355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тони Джордан » Плюс один » Текст книги (страница 4)
Плюс один
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 19:27

Текст книги "Плюс один"


Автор книги: Тони Джордан



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Правда, это всего лишь ужин. Ничего такого. Помню, читала где-то, что главный элемент предательства – утаивание. А я Николе всё о Шеймусе рассказала. Этот ужин станет для меня проверкой, своего рода экспериментом. Никола ученый, он должен понять. В последнее время я чувствую себя намного лучше и скоро смогу вернуться на работу. А когда вернусь, буду разговаривать с родителями и обедать с коллегами в учительской. В моей профессии есть одна особенность – даже если ты очень организованна и всё систематизируешь, другие всегда непредсказуемы. Люди приходят слишком рано. Или опаздывают. У них ничего не получается.

Это будет мой пробный выход. Никола поймет.

Пятница. 12 градусов. Кажется, я не смогу. Хочется пойти, но я не могу. Уже 18.02, и через 8 минут пора начинать собираться. Лежу на кровати и жду, когда часы покажут 18.10. Проблема в том, что у меня болят зубы. У меня не такие красивые, кругленькие молочные зубы, как у него. Мои острые, с заточенными клыками, отчего я наверняка кажусь несдержанной и склонной к агрессии. Не могу определить, какой именно зуб болит. Может, это и не зуб вовсе? Может, челюсть или височно-челюстной сустав? Это как-то логичнее. Я много раз осматривала зубы перед зеркалом в ванной и не видела ни дырок, ни черноты. Я очень тщательно их чищу. Щеткой и зубной нитью. Видимо, всё дело в суставе, потому что челюсть раскрывается с трудом и при этом раздается потрескивание. Я об этом где-то читала. Повреждение сухожилия. Я не могу не двигать языком, вот в чем проблема. Мой язык постоянно касается одной из поверхностей моих 24 зубов, или бугорка под зубами, или нёба.

Я смогу. Смогу. Пора собираться. Ничего с моей челюстью не случится за эти несколько часов. Сперва нужно почистить зубы щеткой и нитью. Я в ванной, стою у раковины. Язык не знает, куда себя деть. Куда бы приткнуться. Где вообще должен находиться язык в нормальном положении? Не на дне же во рту, без движения. Куда тогда деваться слюне? Неужели я правда так часто глотаю? При этом звук всегда такой громкий? Откуда у меня столько слюны? Она стекает в горло, как черная река, как мутный порожистый поток. Стоит наклониться вперед, и слюна выльется на пол, растечется вокруг стоп и затопит пространство между пальцами ног. Мои подошвы взмокнут. Если так будет продолжаться, я утону в слюне. Почему мой рот словно чужой?

О Боже!

Единственная причина, почему так может быть, в том, что там действительно есть что-то инородное. У меня во рту разрастается опухоль, и оттого это странное чувство.

Я как-то читала об одном человеке, у которого в челюсти разрослась опухоль размером с апельсин. Вот и у меня теперь будет то же самое – это как библейская кара. За то, что плохо отзывалась о людях. А я постоянно плохо о них отзываюсь, но лишь потому, что они того заслуживают. И теперь я должна буду понести наказание, должна буду мучиться. Я буду ходить по улицам и смотреть в лица людей, зная, что умираю, а они будут думать, что всё в порядке. Или мне сделают операцию и вынут половину челюсти, и я перестану быть красивой. Стану уродиной. Никому не будет дела, живая я или мертвая. Моя челюсть пульсирует. Наверное, опухоль уже дает метастазы в легкие, печень или кости.

Ну всё, хватит. Пойду спать. Он как-нибудь переживет: это же не школьный бал, в конце концов. И не знакомство с его родителями. Поужинает себе спокойненько и пойдет домой. Моего номера у него всё равно нет. Я рано лягу спать, ведь это вполне оправдано в некоторых обстоятельствах – например, когда находишься при смерти.

Начинаю приготовления ко сну. Беру зубную щетку и вдруг вижу их. Неудивительно. Неудивительно, что у меня опухоль. Как же я была слепа! И какая же я идиотка!

