Текст книги "Дети заката"

Автор книги: Тимофей Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 13

– Я сегодня прошу не благ для люда своего. Я сегодня прошу, чтобы ты остудил силу огня великого в теле моём, так как не пришло ещё время… До конца мне неведом путь небесного откровения. Ослепил и жаром зажёг огонь. Свет от пламени его стал мне радужным. Сей огонь мне ещё не ко времени. Потому как неведомо главное – для чего в этот мир была послана? Ведь не только виной чёрный князь, род свой продавший. Как же в мире другом мне познать твою истину? И с какою травой мне напиток любовный осуривать? Но давно ты ведёшь меня тропами к человеку из нового времени. Так открой, опусти мне прозрение! Для чего-то ж была сюда послана?

Ведея пошла по тропке, разминая в руке зелёную траву. Солнце зашло. Тёмной стала вода в реке, без отблесков красноватой волны, набегающей на тёмный песок. От крайней кедры отделился Дмитрий и пошёл навстречу Ведее. Она заметила его, и опять по телу пробежала волна жара, как на молитве: «Дед Небесный! Мне с собою не справиться, я пылаю, как веточка в огнище…»

– А я думал, уже и не встретимся… Ты ушла, словно тебя и не было.

– Я искала сестру, с ней встречалась.

– А почему не привела её сюда? Ещё какая беда приключится…

– Она всегда постоит за себя, у неё свой урок на этой земле. А сейчас мне нужна одежда вашего времени, чтобы не привлекать внимания. Я на время, сколько нам здесь отпущено, должна стать такою, как все.

– Но подойдёт ли тебе моя одежда? Надевают ли у вас женщины мужское?

– Надевают, когда детей защищать становится некому, если воины падут на поле брани. Тогда в одежды мужчин облачаемся и мечи в руки берём и луки. И на поле том останемся вместе с мужьями и братьями. А в небеса унесёт всех кровь солнца закатного. Погибая, мы знаем, что жить будут отроки…

– Страшно, Ведея…

– Страх неведом вольному роду.

Дмитрий, переодев Ведею в синий с красными вставками спортивный костюм, чуть не в открытую любовался ею. Она это замечала и, краснея, опускала глаза. Они остались одни… И Дмитрий, понимая всё и боясь напугать её, старался не касаться её руки, когда передавал ей за столом то сахар, то конфеты. Но трудно было от неё что-либо утаить. Она просто знала его мысли.

– Дмитрий, будь таким, каков ты есть. Не надо что-то менять и приспосабливаться. Я знаю, что ты чувствуешь, и не бойся, что этим ты навредишь мне. Перед нами нет пока любви, есть страсть и пыл. За этим всегда стоит огонь. И этот пыл будет с каждым часом расти, пока мы рядом. Но нам ещё рано думать о близости, так как я не знаю, что может случиться: я потеряла свою косу и не могу теперь вернуться назад, но и здесь я временно. А чтобы разделить с тобой одно ложе, должно прийти откровение…

Дмитрий слушал её и молчал. С ней можно было и не говорить: она сама, без ведома его, знала, о чём он думает. Потом, улыбнувшись, тихо произнёс:

– Вообще, сейчас я чувствую себя голым перед тобой, и мне, понимаешь… – договорить он не успел.

– А ты не стыдись своих мыслей. Ты же мужчина и всегда думал и думаешь о продолжении своего рода при встречах с женщинами. В этом нет ничего плохого. Ты просто не можешь не думать об этом, потому что, чем наделён от рождения и что заложено в нас небом, – этого не изменить, у вас это называется инстинктом. Думаешь, у меня или у других женщин нет мыслей, подобных твоим? Они были и всегда будут. У всего живого на земле под солнцем эти инстинкты самые сильные. И если бы они были второстепенными, давно бы уже не было жизни на земле. Ты не бойся, я теперь не сон и не исчезну. Это я раньше приходила к тебе в снах, для того чтобы ты помнил меня, чтобы моё появление не было тебе новостью. Ваш мир так далёк от естественного. Тому, что вас окружает, вы придаёте совершенно другое значение, потому как вы не слышите голоса того, что вокруг вас. Вы разучились слышать, разучились понимать и совсем не умеете выстраивать свою судьбу. Вы ушли на закат.

