Текст книги "«Летучий голландец» Третьего рейха. История рейдера «Атлантис». 1940-1941"

Автор книги: У. Мор

Соавторы: А. Селлвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 10
Гибель «Тирраны»

Было 22 сентября 1940 года.

Старший матрос Зигер взял карандаш и написал на календаре над 22-м числом одно слово: дома! Потом он отбросил карандаш и, посвистывая, вышел на палубу.

У Зигера были все основания чувствовать себя счастливым. Сначала, когда Старик назначил его членом небольшой призовой команды, которой предстояло отвести «Тиррану» домой, он был не слишком доволен. Все было бы неплохо, думал он, но 10 000-мильная экскурсия сквозь английскую блокаду на судне, где четырнадцать охранников сторожат триста пленных, – это далеко не увеселительная прогулка.

Если принять во внимание все детали, в особенности тот факт, что давно ожидаемый французский берег находится всего лишь в милях, то есть в 4500 дразнящих метрах или в трех четвертях часа неспешного хода, все получилось неплохо. Они были дома, ну или почти дома. Довольный Зигер засвистел громче. Он насвистывал «Типперери». [16]16
  Ирландская песня.


[Закрыть]Вы можете подумать, что выбор мелодии несколько странный для пламенного борца за Третий рейх. Но она была легко запоминающейся и возвращала в памяти к «Атлантису». Он вспомнил, что пленные с «Кеммендайна» рассказали ему, как пели эту песню и «Мадемуазель из Арментьера» [17]17
  Французская солдатская песня времен Первой мировой войны.


[Закрыть]всего лишь за день до плена.

Забавно, как навязчивы бывают некоторые мелодии. Его отец частенько насвистывал «Типперери» – услышал, и запомнилось. Как там говорят англичане? «Перед нами долгий путь…»

Лейтенант Мундт глазел на французские рыболовные суда, стоящие у корпуса «Тирраны», и людей, с откровенным непониманием прислушивающихся к его неуверенному французскому. Они показались ему столь же символичными, как голубь, опустившийся на Ноев ковчег.

Он едва мог поверить в случившееся. Опаснейший поход завершился, и постоянное напряжение, поддерживавшее его все эти дни, съежилось и исчезло, как пробитый пулей воздушный шарик.

Через четверть часа он, Мундт, будет на берегу. Он бодро зашагает по булыжной мостовой, станет смотреть, как солнце весело отражается в лужах, слушать скрип колес и радостные женские голоса, радоваться виду зеленых ставень на серых каменных стенах. Он имел приказ доложить о прибытии призового судна военно-морскому командованию и организовать его прием. Он все еще не мог поверить, что все закончилось благополучно. Возможно, его ожидает награда? Или даже две? А может быть, их встретит оркестр?

– Mais je ne comprends pas?… [18]18
  Я не понимаю (фр.).


[Закрыть]

Голос и непонимающее выражение смуглого обветренного лица французского шкипера грубо вернуло Мундта на землю. Он глубоко вздохнул и снова занялся трудным делом – попытался разговорить кучку идиотов, не знающих собственного языка. Понимание, что благоговейный трепет его команды перед лингвистическими способностями своего командира с каждой минутой слабеет, он очень медленно, старательно выговаривая каждый слог, словно обращался к недоразвитому ребенку, объяснил, что ему необходимо попасть на берег. Процесс оказался сложным, потребовал много сил, и, когда договоренность в конце концов была достигнута, Мундт почувствовал, что вспотел.

Оказавшись в шлюпке, Мундт попытался вступить в беседу с французами, но те хранили упорное молчание. Они посматривали на него с флегматичным безразличием, которое заставляло немецкого лейтенанта чувствовать определенное неудобство, и, очутившись на берегу, он почувствовал, что его первоначальные восторги несколько поутихли. Он беспомощно оглянулся в поисках какого-нибудь ответственного лица, и его охватило странное, доселе неизведанное чувство. «Атлантис» был замкнутым мирком, а «Тиррана» – его продолжением.