Моя зубная щетка сделана из прозрачного твердого акрила с мягкой фиолетовой резиновой насадкой на ручке. На ее головке из маленьких отверстий торчат белые и сиреневые нейлоновые щетинки. Но сколько там отверстий? И сколько щетинок?

Как вышло, что я не знаю их числа? Как это мне никогда не приходило в голову узнать? Столько дней, каждое утро и каждый вечер! Зубы пульсируют в такт с сердцем, и я вспоминаю, что боль в челюсти иногда является первым предвестником инфаркта.

15 щетинок с краю головки. Белого цвета. В середине 6 рядов сиреневых щетинок той же высоты, что по краям; между ними по 4 ряда белых щетинок покороче. Сажусь на пол в ванной, меня всю трясет. Пальцы слишком толстые, чтобы разделить пучки щетинок на отдельные волоски. Как же это долго. Я считаю, и всё время приходится начинать сначала.

34. В первом пучке – 34 волоска. Как ни странно, во втором столько же.

Перебрав половину щетинок, понимаю, что считать становится всё труднее. Это потому, что на улице стемнело и света не хватает. Осторожно отделив пальцами сосчитанные волоски от несосчитанных, вытягиваю другую руку и включаю свет.

Когда наконец поднимаю голову, все 1768 щетинок посчитаны во второй и в третий раз, и я чувствую, что мои плечи задеревенели, а шея затекла. Вечер, тишина.

У меня в голове тишина.

Часы показывают 21.24. В ресторане как раз подают десерт. В моей квартире почти настало время готовиться ко сну. Сижу на полу и жду, пока пройдут 6 минут.

В 21.30 встаю у раковины. На этот раз, держа щетку в руке, я преисполнена уверенности. Я знаю, сколько нейлоновых волосков касаются каждого моего зуба. Я вижу их. Моим челюстям ничего не угрожает. Мои зубы в безопасности.

А потом я смотрю на щетку. Первого числа каждого месяца я покупаю новую щетку, но у этой уже потрепанный вид. Щетинки вытянулись и загнулись по краям, некоторые под ужасными углами – еще бы, ведь их столько раз тормошили и раздвигали пальцами. Моя щетка похожа на ершик для унитаза.

Я не могу чистить зубы такой щеткой.

Но я не смогу лечь спать, не почистив зубы.

Приготовления ко сну начинаются в 21.30, а уже 21.30.

Я покупаю новую щетку первого числа каждого месяца, но сегодня не первое.

Делаю глубокий вдох, потом выдох.

Я знаю, что у этой щетки 1768 щетинок, и вряд ли кто-нибудь, разве что работник фабрики по производству щеток, может похвастаться такой же осведомленностью. Вот что я сделаю. Поскольку сегодня вечер пятницы, а не обычный вечер, я начну готовиться ко сну не в 21.30, как обычно, а в 22.30. В последующем такой распорядок будет действовать каждый вечер пятницы и субботы. Хотя первое число месяца только через 6 дней, я пойду и куплю 2 новые щетки – одну буду использовать до конца месяца, а другую начну с первого числа. Эта смена щетки не в начале месяца будет происходить лишь тогда, когда мне придет в голову посчитать щетинки. Более того, я прямо сейчас пойду в супермаркет и куплю все щетки этой модели, потому что, если ее снимут с производства и введут новую, мне снова придется пересчитывать волоски.

Выполнять обычный ритуал по приготовлению к выходу из дома необязательно – я же не иду за продуктами, это всего лишь продолжение нового ритуала отхода ко сну на тот вечер, когда кончаются зубные щетки. Поэтому я просто беру ключи и сумочку и выхожу. Прямо в той одежде, которая на мне. Серых спортивных штанах на несколько размеров больше моего из ящика, помеченного ярлыком «удобная одежда». (Ярлык приклеен изнутри ящика.) Темно-голубых кроссовках. Просторной спортивной кофте, темно-синей, из того же удобного ящика. Футболке, черной. Волосы забраны в хвостик. Никакой косметики.

В супермаркете беру зеленую корзинку и кладу в нее все щетки нужной модели, которые у них есть. Их 14. Цвет не имеет значения, но щетина должна быть полумягкой и ни в коем случае не мягкой и не жесткой, потому что тогда число щетинок может различаться.