– Так как же нам тогда жить, Ведея, если мы ничего не можем и ничего не умеем? Но наши ракеты летают на Луну, и у нас сейчас век компьютеров. Как ты это объяснишь?

– Многое из того, что вы умеете и можете, упрощает вашу жизнь, делает её лёгкой и порою беззаботной. Оттого, наверное, в вашем мире скопилось много зла, вольного или невольного. И это от убеждения, что всё вам позволено. Вы считаете, что вы само совершенство. Но у вас наплодилось столько князей, сколько на Руси отродясь не было. У вас деньги правят, а не общество. Вы перестали прислушиваться к голосу вселенной и разума – и это уничтожает вас и может совсем уничтожить. Я многое поняла, пока находилась в вашем времени. Срок небольшой вам отмерен. Земля и море клокочут от человеческого вмешательства. А небо вскоре покроется дырами, потому как его вы не слышите… Вас отринет природа, взбунтуется. Или сами себя уничтожите, отдавая в полон земли русские, за которые гибли пращуры. Не перебивай меня своими мыслями, когда небо даёт мне знания!

Ведея вдруг опустилась к земле, припала лицом к зелёной траве. Вытянутые руки её подрагивали, Дмитрий хотел её поднять, но остановился, видя, что она вдруг ладонью сделала запрещающий жест. Через несколько минут, показавшихся Дмитрию часом, она села здесь же, на земле, смахивая прилипшие травинки с лица.

– Для чего я здесь, теперь ведаю! Только доля моя незавидная… Но такое мне было знамение…

Она протянула руку Дмитрию, легко поднялась с травы:

– Ты не бойся меня. Я сейчас почувствовала твой страх, потому как, что я делаю, тебе неведомо. Оттого и страх в душе твоей, но это пройдёт, так как ты пылаешь ко мне чувствами. Доверься мне, свет мой Димитрий, нет здесь колдовства, просто небом мне многое дадено. Да и судьба моя теперь предопределена… Веди в дом, у нас не так уже много времени…

Дмитрий опешил от такого откровения. Несколько минут назад не могла с ним делить ложе, как она выразилась, – а тут на тебе!

– Что-то случилось, Ведея? Откуда такие перемены?

Она улыбнулась, показывая в небо:

– Или ты против?

Дмитрий покрылся краской смущения, он сжал руку Ведеи и повёл её в дом. Сердце его колотилось, руки подрагивали, а голову словно заволокло горячим туманом.

– Ты мне скажи: разве можно вам без благословения? Ведь вы всё же верующие люди, и для вас почитание вот этих законов свято. А как же ты? Я иногда думаю, что ты дуришь меня… Прости, Ведея, за мою грубость.

Она улыбнулась, погладила его по волосам.

– Как ты далёк всё же от нашего времени – действительно, бездна. Во все времена была на свете любовь, такая же, как и у вас, в которую бросаешься, не думая ни о чём, теряешь голову. Люди во многом изменились, изменился мир. Изменилось добро – оно стало корыстным, изменилось зло – оно стало более изощрённым и кровавым. Без изменений осталась только любовь, настоящая, пылкая и страстная, которая… Хоть в омут головой – лишь бы быть рядом!

Ведея положила свои руки ему на плечи и, не отводя глаз от глаз Дмитрия, шептала ему ласково и нежно. Но голос вдруг окреп и стал сильным:

– Да, есть родительское благословенье. Но ещё благословляет небо, а это высший знак… Меня только сейчас оно благословило. Но это тебе ни о чём не говорит. У вас сейчас в мире другое: брачные союзы на бумаге подписываете, перед бумагами преклоняетесь, бумажными законами захотели жить. Не по любви это, не по совести… Как будто не жену за себя берёте, а лошадь, а жена берёт жеребца. И не вскормивши детей, вы расходитесь да добро, словно вороги, делите.

И снова её голос поменял интонацию, снова был шёпот, и её губы почти касались лица Лешего.