И теперь Мундт неожиданно для себя ощутил первые результаты своей долгой оторванности от берега. Он был одиноким и потерянным среди людей, чувствовал непонятную отстраненность от них, смущение в непривычной обстановке. Нет, оркестра явно не будет. Это он понял уже через пять минут.

Ему предстояла дьявольская работенка – пробиться по телефону в военно-морской штаб. Он не знал, с кем разговаривал, но его собеседник был крайне раздражен тем, что его оторвали от дела, которым он занимался. Уже на второй минуте разговора Мундт начинал чувствовать свою вину и необходимость извиниться. Потом он поговорил с кем-то другим. Его новый собеседник отнесся к прибытию с другого конца света загруженного судна-приза с меньшим энтузиазмом, чем начальник шлюза, которого отрывают от воскресного обеда, чтобы пропустить резиновую лодку.

«Тиррана» должна была оставаться на месте. Из-за наличия вражеских минных полей она не могла войти в Жиронду без эскорта тральщиков, который может быть выделен только на следующее утро.

– Завтра утром? – поразился Мундт. – Но это же еще двенадцать часов!

– А что такое двенадцать часов? – безразлично проскрипел голос в трубке. – Подождете.

– Но вдруг появятся вражеские субмарины? – запротестовал Мундт.

– Не волнуйтесь, – засмеялись в ответ. – Их здесь нет.

Мундт снова вышел на залитый солнцем причал. Он чувствовал смутное беспокойство, от которого никак не мог отделаться. Военно-морское командование «Запад» работает здесь постоянно, убеждал он сам себя, и знает обстановку лучше. Да и не может быть, чтобы судно совершило такое путешествие, как «Тиррана», и попало в передрягу в самом конце. Это было бы слишком несправедливо.

Английские пассажиры «Тирраны» рассматривали французский берег с несколько меньшим удовольствием, чем остальные пленные. Тем не менее даже они признавали, что все не так уж плохо. После спартанских условий «Атлантиса» «Тиррана» им показалась роскошной. Здесь было достаточно места для девяноста пяти белых пассажиров и ста семидесяти девяти индусов, а для гражданских лиц были выделены удобные каюты и обеспечено обслуживание. Но все равно нельзя было утверждать, что люди чувствовали себя как на отдыхе в морском круизе. Все понимали, что конечной целью их путешествия являлся лагерь.

На первом этапе путешествия оптимисты каждый день ожидали встречи с британским военным кораблем. Когда же через два дня после выхода в плавание «Тиррана» только по счастливой случайности разошлась с британским крейсером, они искренне радовались этому. Людям было сказано, что «Тиррана» не будет ввязываться в бой – с таким грузом и мизерной командой это было бы смешно, но кто знает. Случиться может всякое. Поэтому стали появляться новые опасения. Подходы к занятым немцами портам плотно патрулировались британскими подводными лодками, кораблями, от которых трудно было ожидать большой разборчивости в выборе жертв или нежной заботы о пассажирах и команде. Поэтому на появившийся вдалеке испанский берег пленные взирали с неоднозначными эмоциями. Оказавшись, так сказать, на вражеской территории, они решили примириться с неизбежным, и будь что будет. Что бы их ни ожидало, одно не подлежало сомнению: им удалось уберечь детей от опасностей моря.

Вернувшись с берега, Мундт заметил двух или трех детишек, весело бегающих по палубе. Что их ждет? Непривычные условия лагеря для интернированных вряд ли окажут на них такое же сильное влияние, как на взрослых. Странно, но дети всего мира, казалось, обладали неким защитным рефлексом, своеобразной эластичностью, способностью находить удовольствия там, где оказались.

Зигер физически ощущал любопытство пленных, когда, вместо того чтобы сразу войти в Жиронду, «Тиррана» медленно двинулась вдоль берега.

Он слышал, как кто-то спросил:

– Какого черта мы здесь ждем?