На нем хлопковые брюки и рубашка. На этот раз его волосы сухие. Он покупает половину жареного цыпленка, расчлененного продавщицей при помощи кухонных ножниц, и какие-то квелые овощи. Рубашка заправлена в брюки, а один хвостик сзади вылез.

Я вижу его лишь у кассы.

Я вижу его только со спины, но знаю, что это он.

Я словно чувствую его запах.

Но он не чувствует мой.

Надо стоять очень тихо. Может, тогда если он обернется, то не увидит меня.

Он оборачивается.

Он меня видит.

6

Я сплю на узкой кровати – двуспальные пугают меня своими размерами. Перед свадьбой сестры мы останавливались в пятизвездочном отеле в городе игроков и влюбленных парочек, и у каждой подружки невесты был отдельный номер. Я спала на королевской кровати, предназначенной для дебелых богатых американцев, и всю ту длинную ночь боялась пошевелиться, потому что при каждом движении ноги соприкасались с неизвестным участком холодной простыни. Нельзя было с точностью определить, где край.

Я знаю, где край моей узкой кровати. Мне известны ее длина и ширина, измеренные моими руками и ногами. В этой кровати нет ни единого участка, не согретого теплом моего тела. Двуспальная кровать – это вызов, вопрос, на который нет ответа. Односпальная – нечто завершенное, в ней помещаюсь всего лишь я. Двуспальная кровать таит в себе возможности. Мрачные возможности превратиться в мисс Хэвишем [6]6
  Мисс Хэвишем – героиня романа Ч. Диккенса «Большие надежды», старая дева, до гроба тосковавшая по жениху и хранившая подвенечное платье. – Примеч. пер.


[Закрыть]
. При одной мысли о двуспальной кровати в моем доме у меня ноет поясница. Я не буду знать, как в ней спать.

Вот как я чувствую себя сейчас. Я-то думала, что знаю этот супермаркет. Мне известно, сколько шагов от одной его стены до другой. Какой ширины проходы. Но, когда он смотрит на меня, я словно оказываюсь в вакууме. Все правила испаряются из головы. Его присутствие раздвигает стены. Они не на привычных местах. И воздух рябит.

Между нами 5 шагов. Точнее, я уже не знаю – мир кажется каким-то другим.

– Ужин, – произносит он и показывает на свою корзинку.

– О! – отвечаю я.

– Умираю с голода. – Его лицо не выражает эмоций. Ни гнева. Ни удивления. – Обычно я не ем так поздно, – продолжает он.

– Ясно.

– Но сегодня я очень устал. У меня новое хобби. Учить наизусть строчки в меню.

– Послушай, Шеймус… – Мне так трудно объяснить ему, что в моей жизни есть вещи поважнее.

– И это меню было что надо, кстати. Ризотто пескаторе, спагетти маринара, спагетти делла нонна. Это спагетти с куриными фрикадельками. Даже фетучини калабрезе с дополнительной порцией чили, совсем как я люблю. Когда-нибудь я непременно их попробую.

Супермаркет словно куда-то отодвинулся. Он занимает всё пространство.

– Послушай, Шеймус, у меня возникли… дела.

Он краснеет. Удивительно, как быстро цвет лица может измениться.

– Если не хотела встречаться со мной, могла бы сказать. Или позвонить. Или прислать сообщение.

Верно. Я могла бы позвонить или прислать сообщение, но тогда мне пришлось бы развернуть салфетку и увидеть цифры, набрать их, нажимая на соответствующие кнопочки. И тогда они засели бы у меня в памяти и стали частью меня, и через много лет я всё еще помнила бы 10 цифр Шеймуса.

– Не в этом дело. Просто мне стало плохо. Это случилось очень неожиданно.

Он моргает, и его губы складываются в полуулыбку, при этом он не отводит взгляда. У него тихий голос. Он кивает:

– Ничего. Необязательно объяснять. Вся жизнь состоит из если бы да кабы.

