Текст книги "От «Кон-Тики» до «Ра»"

Автор книги: Тур Хейердал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Трудно назвать другое культурное растение, чье происхождение и распространение было бы так основательно проверено.

Полагаясь на доктрины антропологических наук о неспособности американских аборигенов достичь Полинезии, ботаники иногда неверно определяли растения. Примером может служить неожиданное открытие линтерного хлопчатника в Полинезии.

Хлопчатника, будь то дикого или культурного, не было ни в Австралии, ни в Микронезии, ни в Меланезии. Зато европейцы встретили линтерный, поддающийся прядению хлопчатник, начиная с побережья Мексики и Перу, и в зоне, включающей Галапагосские и Маркизские острова, о-ва Общества и Фиджи, вплоть до границ Меланезии. Впрочем, полинезийцы делали одежду из луба, трудоемкое прядение и ткачество не привлекло их даже тогда, когда это ремесло попытались ввести на Таити европейцы, обнаружившие в новом краю «великое обилие хлопчатника и индиго» (Робертсон, Эллис). Считалось несомненным, что американские земледельцы не могли доставить эти культурные растения в Полинезию, прежде чем ее открыли европейцы. А так как полинезийские виды отличались от хлопчатника Старого Света, их априорно сочли эндемиками. Одну разновидность, найденную в Центральной Полинезии, назвали gossipium taitense, другую, обнаруженную на Гавайских островах,– gossipium tomemosum. Только в 1947 году Хатчинсон, Силоу и Стефенс, заново рассмотрев все виды хлопчатника, установили, что хлопчатник Центральной Полинезии неверно полагали местным, на самом деле это лишь разновидность культурного gossipium hirsutum var. punctatum Нового Света, которая не нуждается в отдельном наименовании. Гавайский хлопчатник тоже оказался происходящим от аллоплоидной, следовательно, американской разновидности, генетически родственной двум хлопчатникам, выведенным путем гибридизации и окультуривания на заре аборигенного земледелия Америки.

Так как семена хлопчатника в воде портятся, а морские птицы их не едят, они не могли естественно распространиться из центров высокой культуры в Америке на далекие и удаленные друг от друга Гавайские и Маркизские острова, острова Общества и Фиджи. К тому же сюда не попал ни один дикий вид, а только окультуренный 26-хромосомный, которого не было до развития культуры хлопчатника в Новом Свете. Вот почему разумнее всего предположить, что семена были доставлены на острова человеком. И вообще, раз области возделывания аборигенами хлопчатника и батата на тихоокеанском побережье Америки совпадают, а мы точно знаем, что батат с помощью аборигенов попал в те же части Полинезии, где найдена американская разновидность окультуренного хлопчатника, было бы странно начисто отрицать что и qosipium мог перенести человек.

Камыш тотора тоже неверно полагали полинезийской разновидностью, так как исключали возможность прямого привоза аборигенами корневищ с орошаемых земель Южной Америки. Тотора входит в число семи представителей дикой флоры острова Пасхи, которые играли ведущую роль в туземном хозяйстве; ни один из них не мог распространиться через океан без помощи человека. Два растения из этой семерки оказались полинезийского происхождения, пять – американского. Под влиянием господствовавшего тогда в антропологической науке взгляда Скоттсберг, впервые занимаясь пасхальской флорой, подчеркивал, что большое место, которое занимает в скудной пасхальской флоре американский контингент, вызывает удивление и заставляет недоумевать, как он сюда попал, если верно, что миграция людей шла только из Полинезии. Эта ботаническая загадка особенно бросалась в глаза потому, что все американские виды были важны для хозяйства островитян. Так, камыш тотора был главным материалом для крыш, циновок, корзин и лодок. И ведь это водное растение размножается только корневыми отростками.

Через двадцать с лишним лет тот факт, что бальсовый плот покрыл путь, вдвое больший расстояния от Перу до острова Пасхи, побудил Скоттсберга вернуться к вопросу о пасхальском камыше. Повторно исследовав тотору, он заключил, что неверно определил этот камыш как var. paschalis Kuekenth, – на самом деле речь идет о виде, который возделывали на орошаемых участках засушливого приморья Перу и использовали для кровли и для строительства своеобразных лодок, известных также на острове Пасхи.