Ответная реплика была произнесена хорошо потрепанным жизнью норвежцем – его голос Зигер узнал.

– Наверняка какая-нибудь ерунда на берегу.

Зигер, знавший истинную причину, держал рот на замке, но слухи все равно поползли, как это всегда бывает. Королевские ВВС сбросили в реку мины, сделав ее небезопасной для судоходства. Но повода для тревоги нет. Никакого. Утром подойдет эскорт тральщиков и проведет «Тиррану» в порт.

– Что ж, значит, мы проведем еще одну ночь в море, – бодро заявил один из англичан. В его радостном голосе явственно ощущалась гордость за Королевские ВВС, которые так хорошо поработали.

– Это надо отметить, – с очевидным сарказмом отметил другой. Это был старый моряк, проведший в море много лет.

Мундт нервничал и не находил себе места. Чем дольше «Тиррана» оставалась в море, тем меньше это ему нравилось. Куда к дьяволу подевались тральщики? Ночь уже давно миновала. Рассвет тоже. Подошло время ленча. А они все еще болтались в море. Мундт все чаще и чаще бросал мрачные взгляды в противоположную от берега сторону.

Зигер продолжал насвистывать «Типперери», но выглядел более рассеянным, чем обычно. Что, в конце концов, происходит? Почему они не могут войти в порт?

Прошел еще час и еще. Ленч закончился. Самых маленьких детей уложили спать – даже война не отменяет дневной сон для малышей. Некоторые женщины сидели на палубе, мягкое солнце ласкало их задумчивые лица. Они размышляли о доме, гадали, какая судьба их ожидает на этом в одночасье ставшем чужом берегу.

«Не беспокойтесь, лейтенант, в этом районе нет субмарин».

Торпедный удар… Одна… две… три!

В течение короткого мгновения царило молчание. Люди замерли от ужаса и удивления. А потом разверзся ад.

Доселе горизонтальная палуба сильно накренилась, один поручень почти коснулся воды, другой взмыл высоко в воздух. Когда прозвучал сигнал тревоги, Мундт вскочил и попытался сосредоточиться. Надрывалась сирена, кричали женщины, триста пассажиров метались вокруг, подгоняемые жаждой выжить. Потрясенный Мундт несколько мгновений тупо взирал на воцарившийся хаос, потом его взгляд остановился на гражданских пассажирах, скатывающихся по наклонной палубе в воду.

– Не туда! – закричал он. – Если судно быстро перевернется, оно вас накроет.

Зигер был моряком и выбрал правильный – трудный путь. Он вскарабкался по палубе вверх к поручню, отчетливо видному на фоне голубого неба, и уже совсем было собрался перевалиться через него, когда увидел женщину. Англичанка стояла, вцепившись в поручень, а ее взгляд был устремлен в небо. Зигер задержался и крикнул женщине, чтобы она спасалась, но та не обратила никакого внимания. Она застыла на месте, следя напряженным взглядом за редкими облаками, и мысленно явно находилась очень далеко от окружавшего ее кошмара.

– Ради бога, прыгайте! – завопил Зигер.

Женщина никак не отреагировала.

– Прыгай, идиотка! Судно тонет!

Чертыхаясь и проклиная некстати пробудившуюся совесть, не давшую ему позаботиться о спасении собственной шкуры, он перебрался, почти вися на поручнях, к женщине.

– Пошли, мы прыгнем вместе, – сказал он и похлопал ее по плечу. – Там внизу вам помогут.

Женщина обернулась. Ее лицо было спокойным и каким-то застывшим. «Она мысленно где-то очень далеко, здесь ее просто нет», – подумал моряк. Она не понимала, что происходит, шок парализовал не только мысли, но и страх. Зигер попытался оторвать ее руки от поручней, но безуспешно. Нежные тонкие пальцы впились в металл.

Неожиданно судно резко дернулось. В отчаянии Зигер стукнул кулаком по ее запястьям, надеясь заставить разжать пальцы.

– Да прыгай же ты! – почти прорыдал он. Еще одно сотрясение, и способность думать покинула его.