– Слово, оно ведь имеет огромную силу, и никогда не бывает пустословия. За каждое слово есть своя цена, которую потом вы вынуждены будете платить. Но и плата бывает разной: от лёгкого шлепка судьбы до огненной ладьи на воде… Но нам с тобой не нужны ни союзы, ни венчания, которые творят люди от имени Бога под куполами с крестами. Нам нужна только наша любовь.

Небо качнулось над Лешим, холодная роса обожгла спину и плечи, а в закатном небе он увидел огромные яркие звёзды…

Утро её разбудило первым лучом. Его не было видно сквозь зашторенные окна – Ведея просто его почувствовала, стала одеваться на утреннюю молитву. Дмитрий старался удержать её, не выпуская руку.

– Пора! Пора! А то заря погаснет!

Солнце вырвалось из плена тумана и тьмы и радовалось своему воскрешению. Яркие лучи его резали глаза Дмитрию, и он жмурился и улыбался. И вдруг как кто толкнул его. Он набрал полную грудь свежего утреннего воздуха и закричал:

– Господи! Хорошо-то как! Доброе утро, земля моя!

– Ну, вот ты и совершил свою первую молитву, Дмитрий… Душа твоя сделала это.

Дмитрий посмотрел на Ведею и засмеялся:

– Разве это молитва? Да и кому мне в одиночестве молиться?

– Отцу Даждьбогу!

– Но я твоих богов не знаю…

– Тогда молись воде, костру и лесу, молись лучам, зарницам и закату! Их видел ты, они вокруг тебя. Всё это те, кому я поклоняюсь. А как зовут – не надобно тебе. Они тебя всегда услышат, хоть словом ты молитву сотворишь, хоть делом, иль мыслями твоя душа произнесёт. Она взлетит… Взлетит твоя молитва к небу! Поверь, она тебя спасёт и путь тебе твой истинный укажет.

Дмитрий вдруг увидел, что глаза Ведеи наполнились слезами. Нет, она не плакала, но одинокая слезинка скатились по её щеке.

– Когда же я уйду и между нами ляжет тоскующая жель, саднящая в душе, напиток приготовь на сон-траве… Горячий мёд вливай в дурманящие травы, водою родниковой раствори и дай под солнцем настояться в меру, вкушай, и этим жертву приноси своим богам, которые повсюду. Меня в душе держи, и, засыпая, ты в сон мой сладостный войдёшь, и мы с тобою вместе будем… И время потеряет власть над нами.

– Как странно говоришь, Ведея… Ты будто бы стихи читаешь.

– Теперь ты посвящён! Тебе я открываю тайну родного языка, которым говорила там, в своем времени, томясь… И жель моя для встреч искала травы. Волхвам поклон, что указали путь. Ведь я тебя ещё из детства знала…

– Я помню это, белка завела…

– Ты был тогда беспомощный и слабый и всё просил не уходить, когда тебя к селенью повела… То первый сон, в который я вошла. Ты сонный шёл, потом тебя несла… Прощаясь у села, лицо твоё облобызала, искусанное жгучим комарьём.

– Так это был не сон? Но мне отец тогда, наверное, не поверил…

– Отец был прав: к тебе спустилась Навь, в которой я приложила все силы. Но я свою черту переступила, закон нарушив Прави. За это наказанье понесу, своё дитя пожертвую я Яви твоих времён, когда его взращу…

– Дитя? О чём ты?

– Твоё дитя, которое ношу… Но может, в наказанье том спасенье земель и веры истинной у руссов? Как знать… На всё есть воля неба!

– Ну, что он сможет сделать один, Ведея?

– Он вам укажет путь! Он оживит в вас дух непокорённого народа. Он будет на земле связующим звеном меж нашими мирами, через него мы будем говорить. Иначе Русь сорвётся в бездну.

– Очнись, Ведея! Тебя я никуда не отпущу!