Открывая этноботанический симпозиум на Десятом конгрессе тихоокеанистов, Ж. Барро подчеркнул надобность заново рассмотреть ботанику тихоокеанских островов и выделить элементы, которые могли быть охарактеризованы ошибочно из-за принятой ранее догмы, будто Америка пребывала в изоляции до того, как ее открыли европейцы.

Зоология пока не подключалась так бурно, как ботаника, к спору о трансокеанских связях. Это естественно, ведь в Америке и Океании мало животных, которых можно далеко перевозить на примитивных, судах. Лотси и Кипер, Латчем и, наконец, Вильгельм после генетических исследований, основанных на селекции, пришли к выводу о доколумбовом распространении в Перу и Чили кур gallus inauris (g. araucana), откладывающих голубые яйца. Вильгельм, кроме того, дважды посетил остров Пасхи, изучая местную курицу, и нашел разновидность, которая тоже откладывает голубые яйца и по другим биологическим признакам очень близка к южноамериканской gallus inauris. Увлекшись вопросом, попала ли эта курица с острова: Пасхи в Южную Америку или наоборот, Вильгельм теперь проводит генетическое исследование, которое может пролить дополнительный свет на эту проблему.

В число неспособных к трансокеанским перелетам пернатых Нового Света входят попугаи. Индейцы Южной Америки часто их приручают, а мумифицированные останки попугаев найдены в древних захоронениях перуанского приморья. Если вспомнить, как далеко от Перу до Полинезии, весьма примечательно, что, как отмечает Фердон, европейцы, впервые попав на острова Туамоту, уже застали там попугаев. Так, Байрон в заметках об атолле Такароа пишет: «Среди птиц, увиденных нами на берегу, были попугаи и попугайчики, а также восхитительные голуби, настолько ручные, что они подпускали нас совсем близко и часто заходили в хижины дикарей». Попугай вполне мог сопровождать, человека на борту южноамериканского бальсового плота, это подтверждает как рисунок такого плота у Гумбольдта, где мы видим попугая на штагах, так и тот факт, что на двух из плотов, отправившихся за последние два десятилетия в Тихий океан из Южной Америки, были полученные в качестве прощального подарка попугаи. Причем один благополучно перенес плавание из Перу до Туамоту (на плоту Эдуарда Ингриса в 1959 г.).

Собака, вероятно, в будущем тоже будет чаще фигурировать в дискуссии, ведь полинезийская Canis maori, очевидно, не происходит ни от австронезийской динго, ни от индонезийской дикой собаки. Недавно Синото открыл два полных скелета собаки в древних слоях на Маркизских островах, а исследование В. Хаага показало их близость к мелкому виду домашней собаки аборигенов Мексики и Перу, – факт, который неизбежно отразится на дальнейшей дискуссии. Маори Новой Зеландии, где собака была единственным домашним животным, утверждали, что она прибыла с тем же судном, которое доставило батат.

Антропологи часто обходят данные Дарлинга и Соупера, обративших внимание на важное свидетельство – распространение кишечных паразитов в Тихом океане и прилегающих областях. Жизненный цикл этих паразитов таков, что в арктических условиях может выжить только одно поколение. Тем не менее кривоголовка двенадцатиперстная (Ancylostoma duodenale) и Necator americanus сопутствовали американским аборигенам в их миграциях из Азии в Новый Свет и распространились вплоть до Южной Америки. Выходит, часть азиатских аборигенов пришла в Америку путем, где названные паразиты не обязательно погибали. Антропологи справедливо считают, что человек использовал арктический маршрут для переселения в Новый Свет, однако стоит учесть зоологические свидетельства того, что среди переселенцев могли быть и неарктические племена, что отдельные группы из умеренной зоны азиатского приморья могли, дрейфуя с течением Куросио, быстро проследовать через арктическую область в умеренную зону побережья Северо-Западной Америки.

Перенос указанных гельминтов через острова тропических или субтропических широт Тихого океана тоже исключается. Полинезийские мореплаватели не могли доставить кривоголовку из Азии в Америку уже потому, что не были ею заражены. Лишь Necator americanus попал на океанические острова. В Америку оба гельминта могли быть перенесены только из тех районов Восточной Азии, жители которых ими заражены, то есть из Японии и Китая. Дарлинг, а за ним и Соупер логически заключили, что протоамериканцы, зараженные кривоголовкой, очевидно, вышли с побережья Китая и Японии севернее 20° и сравнительно быстро достигли умеренной зоны Нового Света, продвигаясь к северу от Полинезии, но к югу от арктических сухопутных мостов.