Он пришел в себя только в воде и понял, что отчаянно гребет прочь от водоворота, создаваемого тонущим судном.

«Не беспокойтесь, лейтенант…»

А на Жиронде уже давно стояла в готовности флотилия минных тральщиков. Они стояли много часов, ожидая приказа. Моряки были готовы, офицеры нетерпеливо посматривали на часы. Дело было только за приказом, которого не было. Вследствие чьей-то грубой ошибки приказ поступил за несколько минут до получения «Тирраной» смертельного удара, иными словами, слишком поздно. Так что вместо триумфального сопровождения в порт ценного приза на долю команд тральщиков выпала грустная задача – разыскивать уцелевших людей среди плавающих обломков. Приказ выходить в море поступил так поздно, что они не преуспели даже в этой благородной миссии. На место трагедии первым прибыл самолет германских военно-воздушных сил, а за ним быстро подошел эсминец.

При входе в зону блокады пассажиров предупредили, что они должны постоянно, день и ночь оставаться одетыми и держать при себе спасательные жилеты. В результате этой разумной предосторожности много людей было спасено. Однако процент погибших все же был трагически велик. Несчастье произошло так быстро, что у детей не было шансов выжить.

Робин, Салли и их мать – все погибли. Девять маленьких индусов тоже утонули, среди них был и младенец, рожденный матерью, которую мы поднимали на «Атлантис» в гамаке.

Когда «Тиррана» погрузилась, Мундт стал грести в сторону, крича остальным, чтобы делали то же самое. Он знал, что при внезапном затоплении судна на поверхность часто выбрасываются обломки, которые двигаются со скоростью торпеды и способны убить или искалечить несчастного, попавшегося на пути. Уже будучи в безопасности, он никак не мог позабыть трех сцен разыгравшейся на его глазах трагедии.

Маленький ребенок, на которого матросы пытаются надеть спасательный жилет.

Английская девочка, горько рыдающая, потому что не могла найти свою маму. Он только что потеряла очки и была так близорука, что все равно ничего не видела даже в нескольких метрах от себя. Когда ее нашли, она была одна и держалась за спасательный круг, и ей пришлось сказать, что, даже если бы очки у нее были, маму она все равно бы не увидела.

И еще доктор Макговэн с «Кеммендайна». Он стал самым важным и нужным человеком в мире. Его приемная, она же операционная, расположилась на раскачиваемом волнами плотике. Он спасал человеческие жизни с хладнокровием именитого хирурга, которому утром рабочего дня в городском госпитале привозят в стерильную операционную пациентов на каталке с резиновыми колесиками.

Когда Мундт, сделавший все, что мог, для спасения пассажиров, добрался до берега, он все время бормотал: «Нет субмарин… в этот район они не заходят, лейтенант». А потом повалился на причал в приступе истерического смеха.

О трагедии «Тирраны» мы услышали через несколько недель. Новости потрясли всех – и нас, и пленных. Особенно удручала гибель женщин и детей. Больше всех горевал кок. Я заметил, что он особенно раздражался, когда дверь камбуза неожиданно распахивалась.

Но мы тогда еще не знали, что после трагедии «Тирраны» нас окрестили самыми низкопробными нацистскими убийцами. Мы приобрели репутацию грязных негодяев, безжалостно уничтожающих невинных детей, пока они беспомощно плачут в спасательных шлюпках.

К счастью, этот слух дошел до нас только после войны.

После потопления вражеского судна мы всегда старались, чтобы спасательные шлюпки и другие плавсредства, которые могли бы выдать противнику место действия, были уничтожены. Когда все пассажиры и члены команды «Кеммендайна» были подняты на борт «Атлантиса», мы решили потопить шлюпки пулеметным огнем. Так одновременно достигались две цели: уничтожались свидетельства боя и команда получала стрелковую практику. К сожалению, две шлюпки остались на плаву.