– Ты будешь мне во сне воистину желанным. Вот только в яви мы не встретимся, не сможем. Теченье времени осталось беспристрастным. У нас оно течёт, у вас же – водопад, летящий в бездну. Он всё смывает на своём пути, все чувства, мысли и желанья, меняя молодость на старость, вращая колесо на жизненной оси… В твоих руках сейчас живая нить, которая с моей переплелась. И мир вокруг небесной благодатью наполнен до краёв, как глиняный сосуд. Мы как бы воспарили к небу, забыв о главном: жизненном и цельном, ради чего нам выпал этот путь… Сейчас мы два крыла одной небесной птицы! Но сколько времени отпущено парить? Когда же огненной десницей взмахнут мечом, перерубая нить? Тебе неведомо, но я-то знаю, – скоро… Как жёлтый лист с берёз, посыплются дожди, и без тебя земля покажется мне голой. Но не зову тебя: приди… Когда огонь возьмёт тела и поиграет пеплом, он от земных оков наш дух освободит. И может быть, тогда не в времени прошедшем он нас с тобой соединит, изменит временнóю бездну… На всё есть Божья воля. Но только помни: мы друг у друга вечны в подсознанье! И в новой жизни вновь искать будем друг друга. И так, покуда не разрушится Земная твердь! Покуда греет нас с тобой светило и воды рек журчат и поят землю, мы будем умирать, рождаться, жить и жизнь давать другим, хотя о прошлой жизни не дано нам вспомнить… Но это будем мы с тобой, ведь дух наш вечен! Лишь иногда сверкнёт в уме зарница, что уже жил, любил и помнишь вроде, но всё не связано, расплывчато, как бред иль сон короткий перед утром.

– Но разве нельзя тебе остаться?

– Нет! Теперь пойдём. Роса уже упала и солнечной водою напоила землю, чтоб всё на ней росло, благоухало, чтоб радовало взор и жизнь другим несло. Ты многое узнал, но то ли ещё будет, когда ты сам вникать начнёшь, познать захочешь жизни смысл, блуждать начнёшь во временнîм пространстве, тогда и знания падут к тебе сами собой. Но это всё потом, после того, как я исчезну…

– А может быть, тебя и нет?…

– Так за руку возьми, коли глазам не веришь. Но мой тебе совет: поменьше говори о нас с тобой на людях. Живи, как жил, и памятью живи… Пойдём, охотник…

Глава 14

Лесопатрульный самолёт шёл по малому кругу осматриваемой территории. Видимость была плохая. Дымка от зноя и большого пожара на юго-востоке затягивала горизонт, небо было безоблачным, но с полутора тысяч метров дымка застилала землю. Самолёт шёл, как всегда, над рекой, так как в основном пожары начинались с неё. То рыбаки по неосторожности запалят тайгу, а то по пьяни. Вырвутся из городских квартир, сбегут из-под бабьего контроля, иные даже сети не замочат, да и гуляют суток по двое-трое, потом по бутылкам стреляют. А то и баб чужих прихватят и веселятся. Природа от них отдыхает, только потом – пожары.

Лётнаб в кресле второго пилота большим пальцем руки показал командиру спуститься пониже. Шёл уже третий час полёта, и глаза устали. С большой высоты при таком мареве дымточку не увидишь. А прошляпишь при такой сухой погоде – завтра с трех авиаотделений людей не хватит, чтобы потушить. И полетит тогда премия, и месячная, и квартальная.

На подлёте к скитам на Соболёвке увидел небольшое задымление над борами, не тронутыми леспромхозами. Уже по переговорному передал командиру опуститься до пятисот метров. Проходя над каменными вершинами холма, увидел на чистой луговине костры и людей в светлых одеждах.

– Что за хрень? Откуда здесь люди? Да ещё столько! А ну давай-ка ещё ниже пройди над поляной, покрутись. Надо узнать, что за народ и что они тут делают.

Командиру не надо было повторять дважды. Он резко отдал штурвал от себя, и старенький Ан-2, трепеща крыльями, пошёл вниз и стал делать правый разворот над поляной, дав возможность лётнабу осматривать её в боковое остекление кабины.

Стояли шалаши, горели костры. Люди были и у реки, и на поляне. Бегали, глядя в небо, дети. Кто-то пытался спрятаться в траве и небольшом кустарнике по-над речкой. Стояла всего одна моторная лодка и больше никакого транспорта.

