Текст книги "Божество пустыни"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Но тут солнечный луч отразился от клинка или от наконечника копья, и это сразу привлекло их внимание. За моей спиной послышались торжествующие крики и кровожадные проклятия, но я знал, что худшее впереди. Перед нами были отчаянные люди, а Техути грозила самая большая опасность с тех пор, как ее схватил Шакал.

Резким жестом я заставил своих людей замолчать и отвел их за вершину. Оставил только надежного десятника с двумя воинами, следить за бедуинами. Когда мы ушли с линии горизонта, я позволил людям спешиться, отдохнуть и подготовить оружие к бою.

Сам я снял со спины верблюда свой лук в кожаном чехле и колчан со стрелами. Потом отвел Зараса в сторону. Нашел место на плите известняка и пригласил Зараса сесть рядом.

– Их лошади выбились из сил. Ехать дальше они не могут. Шакал выбрал это место для последней схватки, – начал я и подробно объяснил, что ему делать, если мы хотим невредимой вырвать Техути из когтей Шакала. Закончив, я заставил его повторить указания, чтобы не было никакого недопонимания.

Пока мы разговаривали, я натянул на лук новую тетиву. Потом выбрал из колчана три стрелы, на первый взгляд безупречные. Я провел по ним руками, пытаясь найти даже малейшие изъяны. И, когда они прошли строгий отбор, заткнул их за пояс. Отвергнутые стрелы я оставил в колчане на спине. Маловероятно, что у меня будет возможность выпустить больше одной стрелы, да и той придется стрелять с предельного расстояния. А если представится другой случай, у меня не будет ни одного мгновения, чтобы выбрать стрелу.

– Я готов, Зарас, – сказал я и хлопнул его по плечу. – А ты?

Он вскочил.

– Да, Таита! Я готов умереть за царевну.

Это прозвучало театрально, но его искренность меня тронула. У молодой любви свое особенное великолепие.

– Думаю, и царевна Техути, и я предпочтем, чтобы ты оставался живым, – сухо заметил я и повел его к ждущим воинам.

Пока Зарас отдавал приказы, я отобрал у одного воина нагрудник из шкуры крокодила и бронзовый шлем и надел их, чтобы прикрыть отличающее меня одеяние и развевающиеся волосы. Я не хотел выделяться среди своих людей.

Закончив подготовку, мы снова сели верхом, пересекли вершину хребта и начали спускаться в долину из монолитов; мы гнали верблюдов туда, где нас ждали Шакал и его люди.

Я воспользовался последней возможностью, чтобы надеть на левое предплечье кожаную защиту и тем самым уберечь руку от удара тетивы. Рана, которая у меня уже была, не закрывалась и кровоточила.

Отряд вел Зарас. Наши люди тесной гурьбой двигались в двадцати шагах за ним. Я теперь не ехал впереди рядом с Зарасом.

Неприметный в одолженных доспехах, я ехал во втором ряду крайним слева. Лук я спрятал под попоной верблюда: враг ничего не заметит, пока я его не подниму.

Зарас ехал впереди, где мог привлечь к себе внимание Шакала. Он повернул меч, держа его рукоятью вверх – всеобщий знак перемирия.

Я знал, что Шакал ожидает приглашения к переговорам, ибо мы в тупике. Он не может уйти. Лошади пали, люди измучены. С другой стороны, мы не можем напасть на него, пока он держит нож у горла Техути.

Оставалось надеяться, что Зарас подведет меня на расстояние точного выстрела, не вызвав губительной атаки Шакала. Мы приближались, и я смог внимательнее изучить местность.

Из наблюдений за следом я знал, что разделение отряда и трудные условия пустыни сократили число людей Шакала до пятнадцати. У меня было пятьдесят шесть воинов, включая Зараса, – силы относительно свежие, все в отличной форме. Если дойдет до схватки, исход возможен только один. Они все умрут, но с ними умрет и царевна Техути.

Аль-Хавсави внимательно выбирал свое последнее место стоянки под навесом гигантской глыбы. Скала защищала его с обоих флангов и давала дополнительное преимущество. Крыша из известняка над его позицией мешала использовать даже мой лук. Я не мог поднять стрелу высоко и убить Шакала, потому что стрела ударилась бы в камень над его головой. Придется подойти гораздо ближе и пустить стрелу горизонтально.