Свет в супермаркете слишком яркий. Вокруг меня сплошь жесткие поверхности: блестящий пол, сверкающее стекло. Один лишь Шеймус не жесткий, не блестит и не сверкает. Он мягкий и хмурится. И он прав. Наша жизнь и впрямь состоит из если бы да кабы. Неожиданно я жалею, что не пришла в ресторан. Я заказала бы ризотто пескаторе с бокалом белого вина, а потом мы с Шеймусом Джозефом О’Рейлли съели бы тирамису на двоих и болтали бы до тех пор, пока официанты не принялись складывать стулья. У меня вдруг возникает чувство, что я упустила что-то важное.

– Мне так…

– О боже! Неужели ты и впрямь живешь в доме с супермоделями?

Он смотрит на мою корзинку. Я прячу ее за спиной.

– Не совсем. На самом деле я – начинающий дизайнер зубных щеток. Они нужны мне для исследования рынка.

Он улыбается, на этот раз глазами. Затем кожа на его висках разглаживается.

– Значит, ты или супермодель, или готовишься к концу света, или безуспешно пытаешься придумать новый дизайн зубной щетки?

– Или всё вышеперечисленное. А может, у меня хобби такое – коллекционировать предметы гигиены. Фигурки героев «Звездных войн», тарелочки с изображением принцессы Дианы… всё это такая скукотища. Вот эти малютки через пару лет будут стоить целое состояние.

Тут я понимаю, что сказала это для того, чтобы увидеть, как он улыбается.

Магазинная тишина переместилась внутрь моей головы. Она струится по моим венам вместо крови. Тело кажется невесомым. Невесомые руки, лицо.

– Если хочешь, можем попробовать еще раз. – Лишь услышав эти слова, я понимаю, что произнесла их. Лишь увидев его лицо, понимаю, что говорила серьезно. Киваю на его корзинку: – Я так и не ужинала.

Курица с овощами. Для разнообразия.

Он долго не отвечает.

– Попробуем иначе. Твоя машина на улице?

Качаю головой:

– Я хожу пешком.

– Что, если я провожу тебя до дома? Если хочешь.

Он замолкает и закусывает нижнюю губу передними зубами. С левой стороны. На губе остается вмятинка.

– Хочу.

Пока я оплачиваю свои 14 зубных щеток, он вежливо разглядывает жвачку и шоколадные батончики у кассы. Потом платит за свою курицу и овощи. Мы выходим. На улице тихо, только мальчик собирает тележки, брошенные под фонарем; он катается на них, и колесики визжат. Шеймус протягивает руку и берет мой пакет с щетками. Какой воспитанный мальчик! Сама галантность. Его пальцы не похожи на мои. Они совсем другие, до такой степени, что я даже удивляюсь, что их всего десять. Мысленно измеряю его ладони. Пытаюсь определить их цвет. Замечаю, что на тыльной стороне пальцев у него маленькие светлые волоски.

Лишь на углу я понимаю, что забыла сосчитать шаги.

Чарлз Бэббидж, математик, инженер и изобретатель первой вычислительной машины, меня бы понял. Когда он прочел «Видение греха» Теннисона, то пришел в сильнейшее расстройство. Он так расстроился, что написал Теннисону письмо. Вот что в нем было.

«Каждое мгновение умирает человек, и каждое мгновение человек рождается»; вряд ли стоит напоминать вам о том, что при подобном расчете общая сумма мирового населения будет пребывать в постоянном равновесии, а ведь широко известно, что население планеты постоянно растет. Таким образом, возьму на себя смелость предложить, чтобы в следующем издании вашего великолепного стихотворения ошибочное вычисление, о котором я упомянул, было исправлено на следующее: «Каждое мгновение умирает человек, и один и одна шестнадцатая рождается». Справедливости ради хочу заметить, что точное число составляет 1,167, однако понимаю, для стихотворного метра нужно чем-то поступиться.

Я знаю это письмо наизусть и по выходе из супермаркета произношу про себя каждый слог, шагая рядом с Шеймусом. Всю дорогу до дома я не считаю. На улице пусто. Недавно был дождь, и трамвайные рельсы в свете фонарей блестят. Мы молчим. Мимо проезжает машина. Другая. Мы молчим. Третья забрызгивает мне ноги водой из лужи. Он останавливается, берет меня за руку, и мы меняемся местами. Он уводит меня с обочины.