Когда их обнаружило британское судно, спасатели сделали собственные мрачные выводы относительно судьбы находившихся в ней людей. Их вряд ли можно за это винить. Пустые, изрешеченные пулями и покрытые пятнами крови (кровь принадлежала раненым матросам, впоследствии успешно вылеченным в нашем лазарете), они казались явным свидетельством зверства нацистов. Два и два было сложено, и, поскольку гибель «Тирраны» явилась причиной задержки информации о судьбе пассажиров «Кеммендайна», ответом стало зловещее пять. [19]19
  Британские пленные, с которыми я беседовал, подтвердили правдивость этой истории. Слухи, не подтвержденные ни одним официальным источником, определенно распространились именно в то время, о котором говорит Мор, принеся боль и горечь в многие семьи. (Примеч. А. В. Селлвуда.)


[Закрыть]

Глава 11
Гости фюрера

Британский моряк тихо сидел у трапа подбитого судна. Его нога была почти полностью оторвана – держалась лишь на небольшом лоскуте кожи. Чтобы остановить кровь, она была перетянута жгутом. Когда мы поднялись, он повернулся и взглянул прямо на нас. Его лицо было пепельно-серым.

Вперед выступил еще один уцелевший.

– Ваш первый снаряд… – начал он.

Британский моряк с трудом разжал стиснутые невыносимой болью губы и криво ухмыльнулся. Из уголка рта у него свисала сигарета.

– Эй, приятель, – прохрипел он. – А как насчет моей ноги? Я должен взять ее с собой?

Эта черная шутка приобрела необыкновенную популярность в нашей команде, и уважение к крутым английским парням, которые могут шутить, даже находясь, грубо говоря, «в заднице», сильно возросло. Наиболее серьезные из нас принимались размышлять о моральных качествах противника, которые доселе не имели возможности постичь… Зато теперь возможностей узнать точку зрения англичан у них было сколь угодно на много месяцев вперед.

При уходе из Германии команда «Атлантиса» насчитывала 347 человек. К маю у нас появилось 76 пленных. В июне добавилось еще 99. К середине июля число пленных достигло 327. Но даже после перевода большей части из них на другое судно благодаря новым победам к сентябрю «коробочка» снова была полна. На «Атлантисе» находилось 293 пленных. За все время боевого похода на борту побывало 1283 «гостя» с потопленных судов.

Приказ Верховного командования был точен и ясен. Кредо фюрера заключалось в отсутствии контактов с противником. Пленных следовало держать в тюремном помещении, давая им только короткое время для разминки. Иными словами, контакт между немцем и англичанином допустим только на уровне, установленном в лагерях, что, может быть, вполне разумно для отдельных категорий людей на берегу, но никак не применимо к условиям нашей жизни на «Атлантисе», где не было «приятностей», характерных для береговых лагерей. Лихорадка «колючей проволоки» была обычной на берегу. На корабле, с его ограниченностью площадей, который, в довершение всего, имея на борту пленных, должен вступать в бой, ее распространение было невозможным.

Рогге тщательно обдумал проблему, принял во внимание стресс, которому подвергаются люди, загнанные в подпалубное пространство в условиях тропической жары, стресс, усугубленный страхом, поскольку над головой грохочут орудия, и решил, что такие условия содержания людей можно назвать, мягко говоря, нездоровыми. Он решил несколько модифицировать инструкции, дав пленным столько свободы, сколько позволят обстоятельства, при безусловном обеспечении безопасности корабля.

В общем-то проблема пленных поставила нас перед весьма специфическим выбором. С одной стороны, мы не могли бросить людей на произвол судьбы в уединенных водах. С другой стороны, мы не могли заходить в часто посещаемые воды, тем самым подвергая риску себя. И в любом случае шлюпки вовсе не были «безопасным» местом, предписанным международными законами. И с каждого судна, которое мы топили, в наши помещения для пленных поступали новые обитатели. В конце концов мы приняли решение спасать всех, кого сможем, и даже пошли на определенный риск, позволяя пленным оставаться на палубе до десяти – двенадцати часов в день.