Однако красная скала была и стеной тюрьмы Шакала. Она отрезала ему путь к отступлению. Ему придется вести с нами переговоры: его жизнь и жизнь его людей за жизнь моей царевны.

Во главе с Зарасом мы медленно двигались туда, где в тупике ждал Шакал.

Теперь я разглядел, что все лошади арабов пали от жажды и гонки. Арабы расположили туши выгнутым к нам полукругом. За этой жалкой импровизированной оградой лежали уцелевшие. Видны были только их макушки да острия копий и ятаганов, которыми они собирались нас встретить.

Когда мы приблизились, я увидел, что по меньшей мере трое арабов держат луки с наложенными стрелами, готовые выпустить их в нас. Но бедуины плохие лучники. Луки у них слабые, полет стрел вдвое короче, чем у пущенной из моего лука, который сейчас скрывался под попоной моего верблюда.

Теперь все зависело от того, как близко подведет меня Зарас к этому жалкому укреплению. С каждым шагом верблюда расстояние сокращалось.

И вот оно сократилось настолько, что я мог стрелять по арабам, не опасаясь, как бы стрела не попала в крышу. Я облегченно вздохнул. Теперь каждый шаг верблюда улучшал мою позицию.

Ехавший передо мной воин заслонял меня, когда я взял лук. Не глядя вниз, я свободной рукой выбрал стрелу из тех, что торчали у меня за поясом. Я наложил стрелу на тетиву и удерживал ее пальцем левой руки.

Мой верблюд сделал еще пять неторопливых величественных шагов, и тогда посреди укрепления бедуинов встал лицом к нам человек. Он скинул капюшон своего бурнуса, открыл лицо и закричал по-арабски:

– Стойте! Не подходите ближе!

Голос его эхом отразился от скального карниза над ним.

Я сразу узнал чернобородого негодяя, который три дня назад бросил Техути на седло и насмешливо посмотрел на меня из-под руки. И сразу получил подтверждение, когда он крикнул:

– Я аль-Хавсави, военный вождь бедуинов. Все боятся моей мощи.

Он опустил руку и за трупом своей лошади поставил на ноги Техути.

Он держал ее так, чтобы мы могли увидеть и узнать ее лицо. Левой рукой он обхватил и сжимал ее горло; он душил царевну, так что она не могла ни сопротивляться, ни кричать. В его правой руке был обнаженный меч. Тело Техути защищало его, и он смотрел на нас поверх ее плеча.

Аль-Хавсави сорвал с Техути одежды. Я понял, что он хочет унизить ее и показать полноту своей власти над ней. Ее руки и ноги казались хрупкими и детскими по сравнению с его массивной волосатой рукой, сжимавшей ее горло. Кожа нагой царевны сверкала, как перламутровая. Глаза от страха стали такими большими, что словно бы заполнили все лицо.

Зарас соскочил со спины верблюда, по-прежнему держа меч перевернутым, и медленно пошел туда, где аль-Хавсави удерживал Техути. Он поднял забрало шлема, показывая лицо, как это сделал аль-Хавсави.

Когда Техути узнала Зараса, ужас из ее глаз исчез, сменившись ярким блеском храбрости и надежды. Губы ее шевельнулись, как будто она произносила его имя, но из стиснутого горла не вылетело ни звука.

Я гордился ею, как когда-то гордился ее матерью. Но я закрыл сознание от всех отвлекающих мыслей и воспоминаний. Мои глаза измеряли расстояния, а мозг рассчитывал высоту и длину полета стрелы.

Я чувствовал левым плечом легкий ветер, но видел, что там, где стоит аль-Хавсави, его защищает от этого ветра большая глыба песчаника. Только очень опытный стрелок мог бы поручиться, что попадет: сначала боковой ветер, потом неподвижный воздух в нескольких локтях от цели.

Аль-Хавсави разжигал в себе ярость, выкрикивая оскорбления и предупреждая Зараса, чтобы тот не приближался. В правой руке он держал меч, прижимая лезвие к горлу Техути под подбородком.