Чарлз Бэббидж непременно меня бы понял. Но большинству людей это не дано. Они не понимают, что в числах вся соль, что числа управляют не каким-то там микромиром, а нашим миром, их собственным миром. Числа управляют их жизнями. Люди помнят формулу E = mc² со школы или потому, что услышали ее в телевикторине. Но они не понимают, что она значит: что вещество и энергия – это одно и то же. Латте из «Старбакса», iPod, пирсинг в соске – всё это энергия, маленькие сгустки энергии. Все и всё соединены одной математической формулой.

Поймет ли меня Шеймус, если я всё это ему расскажу?

У перехода он нажимает кнопку на светофоре. Никогда прежде я не испытывала смущения, поджидая, когда сменится сигнал.

– Давно ты здесь живешь? – Он поворачивается ко мне.

– Всю жизнь. Прахран и Брансвик покруче, конечно, но мне нравится, что здесь столько свободного пространства. Я люблю пространство между людьми гораздо больше самих людей.

Он хмурится:

– Пространство. Всем его не хватает.

Мы идем, и я понимаю, что наши шаги почти синхронны, хоть он и выше меня. Он замедляет шаг намеренно, чтобы мы шли рядом. Делаю глубокий вдох:

– Иногда мне кажется, что мои мысли не в состоянии оформиться, стоит кому-нибудь оказаться рядом сразу после их возникновения. Им нужно место, чтобы принять именно ту форму, какая нужна.

Мы идем уже десять или одиннадцать минут, а он почти ничего не сказал за это время. Мы идем по улице, а кажется, будто мы в церкви. Хочется говорить шепотом. Ни ветерка. Полная тишина – лишь машины с плеском проносятся по лужам да наши шаги. Мы идем так тихо, что даже опоссум у фонаря не замечает нас, а заметив, шарахается. Продолжаем идти. Мы не лезем в его дела, а он пусть не лезет в наши.

Мы свернули в переулок, и настало время решать. По идее, я должна протянуть руку и забрать у него пакет с зубными щетками. Это легко у меня получится. Можно, например, сказать: «Спасибо за помощь, дальше я сама». Или: «Тебе, наверное, совсем в другую сторону». Или: «Я не упоминала, что у меня заразная болезнь?»

Но ничего такого я не говорю. Вместо этого останавливаюсь на углу и произношу:

– Так что же, планируешь целую половину курицы съесть один?

Он поднимает руки с пакетами:

– Эту несчастную половинку? Да это даже не курица, а перепел-переросток. Плюс три сморщенные картофелины и размякший кусок тыквы. Совсем не то, что я представлял себе, приглашая тебя на ужин.

Прислоняюсь к фонарному столбу и складываю руки на груди:

– К счастью, мы, супермодели, едим очень мало.

Он улыбается, взглянув мне в глаза, и отвешивает поклон:

– В таком случае моя куропатка – твоя куропатка.

На дорожке к дому думаю о Николе и Вестингаузе. Какие они были разные. И как идеально подходили друг другу. Вестингауз купил у Николы 40 патентов, включая патент на электродвигатель, который был ему очень нужен и за который он заплатил довольно запутанным способом – частично наличными, частично процентами и акциями. Никола переехал из Нью-Йорка в Питсбург, чтобы избавить его от затруднений, которые возникли бы при производстве двигателя. Он ни о чем не жалел. И ничего не боялся.

У верхней ступени ищу ключи в кармане спортивных штанов. Мы заходим в квартиру. В последний раз настоящие гости были у меня в октябре прошлого года, когда Ларри оставалась ночевать на диване. Джил с Гарри поехали кататься на горных лыжах. В глубине души мне хотелось бы верить, что на самом деле они устроили себе безумный уик-энд в шикарном отеле со SPA, шестью баллончиками взбитых сливок, карликом и костюмом Бэтмена из черного латекса, однако, зная Джил и Гарри, понимаю, что, скорее всего, они действительно катались на горных лыжах, и ничего больше. Когда Ларри гостила у меня, казалось, будто она жила тут всегда – мы засиживались допоздна перед телевизором, хотя ей давно пора было ложиться, ужинали мороженым, звонили мальчику из школы, который ей нравился, и бросали трубку. Но с Шеймусом всё по-другому.