Итак, генетические свидетельства не подтверждают полной изоляции Нового Света. Похоже, что, во всяком случае отдельные суда с людьми, проделали прямой дрейф из умеренной зоны Восточной Азии в Америку через широты к северу от Полинезии. А земледельцы из тропической или умеренных зон Америки доставили культурные растения в разные концы Полинезии.

Как уже говорилось, сторонники независимой эволюции показали, что, учитывая особенности человеческой изобретательности, нельзя считать вескими негенетические аргументы в пользу диффузии. По той же причине непригодны и негенетические аргументы в пользу изоляции, да их и редко выдвигали. Правда, излюбленным доводом в пользу изолированного развития Старого и Нового Света остается странное отсутствие во всем Новом Свете колесного транспорта. Маленькие колеса можно увидеть на игрушечных фигурках животных, и аборигены Америки строили превосходные дороги, тем не менее колесо не использовалось ни в транспорте, ни в гончарном ремесле. Но сколь бы существенным ни было это наблюдение, оно теряет смысл, если не признать его весомости и в Полинезии, где тоже не знали колесного транспорта, хотя во многих местах прокладывали дороги – подчас (например, на острове Пасхи) достаточно длинные, и даже с выемками, насыпями и каменным покрытием. Не знали в Полинезии и гончарного круга. Теперь археологи находят следы гончарства на Маркизских островах, Тонга, Самоа и Фиджи, но речь идет о ленточной, лепной керамике. Зная, что полинезийцы тоже не применяли колеса в транспорте и гончарном деле, вправе ли мы считать, что они пришли из Старого Света? Мы должны либо заключить, что полинезийцы не поддерживали связи с Азией, либо допустить, что у американских аборигенов были такие же связи со Старым Светом, как у полинезийцев.

Если к отсутствию в древней Америке зерновых Старого Света и колесного транспорта добавить ссылки на отсутствие монетной системы, настоящего свода, строительного цемента, ковки металла, плуга и так далее, то, приняв все эти доводы против доколумбовых плаваний в Новый Свет из Старого, мы обязаны заключить, что не было таких плаваний и в Полинезию, ведь там тоже не знали перечисленных элементов культуры.

Как показывает Роу, нынешних диффузионистов почему-то больше всего занимают параллели, которые можно истолковать как свидетельство плаваний аборигенов Юго-Восточной Азии в Мексику или северо-западный угол Южной Америки. Неизмеримо более легкий путь по ветру («маршрут Сааведры») из Мексики в Филиппинское море почти никем не учитывается. После лихих домыслов Перси Смита никто не рассматривал также всерьез возможность плаваний в Месоамерику из Средиземноморья, хотя от Гибралтара до Вест-Индии меньше половины пути из Китая в Мексику и меньше одной трети расстояния от Юго-Восточной Азии до Южной Америки. И хотя уже в наше время трансатлантический путь («путь Колумба»), для которого характерно сильное Канарское течение вначале и попутные ветры до самой Америки, пройден и на резиновой лодке и на самом утлом беспалубном суденышке, какое себе можно представить. Все внимание и силы современных диффузионистов сосредоточены на тихоокеанской стороне, атлантическая же сторона оказалась в таком забвении, что Роу, решив постоять за изоляционизм, приводит в подтверждение независимой эволюции длинный список параллелей в культурах Средиземноморья и Америки. Перед этим он говорит, что не собирается опровергать каждый довод диффузионистов, ибо тогда не останется времени для конструктивной работы и его могут обвинить в отсутствии собственных мыслей. А дальше следует то, что Роу называет «основательным перечнем специфических черт ограниченного распространения, общих для культур древней Андской области и древнего Средиземноморья до средних веков». По сути дела, этот список шестидесяти специфических культурных элементов древнего Средиземноморья и Южной Америки и есть его единственный аргумент в пользу изоляции Нового Света. Другими словами, доказывая изоляцию, Роу опирается на культурные параллели. Вот как он рассуждает: «Я хочу этим показать, что даже большое количество весьма сходных черт культуры далеких друг от друга областей еще не доказывает, что был прямой контакт».

К этой умеренной формулировке: «Не доказывает, что был прямой контакт» придраться как будто нельзя. Но дальше Роу делает в антропологической науке такой же скороспелый вывод, какой в свое время сделал в этноботанике Меррилл. Он молчаливо заключает, будто формула «не доказывает, что был контакт» равнозначна формуле «доказывает, что контакта не было». Разумеется, нет никаких причин заменять первое умозаключение вторым.

Попытка Роу параллелями опровергнуть мысль о доколумбовых контактах с Америкой – не новость. Прежде чем появился его список аналогий, Фрэзер писал: «Оспаривая транстихоокеанскую диффузию, часто используют такой прием: указывают на независимые параллели в других частях света». И Фрэзер подчеркнул, что для подтверждения самостоятельной эволюции ссылкой на такие параллели нужно «показать, что данная черта либо чересчур ординарна, чтобы иметь значение, либо слишком изолирована от сопоставляемого, чтобы с ней стоило считаться».

Шестьдесят элементов Роу, по его же мнению, не были ординарными; значит, вескость его вывода всецело определялась тем, сумеет ли он показать, что черты, присутствующие в Перу, слишком изолированы от таких же черт в Средиземноморье, чтобы с ними стоило считаться. Однако Роу даже не касается того, что должно составлять основу его заключений.

В самом деле, разве до Писарро перед народами Средиземноморья стояли какие-нибудь географические или психологические барьеры, от которых испанцы и португальцы были свободны? Или средиземноморские мореплаватели до 1492 года не располагали надежными судами? Или не было еще Канарского течения и восточных пассатов? Или Панамский перешеек до Бальбоа был более труднопроходим, чем после него? Роу не ставит этих вопросов и не дает на них ответа, предоставляя читателю гадать. Если Роу не покажет, что в исторически короткий срок, за который средневековая культура Средиземноморья была перенесена в Перу, существенно изменились ветры и течения, или принципы судостроительства, или психология человека, его положение останется недоказанным, а старательно подобранный перечень параллелей завтра может стать аргументом в пользу какой-нибудь диффузионистской гипотезы.

Интересно, что одна из аналогий, толкуемых Роу как довод в пользу изоляции, – лодки из связанных вместе снопов осоки, употреблявшиеся египтянами (папирус) и их соседями, причем речь шла подчас о довольно больших судах. Те же своеобразные лодки видим в американских областях древней высокой культуры от Южной Калифорнии до севера Чили. Роу неудачно выбрал аргумент. Мне лично довелось в Перу и на острове Пасхи убедиться в поразительной прочности, грузоподъемности и мореходных качествах таких лодок. Как уже говорилось выше, древние мореплаватели доставили корневища андского пресноводного камыша Scirpus tatora, высадили и вырастили его в кратерных озерах острова Пасхи, на котором камышовые лодки вязали вплоть до прибытия европейцев. От Перу до Пасхи путь такой же, как от Африки до Южной Америки, а плот «Кон-Тики» прошел вдвое больше.

Я вовсе не хочу сказать, что шестьдесят специфических черт культуры Средиземноморья, перечисляемые Роу, были перенесены на камышовых судах по маршруту, которым потом прошел Писарро, но и не вижу, чтобы Роу доказал полную невозможность этого.

О контакте, по-моему, стоит говорить только там, где ряд этнологических параллелей подкрепляется прямыми генетическими свидетельствами. И все же хочется спросить: не проявляет ли изоляционизм подчас неосторожность, настойчиво, в один голос отвергая любые черты, которые могут быть следом благополучного дрейфа людей через океан? Сошлюсь на очень специализированные, великолепно рассчитанные и изготовленные каменные рыболовные крючки острова Пасхи. Их считали уникальными среди древних каменных изделий, пока археологи не обнаружили множество почти идентичных крючков на островах у побережья Калифорнии. Еще недавно была в ходу гипотеза, будто сорвавшаяся с удочки пасхальского рыбака рыба могла доплыть с крючком в губе до Калифорнии и там ее могли поймать аборигены Нового Света, которые научились затем делать точно такие же крючки. Неужели вернее приписывать перенос элемента культуры рыбе, чем лодке с рыбаками? Неужели с точки зрения науки разумнее утверждать, что батат был перенесен в Полинезию корнями упавшего дерева, а не умелыми руками вышедших в море земледельцев? Почему не допустить, что рыбаки в лодке могли выжить, плывя по течению, которое всегда служило им верным поставщиком пищи? Представители всех высокоразвитых культур по берегам Америки строили надежные суда; Вест-Индские и Канарские острова в Атлантике и все обитаемые острова Тихого океана были заселены задолго до прихода испанцев, – это ли не свидетельство (какими бы ни были стимулы) давней активности человека в океанах, омывающих Америку?

Начиная с 1947 года семь плотов вышли в море от берегов Перу; шесть из них благополучно достигли Полинезии, один кончил плавание на Галапагосских островах. Команды трех плотов сошли на берег атоллов в архипелаге Туамоту (Рароиа, Матахива, Факарева); четвертый причалил к Ракаханга на западе Центральной Полинезии, – правда, капитан погиб, но остальные члены экипажа уцелели; пятый прошел сквозь всю Полинезию и направлялся в Меланезию, но его задержали на Самоа; шестой, пройдя от острова к острову через Полинезию, добрался до Австралии. Если люди за два десятка лет шесть раз успешно совершили плавание на плоту из Перу в Полинезию, зачем приписывать деревьям и рыбам перенос изделий и сельскохозяйственных культур? Оценим беспристрастно омывающие Америку океаны: могучие водные барьеры, внушающие трепет и обескураживающие аборигенов, однако преодолеваемые немногими вездесущими скитальцами, причем намеренное или ненамеренное странствие здесь несравненно быстрее, безопаснее и приятнее, чем долгое путешествие через суровые дали Арктики. Признав, что первобытные племена сумели одолеть огромные расстояния в Арктике и по льду добрались до Америки, мы не должны отметать возможность того, что такие же племена, не говоря уже о представителях развитых культур, могли совершить более легкий путь, дрейфуя из Азии или Африки с каким-либо из течений, идущих к Америке. Согласимся, что до сих пор ни арктическое, ни тропическое побережье Америки не поставили нам археологических, этнографических или лингвистических данных, которые позволили бы отдать исключительное предпочтение одному какому-то входу в древнюю Америку. До тех пор пока какая-либо из спорящих сторон не собрала решающих аргументов, лучше воздержаться от догматических выпадов и предвзятых суждений, сосредоточить усилия на дальнейших археологических и генетических исследованиях – и быть готовыми к тому, что проблема окажется достаточно сложной, чтобы к ней стоило подходить осмотрительно, держась умеренного, среднего курса.

Перевод с английского Л. Жданова

Тур Хейердал
Камышовые лодки: Перу и Египет

Кто осматривал древние египетские гробницы, мог заменить нередко повторяющийся сюжет стенных росписей – лодку в виде полумесяца. Кто видел столь частые на древнеперуанских погребальных кувшинах изображения камышовых лодок, мог заключить, что лодки на фресках поры фараонов – такого же типа, какой использовали в Древнем Перу до инков.

У перуанских камышовых лодок изящно изогнутые нос и корма; на изображениях видны также веревки, которыми связан камыш. Таким же способом делались лодки в Египте.

На древнеперуанской лодке почти всегда изображен верховный жрец, а то и сам бог солнца. Это характерно и для Египта, где такие ладьи называли «солнечными».

Древние перуанцы изображали рядом с членами команды причудливые человекоподобные фигуры с птичьей головой и изогнутым клювом. Они либо стоят на палубе, либо помогают тянуть лодку канатами. На изображениях египетской «солнечной» ладьи тоже почти всегда существа с птичьей головой и крючковатым клювом стоят на палубе или тянут лодку канатами.

Как в Перу, так и в Древнем Египте лодки в виде полумесяца играли роль не только в мифологии или торжественных религиозных ритуалах. Ими повседневно пользовались простые рыбаки и торговцы. Множество древнеперуанских кувшинов расписаны камышовыми лодками, с которых рыбаки сетями или удочкой ловят ската и других морских рыб. Сходные сцены можно увидеть на фресках Древнего Египта, а в гробницах найдены даже маленькие раскрашенные деревянные модели лодок.