– Остановись, или я убью эту суку и вырублю ее гнилые яичники, – кричал он Зарасу.

– Никто не должен умереть, – ответил Зарас успокаивающим, умиротворяющим тоном. – Мы можем поговорить.

Он продолжал приближаться к паре. Я заставил верблюда пройти вперед. Зарас выигрывал для меня драгоценное расстояние. Каждый шаг верблюда делал мой выстрел все более грозным.

Но, что еще важнее, Зарас заставил аль-Хавсави чуть повернуться, чтобы смотреть ему в лицо. Теперь это была открытая мишень для моей стрелы.

Нужно было только отвлечь на время внимание Шакала, чтобы я мог выстрелить и стрела долетела до цели.

Не поворачивая головы, я издал крик охотящегося ястреба, когда тот устремляется на добычу. Мой жизненный знак – раненый ястреб. Я в совершенстве подражаю крику птицы. Даже самый опытный сокольничий не отличит моего крика от настоящего. Крик отразился от скалы и усилился, его четко было слышно сквозь брань аль-Хавсави.

Все бедуины страстные любители ястребов; аль-Хавсави узнал этот крик и не смог ему противиться. Он прервал поток грязных оскорблений и посмотрел вверх, туда, как ему казалось, откуда донесся крик. Отвлекся всего на миг, но большего я и не желал.

Я схватил одновременно лук и стрелу, и они соединились, как тела богоподобных любовников. Я натянул тетиву и, когда оперение коснулось губ, пустил стрелу. Я видел, как стрела поднималась, как достигла зенита. Она прошла под карнизом над головой аль-Хавсави, не коснувшись ее, и начала спускаться.

Мне казалось, что она движется величественно и изящно, но я знал, только такой острый глаз, как мой, может увидеть ее полет.

Я увидел, как глаза Шакала повернулись в орбитах. Я знал, что это невозможно, но он, как дикий зверь, почуял летящую к нему стрелу. Голова его слегка дернулась, тело начало поворот. Стрела ударила его в грудь в ладони от середины. Он сдвинулся достаточно, чтобы стрела не попала в сердце.

Тем не менее сила удара отбросили его назад. Он невольно раскинул руки, пытаясь сохранить равновесие, но ноги под ним подогнулись, и он грянулся на пол из песчаника.

Техути вырвалась от него. Я видел, как она изогнула в воздухе тело и приземлилась с ловкостью кошки. Приземлилась на ноги и остановилась, нагая и прекрасная, ошеломленная неожиданным переполохом вокруг нее.

Зарас был готов к крику ястреба – мы договорились заранее. Когда я крикнул, он бросился к Техути.

Стремительно, как охотящийся гепард, он пробежал мимо лежащего Шакала к Техути. Он увидел мою стрелу, торчащую из тела аль-Хавсави, и решил, что я убил его. И оставил его без внимания. Он очутился рядом с Техути раньше, чем кто-либо из бедуинов понял, что происходит. Схватил ее и поставил за собой, закрывая своим телом. Подбросил меч, перевернул, подхватив его за рукоять, и занял оборонительную позицию: ждал нападения арабов.

– Вперед! – крикнул я, посылая людей на помощь паре. – На них, ребята!

Я пустил верблюда в галоп, в то же самое время наложив вторую стрелу. Я видел, как один из арабов остановился и прицелился в Зараса.

Я выстрелил мгновением раньше. Стрела попала арабу в горло, сбив прицел. Стрела полетела в сторону, а сам араб упал на колени, схватившись за древко, торчащее у него из горла; из его раскрытого рта хлынула кровь.

Не испугавшись, один из его товарищей бросился к Зарасу, замахнулся ятаганом и ударил в голову. Зарас отбил удар и, используя инерцию, рассек правую руку противника у локтя. Араб с воплем отскочил, сжимая перерубленную руку. И споткнулся о того, что стоял на коленях с моей стрелой в горле. Вместе они рухнули, помешав товарищам напасть.

Я выпустил третью стрелу и свалил еще одного разбойника-бедуина. Зарас повернул голову и одобрительно улыбнулся мне. Невероятно, но этот молодой дурак наслаждался.