– Ну вот, – говорю я, – моя берлога. Здесь я строю планы мирового господства. На персидского кота и монокль пока не накопила.

– Мило. Только что-то я не вижу ни супермоделей, ни бомбоубежища. – Он кладет пакеты с курицей, овощами и моими щетками на кухонный стол. Открывает мой пакет и просматривает содержимое. – И всё же, Грейс… Ты скажешь, зачем тебе столько зубных щеток?

Притворяюсь, что задумалась на секунду, и скрещиваю руки на груди:

– Хмм… пожалуй, нет.

Он пожимает плечами:

– Как хочешь.

Его руки в карманах, левым бедром он облокотился о стол. Моя квартира предназначена для меня, здесь всё моего размера: всё устроено в точности, чтобы вместить мои большие и малые берцовые кости, локти, позвоночник. Его кости длиннее моих, если соединить наши руки, спину, пальцы, я увидела бы разницу в длине и толщине. Кухня из-за него кажется непропорциональной, как длинные волосы у младенца или огромный особняк, окруженный одним квадратным метром газона и высоким забором. Он занимает всё пространство.

Моим мыслям не хватает места, и они падают замертво на гладкий пол. Теперь я понимаю, что означает формула E = mc². Понимаю, что маленькие сгустки энергии – мои мысли – стали материей. Твердым телом. Плотью.

7

Спустя некоторое время – может, на следующий день, а может, через два дня – я его целую. А может, это происходит через две минуты после того, как мы входим в квартиру. Я по-прежнему нахожусь на кухне, а он стоит, облокотившись о мой кухонный стол и сунув руки в карманы. Я приближаюсь, пока не оказываюсь совсем близко. В первый раз я его не совсем целую, скорее прижимаюсь сомкнутыми губами. Секунду он стоит неподвижно. В эту секунду у меня возникает мысль, что теперь никакими словами не удастся отменить этот дурацкий поступок. Потом он придвигается ко мне. Проводит закрытым ртом по моей верхней губе, и мне становится немного щекотно. Его губы скользят по моей щеке и поднимаются вверх по лицу. Он проводит ими по надбровной дуге. Левой надбровной дуге. Лижет мои закрытые веки. У него заостренный язык.

Он достает руки из карманов, приподнимает мое лицо и целует меня в губы. Его рот кажется необычайно мягким для мужчины, таким мягким, что я удивляюсь, как ему удается жевать, покусывать кончики карандашей и при этом не пораниться. У него теплые губы. Он умеет целоваться.

Кожа на моем бедре прохладная по сравнению с его ладонью. У него мягкие волосы – я запускаю в них пальцы. Он задирает мою кофту и футболку. Его пальцы намного темнее моей кожи, и я кажусь чистой-чистой. Мое тело его не пугает. Он не присматривается к родинкам, стараясь определить, не покраснели ли они по краям; его пальцы гладят мою кожу, а не пытаются прощупать скрывающиеся под ней неровности, которых там быть не должно.

Неужели он хочет меня?

Надо было надеть лифчик. Красный, кружевной, от французского дизайнера или из коллекции белья знаменитой певицы. Но у меня такого нет. Надо было подготовиться получше: сделать эпиляцию или хотя бы побрить подмышки. Интересно, дезодорант еще действует с утра? Его левая ладонь нашла мою правую грудь. Руки у него слишком грубые для того, кто не занимается физической работой. Секунду он не двигается. Делает выдох: наверное, тоже расстроился, что на мне не красный лифчик. А может, у меня испуганный вид, как у женщины, которая за всю свою жизнь спала только с пятью мужчинами и не занималась сексом уже почти 3 года (3 года будет 6 апреля). Он хмурится, глотает слюну и наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются.

– Мы можем… Может, ты хочешь… сначала поужинать? Курица долго не пролежит.

Качаю головой. Наклоняюсь и целую его в шею, сбоку.

Он, постанывая, слегка отклоняет голову назад. Встает на колени, и я чувствую на боку его губы и язык: они скользят в сторону пупка. Когда воздух попадает на влажную полоску, оставленную его языком, по коже пробегает холодок.