Как ни разительно сходство, это еще не доказывает, что древние египетские лодки делались из камыша или осоки. Зато на отлично сохранившихся фресках многочисленных гробниц вокруг ступенчатой пирамиды в районе Саккары (Египет), отчетливо видно, что речь идет о лодках из камыша, а точнее, из папируса.

Рисунки позволяют судить о подробностях. Вот стоят люди и срезают у воды папирус с пушистыми соцветиями. Другие несут на спине снопы папируса к «верфи», и здесь строители вяжут лодки в виде полумесяца. Можно различить все тонкости – инструмент, материал, оснастку, даже груз на палубе готовой лодки. Большинство лодок маленькие, предназначенные для рыбной ловли. На самых больших одна или две каюты, двойная мачта, прямой парус, очень совершенная оснастка. Словом, очевидно, что папирусная лодка играла важнейшую роль в культуре Древнего Египта. Она занимала центральное место и в мифологии, и в погребении царей, и в речном судоходстве, и в жизни рыбака.

Десять тысяч лет

Когда и где впервые появились в Старом Свете камышовые лодки? Во всяком случае, задолго до того, как их начали делать жители Мексики и Перу. В Африке найдены барельефы с изображением камышовых лодок, возраст которых археологи определяют в десять тысяч лет! Мы не знаем, распространялись ли камышовые лодки вместе с той или иной древней культурой, или же, наоборот, лодки помогали все дальше переносить элементы этих культур. Во всяком случае, такими ладьями пользовались строители пирамид не только в Египте, но и в Малой Азии. Вплоть до нашего столетия сделанные в общем так же, камышовые лодки оставались в употреблении от Месопотамии до Эфиопии, Чада, Нигера и Марокко. Плавали на них и по Средиземному морю, судя по тому, что до наших дней их знали на острове Сардиния, а в Ветхом завете («Книга Исайи», глава 18, стих 1–2), прямо говорится о послах из Египта, которые приходили «в папировых суднах по водам».

Мы не знаем, широко ли эти лодки были известны на атлантическом побережье Африки. Во всяком случае, в устье реки Лукус в Марокко камышовые лодки – по-местному «мади» – использовали еще в начале нашего столетия. И хотя Библия с «Естественной историей» Плиния – единственные письменные источники, сообщающие о том, что египетские папирусные суда ходили в открытом море, логически напрашивается вывод, что прототип египетской ладьи был рассчитан не для рек, а для моря. Если бы судно с самого начала предназначалось для плавания по рекам, ему придали бы форму плота, плоскодонки, пироги. Высокий, изящно изогнутый нос и такая же корма на древнейших египетских «солнечных» ладьях явно призваны защищать команду от волн и прибоя у открытых берегов.

Только представители древних мореходных культур, совершавшие дальние плавания, например полинезийцы, жители некоторых островов северной части Тихого океана и викинги, придавали носу и корме своих ладей форму лебединой шеи, что позволяло им легко переваливать через бурлящие волны.

В Египте, задолго до того как была воздвигнута знаменитая пирамида Хеопса, развилась оживленная заморская торговля с Ливаном. Из болотистой дельты Нила в Библ, древнейший порт мира, вывозили папирус. Там из него делали бумагу для книг – «библий»; по книгам был назван и город. Возвращаясь из Библа, суда везли в Африку кедр, древесина которого чрезвычайно высоко ценилась в Древнем Египте. Новый материал ускорил развитие судостроительной техники египтян, а возможно, и изменил ее. У папирусной ладьи было то преимущество, что она не могла быть потоплена волной и не боялась течи. Но папирус, впитывая воду, со временем начинал гнить, а веревки снаружи истирались о песок и камень. И по примеру других мореплавателей, применявших рассчитанные на десятилетия деревянные суда, египтяне перешли на доски, сшивая их веревками. Правда, их первые деревянные суда можно назвать «папириформными». Консервативные египтяне сохранили традиционные обводы древней папирусной ладьи, как ни трудно было плотникам придавать деревянным судам ту же форму, которая отличала плавно изогнутые связки папируса.

В наши дни…

Мы не знаем, долго ли папирусные ладьи продолжали применяться наряду с «папириформными» деревянными судами. Во всяком случае, и в нашу эру несомненно делали из папируса небольшие лодки для рыбной ловли и спорта. Деревянные суда фараонов, например принадлежавший Хеопсу большой «папириформный» корабль из кедра, недавно реставрированный по остаткам, собранным археологами возле пирамиды, можно отнести к шедеврам кораблестроения. Однако такой корабль подходил только для тихого Нила, а в море он был бы разбит волнами. Хотя у него обводы морского судна, он годился лишь для речного судоходства.