– Слышь, командир, не ваши ли вертолётчики постарались, привезли сюда этих туристов? Хотя сколько вертолётов надо! Нет, тут что-то не так. Поднимись теперь повыше, только не уходи в сторону, кружи… «Орех», «орех», я борт 1747. Наблюдаю большое скопление людей в нежилом скиту, человек пятьдесят, а может, и больше. Передаю координаты и удаление… Может, высадить группу?… Нет, пожары не обнаружены… Вас понял, ложимся на курс, идём с осмотром территории… Всё, поехали дальше: сказали рапорт написать на базе.

Потемну у ворот заурчала машина, по звуку Леший узнал своего «Жигулёнка». Коля въехал во двор, освещая сарай и рубленый гараж, и остановился, потушив фары. «Ну, вот наконец и приехали», – подумал Дмитрий, закрывая ворота на крепкий засов.

– Проходите в дом, уже заждался. Да и стол уже давно накрыт, так что всех прошу к столу.

– Подожди, Леший… Я опять ничего не понял – а как же мужики?

– Придут, наверное, на рассвете, – обронила Ведея. – Я указала путь. – Обернулась к Колесникову: – Душа болит, что воина узнают…

– Но как придут, там охрана и решётки?

– Для нас решёток нет, мы в рабстве никогда не жили. Заря их принесёт сюда… Тебя начнут искать, за интерес, что проявил…

– Ну это ерунда! – Колесников хохотнул. – Там в чудеса не верят. Правда, мечи, наверное, уже не вернуть… Не музей же брать, да и сигнализация там везде. Да ладно, мы их сами вооружим!

– Сам-то понял, что сказал? Против кого вооружим, против своих? Эх, Николай, это тебе не Чечня. Тебя же первого отправят – на твоём же всё участке. И не дай бог, стрелять заставят.

Леший видел, как после слов его поменялось лицо участкового. Оно стало серьёзным и мрачным. Глаза перестали смеяться при одном только упоминании о войне. Нет, не память о ранении, просто много он грязи повидал и крови, и своей, и чужой.

После срочной ему всё чудилась на руках кровь его друга, которого вытаскивал из-под обстрела. Помнил, как тот хрипел, вцепившись в него окровавленными холодеющими пальцами, чтобы не бросал его живым. Не хотел в плен попадать, не хотел, чтобы глумились над раненым, потому как постоять за себя не сможет – силы уходят, не видит ничего. Только Николай и мёртвого им его не отдал, тащил да огрызался последними патронами, оставив два в пустом запасном магазине, для себя и для друга.

Когда же десант с «восьмёрки» высадился, понял, что друга-то больше нет: мешком на нём обвис, только пальцы зажали камуфляж, еле мужики разжали. Был ли страх на лице друга? Нет, не было, так как и лица-то почти не было – кровавое месиво. Когда глаза, залитые кровью, закрывал, кровь ещё не остыла и будто впиталась в ладони Николая, проникла через кожу и смешалась с его кровью. Но не грела его она, а жгла, вызывала злобу и желание отомстить. Дико орал он тогда и молотил каменную землю кулаками, порывался уже не уходить, а догонять эту банду… После реабилитации понемногу пришёл в себя. Только привычка осталась на ладони смотреть, будто кровь друга так и осталась. Вину почему-то чувствовал, что не смог вытащить живого…

А послать его, конечно, пошлют. Вон ориентировку дали женщину искать, даже фоторобот составили. А за что её искать, коли вины на ней нет? Времена…

– Ты что, Николай, стоишь? Пошли в дом, нас же ждут.

– Нет, я домой пойду. Жена подозревать начнёт, что не просто мы с тобой здесь чаи гоняем. Про Невзора-то уже известно, что ты его приютил. Не хочу, чтобы про Ведею знала – ревнивая она у меня…

Закрыв калитку за участковым, Леший подошёл к дому. Ведея сидела на крыльце и грустно смотрела на него.

– Наделали мы вам забот…

– Разве это заботы? Тяжелее другое – это ждать тебя. Не вошла бы ты в мою жизнь, я был бы просто Лешим, пропадал бы в лесу и ничего бы не знал. Было бы проще. Только теперь я понимаю, что изменила ты мою жизнь! Другая она теперь будет… Чувствую! Словно глаза открыл! До тебя-то, как вслепую ходил. Натыкался на всё, синяки да шишки себе садил. По-другому всё стало.

Ведея провела ладонью по его волосам:

– Утром братья придут. Только знаю, не нужно ждать Сохатого – пока он приедет! Нужно отправить братьев к отцу, они там сейчас нужнее. А здесь они другой ночи ждать не будут, своё оружие пойдут выручать. А там их перебьют, так как они не остановятся ни перед чем. Для них закон – только слово Невзора, а его нет здесь. Дорога есть туда, чтобы без лодки обойтись?

– Есть, правда, по ней только пешком пройти можно.

– Расстояние не беда, они в лесу, как и ты, – дома. А то и так уже порядком нашумели в селе… Я должна остаться с тобой до той поры, пока волхв не придёт с князем.

– Как с князем?

– С ним. Он встал на путь искупления…

– Давно ли? И что же он хочет искупить?

– Давно, уже тысячу лет он носит косу, чтобы вернуть.

– Но…

– Но прежде должен вернуть своего брата в род. Он в вашем мире, с замерзшей памятью о прошлом.

– Но как же он здесь жил? И жив ли он?

– Он жив. Он в вашем мире стал ребёнком по воле чёрных колдунов. Но он рождён был у нас воином, и здесь он тоже воином стал. А кто – сказать тебе не смею, узнаешь сам…

– Зачем же нужен он вам? Пусть живёт, где ему хочется, раз он предал вас.

– Он выбран был родами, и путь ему был дан Даждьбогом!

– Как всё запутано, Ведея! Наверное, я не смогу понять…

– Ты разведи костёр… Он всё расскажет. И я хочу сидеть с тобою у огня…

У реки куковала одинокая поздняя кукушка. Уже Ильин день прошёл, а она знай себе кукует, всё, видно, лето да вёсну вспоминает. Знать, осень будет сухая да долгая, не скоро ветра подуют холодные, с дождями да слякотью. Спит дом Дмитрия – Лешего. Только у беседки горит небольшой костёр, освещая зелёный кедровник и две склонившиеся друг к другу фигуры. Тишина. Никто ни о чём не говорит. Смотрят в огонь мужчина и женщина, заворожённые игрой пламени. И будто время остановилось для них. Нет прошлого, нет настоящего, нет будущего. Они слились с природой, слились с её дыханием и сами стали частью этой природы.

Утро для лётнаба Соколова не удалось. Мечтал попить с мужиками пива после совещания, так как полётов в плане не было. Но оно мечтать не вредно. Только вошёл – вызвал его к себе командир авиазвена:

– По твою душу пришли, точнее, по твоему рапорту. Иди в спецчасть, там тебя дожидается человек из ФСБ. Заварил ты кашу своим рапортом, как прошлый год с посевами мака на старых выселках. Ты, случайно, на них не работаешь? Да ладно, шучу. Иди, ждут тебя. Теперь опять самолёт им подай да катай их…

В спецчасти Соколова ждал седоватый мужчина, одетый в серый, ничем не привлекающий внимания костюм. Но лицо его притягивало. Даже не лицо, а глаза, умные и усталые. И в мыслях у Соколова промелькнуло: им врать невозможно. Тихий голос, задающий вопросы, втягивал в непринуждённую беседу. Мужчина умел слушать, не перебивал, но как только наступала пауза в разговоре, он вопросом загонял Соколова в нужное ему русло.

– Ну, вот ты как думаешь? Кто они? И как туда попали? По твоим словам я определил, что это какая-то секта.

– Не знаю, это вам надо думать, кто они. У меня от них одна головная боль – не запалили бы тайгу. Там боры, сушь, беломошники. Если вспыхнет где, то не поймаешь пожар, а в сопки уйдёт – до снега гореть будет. Я-то знаю…

– А у меня о другом голова болит, чтобы другой пожар не устроили… Что за базу открыли? И кто за этим всем стоит?

– Да нет там никакой базы – костры да шалаши, дети там и женщины.

– Вот то-то и странно… Вылет в двенадцать местного, со мной полетишь. На месте всё надо посмотреть, а потом уже и решать…

– А я-то зачем? У меня вообще-то сегодня выходной, да и пивка хотел попить. И так неделю уже в воздухе болтаюсь, скоро ходить разучусь.