– Немедленно вернись! – крикнул я. – Приведи Техути в безопасность.

Он поднял царевну, как малого ребенка, и перекинул через левое плечо.

– Пусти! – закричала она и принялась лягаться. Не обращая внимания на ее протесты, он побежал навстречу нам.

Аль-Хавсави лежал там, куда его швырнула моя стрела. Все забыли про него и смотрели на нападающих бедуинов. Я виновен не меньше прочих. Я ведь знал, что Шакал сумел увернуться от моего выстрела и, вероятно, еще жив. Но я думал, что по меньшей мере ранил его и что он больше не опасен. Он лежал неподвижно, а его меч лежал под ним.

Чтобы добраться до Техути, Зарасу пришлось пробежать мимо него. Теперь он отступал, снова пятясь к Шакалу. Все его внимание было сосредоточено на угрожавших ему арабах.

Внезапно аль-Хавсави извернулся и сел. В правой руке он держал меч, но у него не было сил встать.

– Осторожней, Зарас! – крикнул я и поискал другую стрелу, но потратил драгоценные мгновения, открывая крышку колчана. – Обернись, Зарас! Берегись Шакала!

Может быть, мой голос заглушал шум битвы, или Зарас не понял, о чем я предупреждаю. Он сделал еще шаг назад – и стал досягаемым для меча аль-Хавсави.

С нечленораздельным отчаянным криком Шакал набросился на него. Ударил он снизу и сзади. Удару не хватило силы, но острие было достаточно отточено, чтобы пробить кожаную юбку и пройти между крепкими молодыми ногами.

Зарас изогнулся и застыл. Меч выпал из его правой руки к ногам. Техути вырвалась и встала на ноги.

– Иди к Таите, – услышал я его полный боли голос. – Я убит. Таита защитит тебя.

Он согнулся и схватился за низ живота, чувствуя глубоко внутри клинок.

Техути пропустила его слова мимо ушей. Она неподвижно стояла рядом с ним. Мне сначала показалось, она не поняла, что произошло, но потом она посмотрела вниз и увидела рукоять меча Шакала, торчащую между ног Зараса, и текущую оттуда кровь.

Зарас опустился на колени. И наклонял голову, пока лбом не коснулся земли.

Лицо Техути перекосилось от ярости, и она закричала аль-Хавсави:

– Ты убил Зараса! Ты убил моего мужчину!

Она подняла меч, который выронил Зарас. И ударила им Шакала с силой, которой никак нельзя было ожидать от ее хрупкого и женственного тела. Острием меча она пробила Шакалу горло.

Его дыхание со свистом вырвалось из перерезанного горла, и он обеими руками схватился за клинок, будто пытаясь помешать ей ударить вновь. С лихорадочной силой Техути вырвала клинок из его горла. Острое, как бритва, лезвие, выскальзывая из пальцев аль-Хавсави, до кости разрезало ему руки.

Техути стояла над ним и била в грудь, снова и снова, между ребрами, в важные части.

Техути миновали мои люди. Они гнали перед собой уцелевших бедуинов, наклонялись с седел, протыкая их длинными копьями.

Я позволил им это. А сам остановил верблюда рядом с Техути и спешился. Обнял ее, прижал к себе и держал, пока она не успокоилась. Потом забрал меч.

– Ты уже много раз убила его, – резко сказал я. – Теперь в нашей помощи нуждается Зарас.

Я знал, что его имя погасит ярость царевны и позволит сосредоточиться.

Я не хотел трогать Зараса, опасаясь пуще разбередить его рану. По моему приказу над местом, где он лежал, построили примитивный навес.

Пока люди занимались этим, я приказал десятнику забрать у мертвых арабов самую чистую не окровавленную одежду и принести мне. С помощью этой одежды я защитил Техути от солнца и взглядов моих людей. Потом я приказал оттащить туши лошадей и тела Шакала и его людей на треть лиги в пустыню, по ветру, и оставить там. Когда я в последний раз видел Шакала, его обнаженное тело, привязанное за лодыжки, волочилось за верблюдом, колотясь головой о каменную землю. Руки волочились за головой и взмахивали, словно прощаясь.