В наши дни в Египте совсем не знают папирусных лодок. Причина проста: в стране, где папирус некогда был важнейшим элементом культуры, этого растения больше нет. Папирус, наряду с цветком лотоса ставший символом Древнего Египта, вообще был бы неизвестен современным египтянам, если бы не несколько растений в бассейне у Каирского музея и если бы он не был одним из первых материалов, на которых человек запечатлел события истории.

Теперь за папирусом надо подниматься далеко за пределы Египта, вверх по Нилу в сердце Африки. Здесь, в глухих местах, сохранился до наших дней и папирус, и обычай делать из него лодки.

Чтобы узнать эти лодки не только по фрескам, я решил отправиться на озеро Чад в одноименной африканской стране. Через эту страну проходили маршруты работорговцев; она еще в древности поддерживала контакт с далекой долиной Нила.

В Республике Чад нет железных дорог и автомобильных дорог с твердым покрытием за пределами столицы Форт-Лами, имеющей аэродром и великолепную гостиницу. Чтобы добраться до озера вместе с сопровождавшими меня кинооператорами, я взял напрокат два джипа с опытными местными водителями.

И вот мы катим на север. Сухая саванна постепенно перешла в настоящую пустыню – Южную Сахару. Где было можно, мы старались ехать по старой колее. Навстречу попадались только арабские пастухи со стадами коз и другого скота да небольшие караваны верблюдов.

Температура в тени +50°, и негде укрыться от зноя… Добравшись под вечер до селения Бол, мы мечтали лишь об одном: поскорее пробежать через заросли зеленого папируса и нырнуть в голубое озеро. Но водитель остановил нас, предупредив, что вода кишит шистозомой – так называется червь, который проникает под кожу и там размножается.

Бол – сотни соломенных хижин в виде улья – главное селение у озера Чад; здесь живет султан и находится полицейское управление. Связь с внешним миром поддерживается по радио, иногда с помощью джипа, или баркасом через озеро, или же на одномоторном четырехместном самолете (когда он не сломан).

Здесь мы познакомились с Умаром и Муссой, оба из многочисленного племени будума, люди которого ловят рыбу с папирусных лодок, как это делали жители берегов Нила тысячи лет назад. Оба – рослые, крепко сложенные; лица открытые, приветливые. Умар жил в соломенной хижине, а его брат Мусса поселился на одном из плавучих островов, которых на мелком озере Чад тысячи. От берега до берега так далеко, что и не видно; но лишь посредине озеро чистое. Плавучие острова сложены волокнами гниющего папируса и других водных растений, скрепленными вместе живыми корнями. На этих островах будума строят себе жилье, держат скот, сеют сельскохозяйственные культуры. Когда скот нужно перегнать на лучшее пастбище, он сам плывет с острова на остров.

Наша первая лодка

Умар и Мусса связали для нас небольшую папирусную лодку. Мы испытали ее в окружении целой флотилии таких же лодок, потом водрузили на кабину джипа. Мусса был профессиональный мастер. Мы узнали, что он однажды сделал из папируса ладью, на которой перевезли через озеро в Нигер восемьдесят коров. Сам Мусса говорил только на языке будума, но Умар переводил на местный арабский диалект, а их товарищ Абдулла с арабского на французский.

Мои новые знакомые мне очень понравились. Это были люди со светлой головой и отличным чувством юмора: лишнее доказательство того, как нелепо судить о человеке по цвету кожи.

Встреча с лодочными мастерами в папирусных зарослях озера Чад стала для меня последним толчком. Много месяцев в моем сознании зрел план, и теперь я спросил Умара, согласен ли он поехать со мной в Египет, чтобы сделать там для меня большую «кадай». Умар согласился при условии, что и Мусса отправится с нами. Абдулла вызвался быть переводчиком.

В забытом уголке нашего мира, где еще с дофараоновых времен из поколения в поколение передавалось искусство строительства лодок, я приобрел новых друзей. Теперь можно было не сомневаться, что у меня будет папирусное судно.

Перевод с норвежского Д. Жданова