– Иди сюда, – говорит он.

Я встаю на колени, и наши глаза оказываются почти на одном уровне. Мои груди в его ладонях. Только бы он не снял с меня кофту. Ведь тогда он увидит, что груди у меня неровные: левая ниже правой. На 5 миллиметров. Ключицы тоже неровные. Они расположены не на одной линии, и правая выступает вперед. Этому нет объяснения – это не наследственное, и в детстве я ничего себе не ломала. У меня нет генетических дефектов, переходящих от матери к дочери вместе с фарфоровым сервизом. Просто они неодинаковые, и всё. Уверена, стоит ему увидеть их, как он перестанет… И не будет продолжать.

Он продолжает. Сняв с меня через голову кофту, он, кажется, не замечает разницы и даже не пытается измерить мою грудь, – ни руками, ни глазами. Я считаю его поцелуи – легкие прикосновения и покусывания, – но потом он обхватывает губами мой сосок, и я сбиваюсь со счета. В голове ни одной цифры. Там мертвая тишина. Вернувшись домой, я даже не успела открыть окно.

Ни одной мысли о том, сколько времени и не пора ли ложиться спать, о том, как негигиенично лежать на кухонном полу, когда твой сосок во рту у чужого мужчины.

Все мои чувства прикованы к тонкой линии, искрящемуся электрокабелю, обжигающему плоть жаром и холодом, от соска до промежности. Его запах струится у меня во рту, в воздухе и в волосах. Скапливается под моими ногтями, и теперь если он меня поцелует, то почувствует только себя.

Позже, вспоминая об этом, мне труднее всего понять, почему некоторые вещи он заметил, а некоторые – нет. Например, он не обратил внимания, что на животе у меня небольшая выпуклость. Зато увидел толстый белый шрам на правом колене – это я упала с велосипеда, когда за мной погналась собака миссис Дженнингс. Он поцеловал и легко укусил этот шрам. Наверняка он обратил внимание, что внизу я совсем заросла, потому что накрутил мои лобковые волосы на палец и мягко нажал костяшками на лобковую кость так, что между бедер разлилась липкая влага, а его прикосновения стали невыносимыми.

Когда дело дошло до главного, он начал очень терпеливо, очень медленно, но я взмолилась, и он ускорил темп. Приближение оргазма я почувствовала задолго до того, как он начался: всё тело и голову охватила тишина, потом сжались мышцы, пробежала дрожь, и он прижал меня к себе и поцеловал в шею. Поначалу оргазм был тихим и робким, но потом ощущение стало слишком сильным, настолько, что я попыталась отодвинуться. Моя спина прогнулась. Бедра зажали его в тиски. Со мной всегда так, но не всегда сверху лежит тяжелое тело, не позволяя ощущению ускользнуть. На этот раз мне некуда было деться. Это всё длилось и длилось.

Я не запомнила, сколько ударов он сделал и сколько раз произнес мое имя. Цифры сыпались с кончиков моих пальцев и катились по полу. Пришпиленная его тяжестью, я не могла кинуться им вслед.

Когда всё закончилось и мы перевели дыхание, моя кожа покрылась мурашками от соприкосновения с холодным кухонным полом. Его сперма размазалась по моим ногам. Она забрызгала и пол – круглые капельки, некоторые покрупнее, некоторые помельче. Капли сморщились по краям и быстро стали застывать. Сперма застывает, чтобы не вытечь из вагины прежде, чем сперматозоиды закончат свою работу. А спустя некоторое время снова обретает жидкую форму, чтобы довольные сперматозоиды поплыли и нашли свою яйцеклетку. Никогда не замечала, как красиво выглядит сперма. Она переливается перламутром. Она желеобразная, как лосьон для тела. Теплая, потому что побывала внутри его тела и внутри моего. Надо убрать, пока кто-нибудь из нас не поскользнулся.

Надеваю спортивные штаны и футболку. Лучше не думать о том, как я выгляжу, о пятнах на штанах. Я не стесняюсь – слишком поздно для этого. Просто я замерзла. Он застегивает рубашку и надевает трусы. Не знаю, потому ли, что я сделала это, или же потому, что тоже замерз. Беру его за руку и веду в свою спальню.