Я прихватил с собой медицинскую сумку и небольшой запас трав и лекарств. Они всегда со мной, как рука или нога. Но, даже еще не осмотрев Зараса, я понял, что этих средств совершенно недостаточно.

Не было у меня и обученного помощника. Окружавшие меня воины отлично умели отнимать у человека жизнь, но были совершенно невежественны в том, что касалось ее спасения и поддержания.

Я мог рассчитывать только на Техути. Она помогала мне заботиться о раненых лошадях и других домашних животных. Но я все еще видел в ней ребенка. Я не хотел, чтобы она видела, как умирает Зарас, что ему, очевидно, предстояло. Мне нужно было сделать выбор.

– Тебе придется помочь мне заботиться о нем, царевна, – сказал я, пока готовил настойку красного степного цветка, достаточно сильную, чтобы свалить быка.

– Да, – спокойно ответила она, но с такой сосредоточенностью, что я сразу вспомнил о ее матери. – Просто скажи, что надо сделать, и я сделаю.

– Прежде всего убедись, что он выпьет все это.

Я передал ей медную чашку, до краев наполненную целебным настоем. Царевна положила голову Зараса себе на колени. Потом поднесла чашку к его губам и зажала ему ноздри, так что он вынужден был глотать. Тем временем я приготовил хирургические инструменты.

Когда зрачки Зараса расширились и он впал в беспамятство, вызванное снадобьем, мы сняли с него доспехи и одежду. Потом, обнаженного, положили животом на подстилку из седельных попон. Конечно, я видел Зараса обнаженным и раньше, но, как всегда, меня поразила его мощная фигура. И меня печалило, что так скоро придется предать этот шедевр природы земле.

Я раздвинул ему ноги, чтобы добраться до места, куда вошел меч Шакала. Конечно, клинок еще запечатывало рану. Я знавал людей, называвших себя врачами, которые, не задумываясь, тут же вырвали бы меч, убив пациента.

Изучая угол, под которым вошел клинок, и глубину раны, я увидел, что половые органы не задеты. Это вызвало у меня противоречивые чувства.

Про себя я возрадовался за Техути и Зараса. Но некоторые личные соображения умерили эту радость. Возможно, было бы лучше, если бы клинок обезвредил мужское естество Зараса. Тогда один удар меча разрешил бы много сложностей, которые я предвидел. Я отбросил эти недостойные мысли и все внимание уделил извлечению клинка.

Он прошел через левую ягодицу. Если бы оно ударилось в массивную тазовую кость, то дальше не прошло бы.

Но этого не произошло. Я видел, что меч нашел путь мимо кости и вошел в ту область тела, где помещались внутренности Зараса. У меня была возможность вскрыть и изучить сотни человеческих трупов. И я знаю, как съеденная пища проходит через плотские трубки и выходит из отверстия между ягодицами.

Теперь я серьезно встревожился. Если меч Шакала пробил одну из этих трубок в животе Зараса, отходы будут попадать в брюшную полость. Отходы, которые мы в разговорах называем дерьмом, состоят из злых соков, издающих характерный неприятный запах. Эти соки вдобавок смертельно ядовиты и, если попали в тело, вызывают его омертвение и, как неизбежное следствие, смерть.

Меч вышел не сразу. Я попросил шестерых самых сильных мужчин держать Зараса, потому что, несмотря на сильнейшее дурманное средство, которое я ему дал, боль могла свести его действие на нет.

Техути сидела, положив голову Зараса на колени. Она гладила его по волосам и что-то говорила, как мать младенцу. Мужчины заняли места и прижали руки и ноги Зараса. Я наклонился между его ног и обеими руками взялся за рукоять меча.

– Держите его! – приказал я, откинулся и изо всех сил потянул меч, стараясь держать его ровно, чтобы не причинить дополнительных повреждений.

Тело Зараса оцепенело. Все его мышцы напряглись, стали твердыми, как мрамор, и он взревел от боли, как раненый бык. Шестеро взрослых мужчин с трудом удерживали его. Долгое мгновение меч не поддавался. Бронзовый клинок прочно застрял между тазовой костью и тканями, мешавшими его вытащить. Потом он выскользнуло из раны, я повалился на спину.

Зарас крикнул в последний раз и обмяк. Он лишился чувств. У меня был наготове клок овечьей шерсти, я приложил его к ране и приказал Техути:

– Держи его тут, прижми всей тяжестью и старайся остановить кровь.

Потом посмотрел на державших Зараса людей.

– Отпустите! – приказал я им.

Теперь я занялся мечом, который держал в руке, и попытался определить, как глубоко он проник.

– Полторы ладони – пол-локтя, – определил я, и страх стал сильнее надежды. – Глубоко, слишком глубоко!

Я на мгновение приподнял клубок, который Техути прижимала к ране. Наклонился и осмотрел рану.

Разрез шириной в два моих сведенных пальца. Как только я убрал пальцы, из раны тонкой струйкой потекла кровь, с виду чистая и здоровая. Я приблизил к ней лицо и понюхал. Запаха испражнений не было.

Ко мне вернулась надежда: возможно, бритвенно-острое лезвие не повредило кишки.

Техути внимательно наблюдала за мной.

– Что ты делаешь, Таита?

– Пытаюсь оценить наши шансы.

Я положил шерсть на место, закрывая вход в рану, и сверху полил разбавленным вином, чтобы отразить воздействие злых соков. Потом подошел к Зарасу сзади и положил руки на его ягодицы. Собрался с духом и развел ягодицы. И с облегчением вздохнул. Зад у него чистый и крепкий.

Я собирался провести еще одну проверку. Я положил руку Зарасу на спину и сильно нажал. С треском высвободились газы, а за ними из ануса потекли водянистые экскременты, окрашенные кровью. Вонь заставила нас с Техути поморщиться.

Теперь я точно знал: меч все-таки задел внутренности. Горе и отчаяние опустошили меня. Зарас уже мертвец. Ни один врач в мире, сколь бы он ни был искусен, не спасет его, даже я. Теперь он принадлежит Сету.

Я не глядел на Техути, хотя чувствовал, что она на меня смотрит. Я был беспомощен и злился из-за этого. К такому я никак не мог привыкнуть.

– Таита, – шепотом позвала она.

Я по-прежнему не мог посмотреть на нее и признать свое бессилие.

– Пожалуйста, Таита! – сказала она чуть громче. – Ты ведь можешь спасти ему жизнь? Можешь спасти Зараса для меня?

Нужно было ответить. Я не мог продлевать ее страдания.

Подняв голову, я посмотрел на нее. Никогда я не видел на лице царевны такой муки и горя; а ведь я видел десятки только что овдовевших женщин.

Мысленно я уже составил отрицательный ответ и даже покачал головой. Но произнести «нет» не сумел. Не мог отказаться от этих двух молодых людей.

– Да! Я могу спасти его для тебя, Техути.

Я знал, обещать это – бессердечие. Определенность лучше ложной надежды, но я не мог вынести ее горя и отчаяния.

Я молча попросил богов простить мою ложь и начал битву с Сетом за душу Зараса.

Я точно знал только одно: действовать нужно быстро. Человеческое тело не в состоянии долго терпеть такую боль.

Мне нечем было руководствоваться. Ни один врач на свете ни разу еще не решался зайти так далеко, как задумал зайти я.

У меня оставался всего один сосуд с настойкой красного шеппена. Его хватит, чтобы держать Зараса в беспамятстве час. И мне понадобится все это время.

Придется вскрыть Зарасу живот и найти, где поранены внутренности. Потом зашить разрез. Потом вымыть все злые соки, вышедшие из кишок в живот.

К счастью, как и все мы, после выхода из пещеры Майя Зарас ел очень мало. У нас было мало еды, и я строго следил за тем, чтобы порции оставались небольшими. Кишки Зараса не были забиты отходами. У меня были настой ивовой коры и кедровый сок, но недостаточно, чтобы промыть живот от яда. Самым действенным средством оставалось прокипяченное вино. Но и его был лишь небольшой мех. Мы с Техути вымыли руки под маленькой струйкой этой драгоценной жидкости.

Я давно обнаружил, что жара уменьшает выделение соков, если не прекращает совсем. По моим указаниям двое наших людей поставили на огонь большой котел с водой. Когда вода бурно закипела, я окунул в нее бронзовые хирургические ножи, иглы и нить из кишок для шитья.

Потом влил Зарасу в горло еще одну порцию красного шеппена. Техути тем временем протирала ему живот прокипяченным вином.

Потом сильные воины снова прижали Зараса. Я сунул ему между зубов сложенный вдвое клочок кожи, чтобы зубы не треснули и не сломались, когда он стиснет их от боли. Все было готово. Больше предлогов откладывать операцию не было.

Первый разрез я сделал от пупка до лобковой кости. Зарас закричал и замотал головой.

Я показал Техути, как держать рану раскрытой, вставив пальцы в мой разрез и растягивая края. Теперь я мог ввести обе руки до запястий в брюшную полость. У меня в сознании была картина того, как проходил меч, как будто он пронзил мое тело, и я действовал сообразуясь с этим представлением.

И почти сразу нашел в одной из скользких кишок разрез длиной в мой мизинец. Из разреза вытекали зловонные остатки переваренной пищи.

Я зашил разрез кишечной струной, делая бронзовой иглой аккуратные стежки. Потом взял скользкую кишку и сдавил обеими руками, чтобы убедиться – других разрезов нет. Мой шов не пропускал жидкость, но нажим заставил коричневую мутную слизь показаться из трех других разрезов глубже в кишках.

Я зашил эти меньшие разрезы, по возможности быстро, но надежно. Я видел, что от жестокого лечения, которое мне пришлось применить, Зарас слабеет.

К тому времени как я убедился, что не пропустил никаких разрезов, оставленных мечом, мы с Техути привыкли к запаху испражнений. Тем не менее этот запах постоянно напоминал мне, как важно вымыть все злые соки из тела, прежде чем я зашью разрез в животе. Все, что так отвратительно пахнет, не может не быть злом.

Техути продолжала держать разрез раскрытым, я же набрал в рот вина и через поджатые губы вспрыснул его в извивы и углубления живота. Потом повернул Зараса на бок и вылил жидкости.

Потом мы промыли ему кишки прокипяченной водой, охлажденной до температуры тела, и эту воду тоже удалили.

Наконец мы промыли полость своей мочой. Это самое действенное средство от злых телесных соков, но моча должна быть свежей и не разбавленной иными телесными жидкостями. В идеале она должна исходить прямо из мочевого пузыря, не касаясь внешних половых органов дающего: пениса и крайней плоти у мужчины и половых губ у женщины.

Мне это далось без труда. Символ моего пола удалили так давно, что воспоминание об этом уже не заставляет меня вздрагивать. Пока я выпускал свою воду в Зараса, Техути промыла свои половые органы шерстью, смоченной в вине; когда я отошел, она присела над Зарасом и растянула губы своего влагалища. Потом направила шипящую струю в полость живота. Когда она закончила, мы повернули неподвижное тело Зараса на бок, чтобы вылить из него жидкости в третий и последний раз.

Потом я закрыл его живот и с каждым стежком читал строку из молитвы для заживления раны.

– Я закрываю твой жестокий красный рот, о злая тварь Сета! Уходи отсюда. Приказываю тебе: уходи!

Прочь от меня, Анубис с головой шакала, бог кладбищ. Пусть этот человек живет.

Поплачь о нем, мягкосердечная Хатор. Прояви милосердие, облегчи его боль. Пусть живет!

Когда я перевязал ему живот полосками ткани, оторванными от моей одежды, и уложил на носилки под навесом, было уже темно. Мы с Техути сидели с боков от Зараса, готовые помочь ему и успокоить.

Когда Зарас забился в бреду, сражаясь с воображаемыми и реальными демонами, обступившими его носилки, Техути легла с ним рядом и обняла. Она крепко прижимала его к себе и пела ему.

Я узнал песню. Эту колыбельную царица Лостра пела самой Техути, когда та была совсем крохой. Постепенно Зарас успокоился.

Навес с носилками, под которым мы сидели рядом с Зарасом, его люди окружили сторожевыми кострами. Всю долгую жаркую ночь я слышал их голоса.

К рассвету я задремал. Я больше ничего не мог сделать, только беречь то, чем располагал, для дальнейшего лечения. А оно не могло не понадобиться.

Я почувствовал у себя на плече маленькую горячую руку и мгновенно проснулся. И сквозь щели в крыше нашего навеса увидел, что утро еще только занимается. Я проспал совсем немного, но чувствовал себя таким виноватым, словно свершил убийство.

– Таита, проснись. Ты должен мне помочь.

Я слышал, что она с трудом сдерживает слезы.

– В чем дело, царевна?

– У него кожа горит. Зарас внутри горит. Он такой горячий, что к нему больно прикасаться.

У меня в руке был конус из кедровой древесины. Я сунул его в догорающие угли и подул. Когда дерево загорелось, я зажег масляную лампу в голове носилок и склонился к Зарасу.

Его воспаленное лицо блестело от пота. Глаза были открыты, но он ничего не видел. Когда мы пытались его удержать, он сопротивлялся. Крутил головой из стороны в сторону и выкрикивал проклятия.

Я ожидал этого. Мне хорошо было известно, что такая лихорадка означает наступление злых соков. Я не раз видел точно такие же признаки. Но я приготовил первую линию обороны.

Я призвал шестерых своих здоровяков, и все вместе мы сумели закутать Зараса в кокон из седельных попон, так что он мог двигать только головой. Потом мы вылили на одеяла ведро воды и стали их обмахивать, чтобы ускорить испарение. Это понизило температуру тела настолько, что Зарас задрожал от относительной прохлады.

Мы делали так все утро, но к полудню силы начали оставлять Зараса. Он вступил на тот же путь, что и предыдущие мои пациенты со злыми соками. У него не было сил сопротивляться лечению, которое я применял.

Он не издавал ни звука, только стучал зубами. Кожа его приобрела голубоватый оттенок.

Мы развернули его. Техути снова обняла его и посмотрела на меня поверх влажного дрожащего тела.

– Ты сказал, что спасешь его, Таита. Но я вижу, что ты не можешь этого сделать.

Глубина ее отчаяния ранила меня так же сильно, как меч Шакала ранил Зараса.

В дни исхода, когда захватчики-гиксосы изгнали нас с родины, мы бежали на юг, за нильские пороги, в глубь Африки. Много лет жили мы в глухомани, пока не стали настолько сильны, чтобы вернуться и отвоевать свои земли. За это время я познакомился с племенами черных людей и научился их понимать. У них были силы и знания, которым завидовал даже я. Особенно меня привлекало племя шиллуков. И в этом племени у меня появилось много друзей.

Среди них был старик-знахарь по имени Умтаггас. У нас его считали простым колдуном, который общается с демонами, едва ли отличающимся от диких животных, которые в изобилии обитают в тех краях. Но я понимал, что это мудрец, хранитель знаний, неведомых нам, бледным пришельцам с севера. Он научил меня большему, чем я смог научить его.

Когда наконец он, утомленный бременем своих долгих лет, оказался всего в нескольких шагах от смерти, он вложил мне в руки кожаный мешочек с высушенными на солнце черными грибами, каких я никогда не видел прежде. Грибы покрывала густая зеленая плесень. Он сказал, что плесень убирать нельзя, так как она очень важна для их целебных свойств. И научил меня готовить настой из грибов, но предупредил, что этот настой убил больше людей, чем вылечил. Я должен применять его только тогда, когда между больным и уже больше ничто не стоит.

За годы, прошедшие после возвращения в Египет, я решился использовать это средство всего семь раз. Во всех случаях пациенты стояли на грани смерти, и только тяжесть пера нектарницы удерживала их от ухода в вечность. Пятеро умерли почти сразу, как настой высох у них на губах. Один десять дней боролся, постепенно набираясь сил, но потом внезапно умер.

Лишь седьмой пациент выжил, когда стрела пробила ему легкие и все нутро залили злые соки. Он выздоровел и окреп, живет в Фивах и каждую годовщину излечения, которое считает чудом, приходит ко мне со всеми своими внуками.