое немало удивило почтенную даму, получившую его весной, когда она с Маунтин и Фанни приехала в покинутый угрюмый Каслвуд, где снег уже сошел и тысячи персиковых деревьев оделись бело-розовыми цветами.