Людям был необходим свежий воздух, и мы старались им его дать. Помещения пленных, по вполне очевидным причинам, находились на нижней палубе, ниже, чем помещения нашей команды. Хотя, когда число пленных возросло, мы перевели азиатов в минный отсек, все равно условия для европейцев оставляли желать лучшего. Трудно описать, что чувствуют люди, пребывая в столь стесненных условиях, когда температура воздуха постоянно превышает тридцать градусов по Цельсию. Несмотря на наличие специальных вентиляторов, это место больше напоминало печь, и один из пленных, побывавший там, житель Лондона, как-то сказал мне: «Это была смердящая темница, плотно набитая телами». Точное описание.

Самые худшие моменты для пленных наступали, когда мы вступали в бой с другими судами. Хотя мы и обещали, что, если окажемся побежденными, им будет дана возможность спастись, такая же, как членам команды, на деле они понимали, что на этом пути их могут подстерегать немалые трудности. Когда я однажды напомнил одному из пленных, что мы все находимся в одной лодке, он описал их положение одной меткой фразой:

– Да, приятель, но нас бы больше устроило, если бы ваша посудина перевернулась вверх килем.

В другом случае английский пленный заявил:

– Почему бы вам не прорезать спасательный люк в днище и не дать ключи нам?

Изменить что-то все равно было невозможно. Положению пленных, запертых внизу, трудно было позавидовать. Им было плохо, но и нам не слишком уж хорошо. В дневное время неутомимый капитан Виндзор имел обыкновение гулять по палубам и убеждать всех, кто соглашался его слушать:

– Вы же понимаете, что это не может продолжаться вечно. Скоро, уже совсем скоро вы повстречаете крейсер, который положит конец вашим деяниям.

Но, несмотря на напускную браваду Виндзора и других пленных, мы точно знали, что они испытывают муки ожидания, страха перед такой встречей, причем настолько сильные, что в сравнении с ними наши собственные неприятности казались мелкими. Какая ужасная дилемма! Знать, что орудия твоих соотечественников стали врагами, которых следует опасаться в первую очередь, понимать, что пытливый друг может стать палачом.

Во время наших первых операций пленные ничего не знали ни о судне, которое мы обстреливаем, ни о текущем положении дел. Их сон прерывался сигналом тревоги, за которым следовали разные шумы, свидетельствующие о спешной подготовке к бою. Полагаю, больше всего беспокойства им доставлял лязг, с которым осуществлялся подъем боеприпасов через стальную шахту, проходящую через их помещение. Потом орудия открывали огонь – при этом звук в металлической коробке трюма должен быть весьма впечатляющим, а сотрясение распространялось по раскаленной стальной палубе, как электрический разряд, и в завершение – стаккато падающих на палубу гильз.

Я только однажды был в помещении для пленных во время тревоги. Это была всего лишь учебная тревога, но я хорошо понял, что они чувствуют, когда идет настоящий бой. Именно там, среди двухсот человек, в тесном полутемном помещении, наполненном не слишком приятными запахами, где на протянутых между койками веревках раскачивается выстиранное белье, задевая всех, кто проходит мимо, я принял решение сделать все от меня зависящее, чтобы уменьшить хотя бы страхи этих людей.

С тех пор мы стали информировать пленных о том, что собираемся атаковать, что цель – торговое судно и что все закончится быстро. Мы также постоянно повторяли, что, если попадем в ловушку, у пленных будут такие же шансы на спасение, как у нас. Слабое утешение? Возможно, но только для тех, кто не оказывался в плену, в запертом тесном помещении под огнем. Я верю, что в такие минуты даже к самым непримиримым из наших «гостей», которые страстно молились о конце «Атлантиса», приходила жажда выжить, которая является к каждому человеку, сколь бы силен ни был его дух.

В моем дневнике имеется запись о беседе с капитаном Виндзором, который аккуратнейшим образом суммировал разные взгляды на «ситуацию», преобладающие среди пленных и тех, кто взял их в плен. Мы разговаривали с Виндзором о самых жарких точках на планете.

– Это Аден или Сайгон, – предположил я.

– Вы, юноша, пока не знаете, где жарче всего, – проворчал он.

– Где же?

– В аду.

– Тогда мы отправимся туда вместе, – немного раздраженно ответил я.

Такой обмен колкостями был отнюдь не редким в, как правило, сердечных беседах между немцами и англичанами. Все же, хотя каждая сторона испытывала уважение к отдельным личностям другой стороны, мы не забывали, что волею войны, ответственной за нашу встречу, являемся врагами.

Шли дни, и странный характер нашего сообщества постоянно подчеркивался манерой, в которой противники вели неспешные беседы в периоды, когда никаких событий не происходило, но только чтобы моментально разделиться на противоположные лагеря, подчиняясь воинской дисциплине, перед очередной атакой. Звучал отрывистый приказ: «Огонь!» – и через некоторое время на борту появлялись новые лица, звучали новые голоса – это шла команда с нашей очередной жертвы. Среди них были раненые, некоторые бились в истерике.

Мы стали свидетелями удивительного превращения. Рогге поощрял общение между командами! Британские пленные посещали наши соревнования по боксу. Офицеры союзников собрались вместе и создали превосходное место развлечений – « Бар на Бродвее». В действительности норвежцы были старшими партнерами в этом детище двух пассажиров, оба – служащие китобойной компании, хотя британцы вскоре тоже проявили интерес. Цепь члена клуба состояла из пуговиц норвежских офицеров, нанизанных на тонкую леску. А сам бар представлял собой скамью, на которой стояло либо весьма посредственное виски – добыча, которую мы благородно продавали по цене от 1/6 до 2 долларов за бутылку, поскольку нам самим этот напиток не нравился, или видавшие виды кружки с холодным чаем вместо спиртного… Этим убежищем они очень дорожили, а чтобы еще более усилить иллюзию цивилизованной клубной жизни, придумали правила поведения для его членов. Клубный комитет постановил принимать немецких офицеров в качестве членов, но и на гостей, и на хозяев распространялось обязательное правило: никаких политических дискуссий. Так мы на время забывали о войне, беседовали о своей жизни, фильмах, увиденных перед войной, прочитанных книгах, приключениях, которые успели пережить в той прошлой жизни, закончившейся много веков тому назад. Но как мы ни старались, перед нами все равно рано или поздно возникала голова несчастного короля Карла, причем все еще в крови! Разговоры о доме вызывали мысли о родных и близких. Мысли о родственниках заставляли думать об опасностях, которым они тоже подвергаются. Начинаешь думать об этом и волей-неволей касаешься запретной темы: причины войны, кто виноват, чья страна права, а чья – нет? Автоматически беседа переходит на повышенные тона, страсти разгораются, ведь каждый участник – патриот своей страны…

– Все это безумно интересно. Но давайте лучше поговорим о сексе.

Эта ремарка не могла не подействовать охлаждающе на раскалившуюся атмосферу спора. Впервые ее произнес один из старших британских офицеров – капитан Армстронг Уайт, чье судно «Сити оф Багдад», как вы помните, было нашей третьей жертвой. «Давайте поговорим о сексе…» В те дни эта фраза стала надежным рецептом возвращения разгулявшихся страстей, подогреваемых военным временем и атмосферой тропиков, в рамки хороших манер. Однако обмен любезностями в повседневном общении ни в коем случае не исключал практических шагов, касающихся более широкого спорного вопроса. Ох уж этот спор, острый, всеобъемлющий, когда в ход идут любые возможности. Я вспоминаю некоторые примеры «маневров», происходивших за кажущимся сердечным фасадом.

Дружелюбный Армстронг Уайт вел список наших призов, имен пленных, прибытия и отправления судов снабжения, а также собирал другую информацию, впоследствии оказавшуюся весьма полезной для британской разведки.

Неутомимый Виндзор сконструировал для себя секстант, с помощью которого получал довольно точные данные о нашем курсе. Капитан Смит с «Замзама», переведенный на «Дрезден», помогал вооруженному моноклем доктору Хантеру прокладывать курс.

«Простые» матросы проделали глазок в переборке, через который могли наблюдать за тем, что происходит в трюме, где находится гидросамолет.

Они же регулярно бросали в воду кусочки бумаги и делали расчеты скорости и пеленгов.

Все это всплыло на поверхность, как такая же составная часть саги «Атлантиса», как любое из деяний наших людей, когда орудия противника в конце концов решили его судьбу. Пока наш корабль странствовал по безбрежным океанским просторам, подобное представлялось бессмысленным, да и производилось лишь от случая к случаю. Когда же невидимый дух войны, повелевающий людскими судьбами, ввергал нас в пучину боевых действий, такие действия стали равноправной частью нашей повседневной жизни, как еда или питье.

Мы использовали маскировку нейтралов, чтобы спрятать орудия. Мы изучали и анализировали каждый документ, который удавалось найти на захваченных судах, после чего отправляли кажущиеся нам важными сведения в Берлин. Наши пленные получали информацию в процессе дружеских бесед с членами команды.

Я вспоминаю день, когда наш доктор устроил вечеринку в честь дня рождения одного из английских капитанов, которая закончилась тем, что англичанин, мертвецки пьяный, уснул на кровати доктора, а тот приблизительно в таком же состоянии растянулся на диване. Я также помню, как английский художник, используя каждую возможность контакта, составил, на основании услышанного, удивительно точный план нашего корабля. Он ошибся лишь в одном – указал на нем одно 8-дюймовое орудие. Так проходили наши дни – в составлении заговоров, их раскрытии и общем обмене любезностями.

Конечно, какие-то трения возникали, но их было так мало, что это удивляет меня до сих пор. В «Общих правилах для пленных» я лично отредактировал правило номер шесть. Оно начиналось следующими словами: «Командование облегчает условия содержания, разрешая проводить время на палубе, предоставляя возможности для соблюдения личной гигиены и т. д.». Я добавил: «Мы хотим слышать дружелюбное „доброе утро“, когда командир или знакомые офицеры проходят по палубе, видеть уважение, с которым пленный освобождает дорогу, и сотрудничество, выражающееся в соблюдении чистоты на палубе и в помещениях».

«Доброе утро» оказалось последней каплей. Один из воинственно настроенных офицеров довольно резко поинтересовался, что мы имеем в виду. Должен ли он приказать людям говорить «доброе утро» и вставать при появлении немецкого офицера? Если да, можно ожидать неприятности. Я объяснил, что включил этот пункт только из-за грубости небольшой части членов команд, которые, обнаружив, что мы не такие уж звери, как они полагали, заняли открытую обструкционистскую позицию. Мы, сказал я, стараемся вести себя пристойно, насколько это позволяют реалии войны, и хотели бы, чтобы наши пленные это ценили. Что должен подумать офицер, если, войдя в какое-нибудь помещение своего же судна, ему придется пробираться через вытянутые ноги развалившихся бездельников? Объяснение показалось бойкому офицеру разумным, и больше аналогичных вопросов не возникало.

Только один раз мы были вынуждены применить меры дисциплинарного воздействия к пленному, да и то по причине его дерзости по отношению к британскому офицеру. С самого начала у нас была альтернатива или унизить британских офицеров, взяв на себя полный контроль над пленными, или поддержать и укрепить их власть в пределах границ, установленных обеспечением безопасности корабля. Мы выбрали второй путь. Насколько это представлялось возможным, команды судов содержались вместе. Их офицеры передавали наши распоряжения и отвечали за их исполнение, то есть сохраняли относительную власть. По большей части команды старались держаться вместе и поближе к своим офицерам, но в любой семье не без урода, и в команде всегда находилась небольшая группа недовольных – балласт для любого корабля.