– Ну, это к своему начальству. А здесь интересы безопасности родины, наконец, или что от неё осталось на данный момент. Если надо будет, и пешком поведёшь, а не только на самолёте… Сажин, подготовь спецов и видео на борт.

Соколов оглянулся: позади него, прикрывая дверь своей широкой спиной, сидел крупный детина. Когда он вошёл, не слышал лётнаб, хоть и сидел в шаге от него, не слышал ни дыхания, ни того, как он садился на стул.

– Ну, вы, ребята, даёте! Будто призраки! Меня аж в дрожь кинуло. Ведь не было в комнате никого? И что, все у вас такие бесшумные?

– Не все, но есть.

Глаза фээсбэшника впервые залучились весёлыми искорками.

– Собирайся давай, вечером пивко своё попьёшь.

Ан-2 тихо тарахтел над тайгой, приближаясь к скитам. В пропахшем бензином салоне, кроме двух неразговорчивых людей с кофрами, сидел и командир звена авиабазы. Соколов, проложив путь для пилотов на карте, задумчиво смотрел на блестящий винт, который чертил круг… И покуда он крутится, он обережный… «Чёрт, мысли какие-то левые!» – чертыхнулся Соколов и снова взглянул на проплывающую внизу землю. Дымка, как и вчера, не рассеялась – наоборот, стала более плотной. Не было вчерашних разрывов, и лишь кое-где проглядывался отчётливо лес. «Обратно пойдём – нужно девятый пожар осмотреть: не проспали ли лесники. Что-то дыма больше стало…»

В проходе между пилотскими креслами стоял допрашивающий его человек, с интересом изучая широкие излучины реки, серебром горевшие на солнце.

– Через три минуты будем! Мы уже на подлёте! – перекрикивая гул самолёта, проорал лётнаб на ухо человеку в проёме дверей.

Впереди по курсу простиралась широкая луговина. Огромный костёр горел у реки, и чёрный дым поднимался в небо широким шлейфом. Костёр на небольшом расстоянии окружали люди в светлых одеяниях, стоящие в несколько рядов. Они уже не обращали внимания на приближающийся самолёт. Круг не рассыпался, не побежали люди, как вчера, прятаться – все стояли и смотрели в огонь.

– Сколько же их здесь? Видно, какой-то ритуал у них или ещё что… Высоту минимально допустимую! Камеры, снимать! Микрофоны включить, чтобы до последнего слова всё отследили! Командир, левый вираж и пошёл по кругу! Крутись, пока всё не снимут! – прокричал фээсбэшник и выскочил в салон.

А там уже кипела работа. Одетый в подвесную систему выпускающего, в открытую дверь снимал оператор. Второй лежал на подрагивающем полу, держа блестящий, с прорезями, предмет за дверью самолёта, свободной рукой ухватившись за контровочный тросик двери. Командир звена схватил его за ноги, матерясь, и проклинал себя за то, что вызвался сам лететь с ними. Нарушение всех правил техники безопасности не возместит никакой налёт часов, если вылетит кто за двери. Несмотря на описывающий круги самолёт, люди на земле не шевелились. Они так и стояли кругом возле огня, как будто не было никакого самолёта над ними. Они даже не обращали свой взгляд в небо. Попав в шлейф дыма, салон заполнился не смолистым запахом пожара или костра, он напоминал дым подгоревшего мяса – Соколов это сразу определил. Уж что-что, а пожары и костры в него въелись, наверное, до конца его жизни…

В «конторе» смотрели несколько раз снятый видеофильм. Спецы обработали записи, убрали гул двигателя, только с земли не было ни одного звука, кроме треска горевшего костра. Люди не произнесли ни одного слова. Оперативники что-то записывали, заставляя по нескольку раз крутить небольшие отрывки. Потом Сажин, махнув рукой, приказал выключить кассету.

– Это не секта Эдика Пошляева, что была в девяностых годах. Но направление то же, то есть ведического культа. Здесь не присутствует современный быт, нет атрибутов нашего времени, за исключением одной моторной лодки. Нужно сейчас же проверить её бортовые номера и выяснить, кому она принадлежит. Это уже кое-что даст. Эдик до сих пор в розыске, возможно, он причастен каким-то образом к этим событиям.

В девяностых годах Эдуард провозгласил себя жрецом старой ведической веры, собрав вокруг себя ожиревших от безделья, но ищущих новых ощущений людей из Москвы. Воздействуя на их сознание запрещёнными методами, от гипнотических сеансов до маковой водки, он заставил, вынудил продать их дорогие квартиры в Москве. Увёз их в Кировскую область, где купил в заброшенной таёжной деревне землю за бесценок, устроил там праздник на Ивана Купалу с дымными кострами и бесплатным борделем, опоив всех. А сам наутро смылся, прихватив все деньги и золотые украшения, которые люди сами же поменяли на ритуальные знаки, отлитые из меди каким-то кустарём. Из семидесяти новых поселенцев человек двадцать остались там, в Кировской области, – не захотели вернуться в Москву. Может, чтобы не быть посмешищем среди знакомых и близких. А может, истинно верили в возрождение славянской культуры и религии.

– И ещё… Среди этих людей камера захватила человека, одетого не как все. Может, это и есть руководитель. Смущает меня одно, что это не секта, а что-то другое. Здесь нет разномастности. Одеяние, луки и мечи, женщины и дети… И как они оказались тут все? Если только пешком пришли… И путь туда один – из Буранова, по сводке это ближайший населённый пункт. Но поискать Эдика среди них надо… Хотя ни мы, ни криминальные структуры его не нашли, а вдруг повезёт?

Он посмотрел на своего начальника по оперативной работе.

– Я надеюсь, Валентин Михайлович, меня включат в группу. Мне интересно разобраться на месте.

Договорить он не успел: принесли ориентировку на засветившуюся лодку. Она принадлежала областному УВД, числилась за участковым из Буранова.

– Вот тебе и карты в руки. Поезжай на место, потрепи участкового, хоть что-то будем знать до начала операции. А теперь всё, подготовьте свои размышления по данному делу на бумаге. И завтра утром мне на стол. Все свободны. Капитана Сажина попрошу остаться…

Валентин Михайлович, тот самый фээсбэшник, который допрашивал лётнаба Соколова, устало поднялся из-за стола, достал из магнитофона видеокассету и запер её в сейф. Включил чайник на маленьком столике у окна и долго смотрел в тёмное стекло.

– Подготовь группу на конец недели. И пусть этот Соколов каждый день осматривает скиты и обо всём, обо всех изменениях там, докладывает: не мудрено, что они могут исчезнуть так же, как появились. А нам это надо? Давай, капитан, машина закрутилась – работай. Только аккуратно, мы ведь почти ничего не знаем.

– Оно-то, конечно, аккуратно, – думая свои думы, ответил Сажин. – Только дуболомы, они везде есть: и у нас, и у них. Могут шуму наделать.

– Ну, так под твоим командованием и полетят. А за шум тогда с тебя спрошу. Понял?

Солнце ещё не поднялось, но рассвет уже близился. Тьма стала скатываться в овраги и оседать в лесу, небо же светлело, освобождаясь от ночи. С наспех сделанными вещмешками группа из четырёх человек тронулась в путь и за околицей Буранова растворилась у стены темнохвойного леса. Провожавшие их Леший с Ведеей шли обратно по просыпающемуся селу молча. Мысли их были об ушедших, говорить не хотелось. У старого покосившегося столба с обрывками местных объявлений лежал пьяный, не дошедший до дома мужик. Грязная рука его сжимала пластиковую бутылку из-под колы с остатками разведённого спирта. Он ещё что-то мычал во сне и скрипел зубами, но проснуться, по-видимому, не мог или не хотел, так как во сне ему было лучше. Ведь при пробуждении опять будет жестокая реальность его жизни, которую он заливает этим техническим пойлом. И может, только в своём болезненном сне он чувствует себя человеком, а не подзаборной собакой. И ещё долго слышали позади Дмитрий с Ведеей проклятия кому-то и плач.

– Замёрзнет, бедолага, зимой…

Леший отвёл глаза от Ведеи.

– Только ему, может, там будет лучше. Такая вот у нас жизнь теперь…