Он не замечает, что у меня односпальная кровать. Молчит и не сводит с меня глаз. Его обувь и брюки остались на кухне. Он ложится в кровать в рубашке и трусах, и он засыпает почти мгновенно, устроившись на боку и оставив место для меня. Ложусь рядом. Я не почистила зубы ни щеткой, ни зубной нитью, не переоделась в пижаму, не умылась, не заварила чай, не поставила тапочки у кровати и не взбила подушки. Если он и заметил, как я была напряжена, как быстро кончила, то ничего не сказал.

Каждую ночь я лежу на этих простынях, но лишь теперь ощущаю прохладу и натяжение каждой хлопковой нити. Я чувствую его затылком, шеей, каждым сантиметром позвоночника, копчиком, изгибом ягодиц, задней стороной бедер, подколенной впадиной и икрами. Пальцы ног покалывает, точно по коже пляшут электрические разряды. Как будто провод от розетки подсоединили к ножке кровати и теперь мое тело пронзают миллионы маленьких вспышек.

Первый электрический стул появился на свет благодаря изобретению Николы. Возможно, при пробном включении ощущения на стуле возникали именно такие. Сначала постепенно разливается по телу тепло. Потом, наверное, оно усиливается и становится похоже на муравьиные укусы; затем растет всё больше, и уже как будто жалят пчелы. И только потом, в самом конце, это похоже на удар током.

Первым, кого казнили на электрическом стуле, был Уильям Кеммлер, преступник, зарубивший топором свою любовницу. Никола не хотел участвовать в его казни. Они с Вестингаузом даже пытались оспорить это в суде. Электричество слишком непредсказуемо, говорили они. Первый электрический стул оснастил Эдисон, показав, что ток, открытый Николой – переменный, – смертелен, а открытый самим Эдисоном постоянный ток является безопасным.

Кеммлера привязали к стулу и подсоединили к его телу два электрода: один – к голове, другой – к позвоночнику. Включили аппарат. Показания приборов поползли вверх. Палач направил разряд прямиком через Кеммлера.

Хотела бы я знать, что чувствовали в тот момент Никола с Вестингаузом. Всё, ради чего они трудились, всё, во что верили, могло быть уничтожено в любой момент. Ни один человек в здравом уме не захотел бы иметь переменный ток у себя дома, в опасной близости от детей, жены. Товар, который они предлагали, оказался бы потенциально смертельным. Наверное, в тот момент они сидели дома у Вестингауза. Тот был из людей, которых успокаивают физические прикосновения. Должно быть, он стоял, положив руку Николе на плечо, и оба думали о своей мечте, о том, что ей пришел конец. Возможно, чернота, разлившаяся в сердце Николы в ту секунду, когда по телу Кеммлера прошел электрический ток, оказалась не столь невыносимой благодаря присутствию Вестингауза. Может, Николе тогда тоже показалось, что он не одинок.

Разряды на моей коже не от электрического стула и не из ножки кровати. Никола смотрит на меня, но он тут тоже ни при чем.

Как ни странно, я засыпаю. Просыпаюсь в 4.07 утра, и в этом нет ничего странного. 4 часа утра – худшее время для пробуждения, это вам любой нормальный человек скажет. Слишком поздно, чтобы пить чай или ложиться спать. Слишком рано для подъема и конструктивных действий. По телику ничего нет, кроме речей напыщенных проповедников да рекламы средств от прыщей и видеокурсов, которые помогут изменить жизнь. Для меня, если отставить в сторону символику числа 12, вовсе не полночь дьявольский час. А 4 часа утра.

До этого момента я прекрасно спала. И в течение секунды после пробуждения в голове была только одна мысль: вот как живут нормальные люди. Им можно лечь спать, не почистив зубы, не проведя зубной нитью 10 раз между каждым зубом, не поменяв расположение 10 подушек, – и при этом они будут спать крепко и безмятежно. Я проснулась, но как будто еще сплю: меня обнимает красивый мужчина, который только что занимался со мной сексом, и я могу решать, когда и как мне ложиться спать. Я лежу, свернувшись калачиком, прижавшись к Шеймусу спиной. Но сон ушел, и в голове снова цифры.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю