Текст книги "Изнанка мира"

Автор книги: Тимофей Калашников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В полумраке проступили темные силуэты. К удивлению коменданта, это были вовсе не мощные солдаты с угловатыми прямоугольниками щитов, шагающие единым строем. Невысокие, худые, они жались друг к другу и двигались так, будто их подгоняют. Ужасная догадка пронзила сердце, отчего оно замерло на долгую минуту, перестав биться. А через несколько мгновений стали видны фигуры подростков и женщин с детьми на руках. Ганзейцы выставили перед собой всех, кого удалось захватить в плен. «Господи… Наташка…»

– Твари! Ублюдки! – прокатилось по рядам солдат, когда они начали узнавать своих жен и детей, движущихся им навстречу.

Идущие замерли, достигнув места, где пулемет расстрелял штурмовую колонну. Чуть впереди толпы стояла испуганная женщина, в которой комендант узнал жену своего заместителя. Она держала за руку девочку лет шести-семи, цеплявшуюся за юбку матери и с ужасом смотревшую под ноги. Весь пол перед ними устилали тела убитых штурмовиков. Остальные пленники также остановились перед ковром из мертвецов. Никто не решался идти дальше по трупам. Заминка продлилась не более секунды, до тех пор, пока сразу несколько заложников вскрикнув, качнулись, словно кто-то толкнул их в спину. Преодолевая отвращение и ужас, женщины изо всех сил старались не наступать на покойников. Комендант нашел наконец в бредущих людях и свою дочь. Девушка шла во втором ряду и внезапно упала, то ли поскользнувшись на крови, то ли споткнувшись о труп. Почти сразу кто-то резким рывком поднял ее на ноги. В следующее мгновение стало понятно, что захватчики снова пошли на приступ: позади заложников виднелись массивные шлемы штурмовиков. По примеру древних завоевателей, ганзейцы гнали перед собой живой щит из взятых в плен жителей станции.

– Не стрелять… – едва слышно просипел комендант, хотя никто из бойцов даже не помышлял нажать спусковой крючок. Как будто в ответ, за спиной раздался хищный щелчок пистолетного затвора и хриплый голос:

– Огонь!

Мужчина обернулся и увидел политрука, который наставил табельный «ПМ» в голову пулеметчику. Почувствовав упирающееся в затылок дуло, боец побледнел, однако убрал палец с гашетки, а затем умоляюще взглянул на командира. Не проронив ни слова, комендант навел ствол «Калашникова» на комиссара. Тот не шелохнулся и продолжил буравить взглядом своею начальника.

– Нельзя сдавать станцию! Это будет конец Красной ветки! – веско произнес политрук, продолжая глядеть коменданту в глаза так, словно хотел загипнотизировать, а потом рявкнул на пулеметчика. – Стреляй, твою мать!!!

Солдат затрясся, затем убрал руки с пулемета, заложил за голову и крепко зажмурился в ожидании выстрела. Из-под его век покатились слезы. Прозрачные капли стекали по испачканной копотью щеке и терялись в бороде. Остальные защитники угрюмо смотрели, как бородатый детина рыдает, словно ребенок. Как будто по команде, десятки автоматов и ружей развернулись в сторону несгибаемого коммуниста. Тот криво ухмыльнулся, обвел окружающих тяжелым взглядом, со злостью сплюнул под ноги и убрал пистолет в кобуру.

– Сложите оружие, и я гарантирую вам жизнь! – раздался выкрик со стороны ганзейцев.

Комендант хотел ответить, но слова не выходили из горла. Возникла неловкая пауза. Мужчина ощутил на себе десятки взглядов, но никак не мог выдавить из себя ни единого звука.

В следующую секунду произошло то, чего никто не ожидал. Откуда-то из-за спин штурмовиков раздалась длинная автоматная очередь. Пулеметчик завалился на «Утес» и сполз на пол, заряжающий уткнулся лицом в короб с патронами, а стоявший рядом политрук рухнул как подкошенный. В следующее мгновение оттуда же, откуда прозвучала автоматная очередь, вылетело три бутылки с зажигательной смесью. Чудом не задев низкий свод, они мелькнули в полумраке пылающими росчерками. Два огненных снаряда разбились рядом с «Утесом». Яркая вспышка озарила станцию. Высокие столбы пламени выросли из гранитного пола и лизнули потолок. Огонь жадно вцепился в трупы пулеметного расчета и комиссара – человеческая плоть словно служила топливом для этого гигантского костра. Теперь при всем желании никто не мог встать на место убитых и пустить в дело пулемет.

Третья бутылка с зажигательной смесью угодила в ряды солдат. Пять или шесть фигур оказались в разлившейся по полу огненной луже. Станция превратилась в один из кругов преисподней. Обе стороны открыли шквальный огонь. Крики, мат, вопли и грохот выстрелов смешались в сатанинскую симфонию. Когда в пламени начал взрываться боекомплект, пули 12.7 разлетались во все стороны, не щадя ни нападавших, ни защитников. Комендант почувствовал толчок в ребра, и сила удара сбила с ног. Лежа в растекающейся луже крови и даже не взглянув на рану, он попытался найти взглядом дочь в беснующемся вокруг аду. Долго искать не пришлось: девушка стояла в полный рост, находясь в самом центре боя под перекрестным огнем с двух сторон, но пули облетали ее, словно боясь нанести хоть малейший вред.

– Падай, дура!!! – заорал Калюжный, укрывшийся за колонной неподалеку.

Наташа обернулась на знакомый голос, тщетно пытаясь найти мужа. Парень чертыхнулся, выскочил из-за колонны и кинулся к ней. Он успел пробежать пару метров, прежде чем его грудь прошила автоматная очередь. Сделав по инерции еще несколько шагов, зять коменданта рухнул на пол.

– Ваня! – вскрикнула девушка и кинулась к упавшему. С бессильным отчаянием раненый комендант наблюдал, как дочь обнимает умирающего мужа. Парень судорожно дергался и захлебывался кровью. Вокруг бушевал яростный ураган из огня и металла, приветствуя Смерть, лично спустившуюся в подземелья метро, чтобы собрать такой богатый урожай. Комендант попытался встать, но ноги отказались повиноваться. Тогда он пополз, упрямо отталкиваясь локтями. Ему казалось, что этот путь длился целую вечность, а когда, оказавшись в метре от дочери, он попытался что-то сказать, вместо слов изо рта потекла кровь.

– Папа… – почти беззвучно, одними губами прошептала девушка, увидев, как отец тянет к ней руку. Последнее что он увидел, была черная тень, загородившая дочь и мертвого зятя. Под сводами станции грянул еще один выстрел, мало отличающийся от множества прозвучавших до него. Тело бывшего хозяина Комсомольской обмякло, а простреленная голова с влажным шлепком уткнулась в пол. Наташа подняла остекленевший взгляд на человека в мешковатом комбинезоне химзащиты. Лицо убийцы скрывало забрало титанового шлема, рукав украшала эмблема Ганзы, а на груди виднелся шеврон с группой крови и странным гербом: противогаз на фойе силуэта города. Под ним располагалась нашивка с одним-единственным словом «Упырь».

Ганзеец отвел пистолет от затылка убитого. Голова в шлеме, словно башня танка, повернулась из стороны в сторону. Начиналась зачистка: штурмовики ходили по перрону и добивали раненых. То там, то здесь хрипы и стоны обрывались хлестким выстрелом. Комсомольская-радиальная пала, и новые хозяева устанавливали свои порядки. К наемнику подбежал невысокий человек с офицерскими погонами. Едва не кинувшись на громилу с кулаками, он заорал:

– Специально? Да? Ублюдок!!! Они уже сдались. Это ты, сука, начал стрелять! Без приказа! Сколько наших полегло, и все они на твоей совести!!! Я доложу! Не думай! Кому надо доложу!

– Да хоть самому дьяволу докладывай! – издевательски захохотал Упырь.

– Маньяк чертов!!! – сплюнув под ноги, мужчина обескураженно замолчал, будто понял всю бесполезность своего негодования, потом резко повернулся и ушел.

Наемник молча поднял забрало. Безумная ухмылка искажала грубые черты открывшегося лица. Проводив офицера презрительным взглядом, он обратил внимание на сидящую перед ним девушку. Схватив за горло, Упырь поднял ее на ноги и свободной рукой рванул вниз запачканное кровью платье.

– Подходящая! У краснопузых все бабы такие гладкие? Проверим, – похотливо воскликнул ганзеец, наматывая на кулак волосы дочери коменданта.

Сзади загоготали четверо подчиненных.

– По кругу ее! – предложил кто-то из них.

– В очередь, сукины дети! – ответил Упырь и потащил задохнувшуюся девушку в распахнутую дверь оружейного склада.

* * *

С платформы Кирилл уже не видел тела отца. Вместе с остальными, погибшими в эти черные дни, оно лежало на верхней площадке лестницы и было накрыто полотном цвета свежей крови, которое тяжелыми складками стекало по ступеням. Сегодня он смог посмотреть в лицо Ивана Зорина в последний раз, потому что через несколько часов всех мертвых похоронят. И все. Останется только имя в длинном ряду других имен, уже записанное в Колумбарии, под который отводились восьмигранные колонны. Их стройная линия протянулась посередине платформы, деля всю длину Красносельской на две части: левую – жилую и правую – административную. Красноватый мрамор облицовки был неоднородным, в нем встречались полупрозрачные беловатые прожилки, то причудливо изгибавшиеся, закрученные, то разбегавшиеся веером. Школьный учитель говорил, что это окаменевшие скелеты существ, живших на Земле много тысяч лет назад. Сейчас Кирилл, стоял, словно изваяние, в толпе, где собрались почти все жители северной части Красной линии, и рассматривал очень красивый спиралевидный рисунок с зубчатым краем и расходящимися лучами, возле которого были буквы и цифры, но он никак не мог сложить их в такую простую, казалось бы, надпись:

Иван Николаевич Зорин (1982–2033)

В таком состоянии ошеломленного ступора юноша находился с той самой минуты, как услышал от Сомова:

– Зорин, соберись! Мне тоже тяжело… Твой отец… он для меня… – Федор говорил медленно и с длинными паузами. – Он мне… не просто другом и соратником… он как старший брат… – Мужчина стиснул плечо Кирилла и горько добавил: – Был… Пойдем, помянем…

Потом они сидели одни в столовой, где на столе оказалась бутылка спирта, которого Кирилл никогда раньше не пробовал, и Сомов наливал ему стопку за стопкой. Голос Секретаря отдалялся: он что-то рассказывал, вспоминая случаи из жизни, прикусывая губы, произносил сухие слова утешения, потом ударял кулаком по столешнице, сбивчиво обещая кого-то наказать…

Но сквозь алкогольную пелену, которая как подушкой прибивала, глушила боль, в мозгу Кирилла по кругу бродили одни и те же фразы: «Как же так? Нет, они, наверное, ошиблись… Почему отец? Как так, а? Как же… а что я теперь? Не может быть…»

Они пили почти с самого возвращения. С того самого момента, когда после восторженного удивления, с которым их встретили дозорные наглухо укрепленного сотого метра, Сомову сообщили, что прежний начстанции Красносельская и секретарь Северной партячейки Иван Зорин был убит наповал тем самым роковым выстрелом из гранатомета в туннеле близ Комсомольской. И хотя дел было выше крыши, но Федор не решался оставить юношу в одиночестве.

Как будто оказавшись вдруг на лютом холоде, в ватнике с оторванным рукавом, Кирилл чувствовал леденящую, колючую пустоту, царапающую тело с левой стороны. Он беззвучно плакал, уткнувшись в стол, а Федор, проклиная себя за черствость и неумение сказать что-то по-настоящему утешающее, откупорил новую бутылку и наполнил стопки.

Коммунистические лозунги для такого случая явно не подходили. Может быть, ученые брамины из Полиса что-нибудь бы и придумали, но он брамином не был. «А что тут скажешь? Как можно словами взять на себя тяжесть такой потери? Где найти такие слова? Рано или поздно, всем приходится хоронить родителей, и ничего с этим не поделаешь. Надо сказать, парень хорошо держится. Время залечит душевные раны, но сейчас не мешает продезинфицировать их спиртом… А еще надо притащить это лыковское отродье, пусть утешит юнца. Эк угораздило его влюбиться! А тут еще с отцом напасть… – думал новый секретарь Северной партячейки. – Вот сейчас заснет, тогда и проблемы порешаем. Да, но найти замену Ивану будет нелегко…»

* * *

В мыслях Кирилла отчего-то блуждал рассказ, услышанный от местных стариков: когда-то, еще до Удара, каждого покойника клали в деревянный ящик – гроб, а потом его закапывали в определенном месте – на кладбище… А потом на могиле ставили разные фигуры или кресты из камня, а живые приносили туда свечи, цветы и свою боль… Каково это: прийти на могилу к отцу? На то место, где можно было бы поговорить с ним, как с живым, рассказать о том, что томит душу, попросить совета, выплакать отчаяние… Может быть, правы были те, кто утверждал, что близкий человек слышит нас, живых, и приходит на помощь? Однако сейчас, стоя в толпе и не видя ее, Кирилл не ощущал ничего, кроме ледяного омертвения с левой стороны. Оно не ослабевало, а лишь усиливалось, несмотря на все уверения Сомова, что «время лечит».

Теперь ничего подобного «могилам», конечно, не могло быть, ведь само погребение, во избежание распространения заразы, происходило на поверхности. Эта задача, точнее, процесс укладывания мертвых в землю, возлагалась на небольшой отряд красных сталкеров.

Про эту похоронную команду рассказывали всякое: например, шепотом передавали, что на сам деле никаких похорон не было и нет. Дескать, сталкеры просто оставляют свой груз на поверхности, подальше от выхода, а уже через несколько часов от трупов не остается ничего, так как многочисленное зверье только и ждет этого подарка. Другие, также шепотом, утверждали, что мертвых просто-напросто обливают бензином и поджигают. Использовать этот бензин на что-то другое было нельзя, так как он жутко фонил. Но точно никто ничего не знал, потому что крепкие, плечистые ребята, с носилками, веревками и лопатами наперевес, уже готовые уйти к гермоворотам, о своих делах наверху хранили невозмутимое молчание. Парясь в химзе, они бесстрастно взирали на то безумие, которое с самого утра творилось внизу, на платформе.

Все пространство станции, кроме пятачка у лестницы, заполняла толпа. Многие, слишком многие потеряли родных в эти два дня. Люди были везде: они перекрывали проходы, забираясь на специально возведенные строительные леса, что тянулись вдоль стен и образовывали жилые ярусы, наподобие тех, капитальных, что на Комсомольской, толкались между палатками, почти срывая их с мест, и, конечно же, стенали, выли, причитали… мотали душу. Отнюдь не в торжественной тишине Красная ветка ждала начала официальной части прощания.

Руководство собралось на лестнице, заняв почти все ступени. Даже из Центра, не говоря уже о соседних станциях, приехали курьеры и военные, перебравшись со сталкерами-проводниками по поверхности. Такого количества мертвых коммунисты не насчитывали уже давно. Сомов вышел вперед, снял фуражку и попросил тишины. Гул постепенно стих, и Федор начал говорить:

– Товарищи! Вы все знаете, что собрало нас здесь. Сегодня мы провожаем в последний путь наших братьев… жертв наглой, подлой, жестокой агрессии ганзейских захватчиков…

Молодая женщина рядом с Кириллом была убита горем. Она всхлипывала так истошно и громко, давясь насквозь промокшим от слез платком и пытаясь заглушить рыдания, что юноше пришлось отойти в сторону, иначе бы он завыл с нею вместе.

– …они все одинаково дороги нам, – продолжал Фёдор, – однако об одном из этих героев мне хотелось бы сказать особо. – Сомов оторвал глаза от бумажки и быстро обвел собравшихся взглядом. – Это Иван Зорин. Все вы его хорошо знали и любили. Иван был прекрасным человеком: верным товарищем… стойким, сильным партийцем… отважным воином… заботливым отцом… Жизнь его была непроста. Сам он недоедал, но делился, отдавая последние крохи своего хлеба… не давал погибнуть детям… Это был ответственный человек. Невозможно представить Партию РиК без Ивана Зорина, – Федор выдержал некоторую паузу и создалось впечатление, что ему тяжело говорить. – Зорин был и останется в наших сердцах настоящим приверженцем коммунистической идеи! Он верил! Верил в товарища Москвина… верил в Партию… верил в народ! «Ум, честь и совесть!» – вот что я всегда думал об Иване. Он ярко жил, красиво ушел… Мы его помним, и будем помнить всегда! – Федор поднял сжатый кулак, словно угрожая затаившимся врагам.

Стоящие за ним руководители театрально склонили головы. Кто-то даже вытер несуществующую слезу и, достав носовой платок, неестественно громко высморкался. Кирилла колотило, как в лихорадке.

«Как все наигранно… как гадко! Отец был таким… таким… таким… Отец МЕРТВ! Что теперь толку распинаться о его характере… заслугах? Как хорошо, что он этого не увидит… всего этого фальшивого официоза и лживых слов… „Красиво ушел“, разорванный осколками! Вам бы так… На самом деле, никому из вас и дела нет до отца… до его смерти… И до остальных тоже. Пришли сюда так… для проформы…»

Кто-то из высокого начальства снова высморкался.

«Лучше бы их просто закопали… – подумал юноша. – Без этого представления…»

Плохо скрываемый цинизм верхушки доводил Кирилла почти до судорог.

– Но он погиб… погиб с честью… с достоинством воина, защищавшего правое дело… – надгробная речь подходила к своему логическому концу. – Он осушил за нас горькую чашу! Постарался для общего блага даже в последние часы… сделал так, что врагов стало меньше… И самое главное, Иван помог скинуть предательский режим «Революционного фронта»… накормил голодающих… принес радость и достаток в северную часть Красной ветки, – Сомов еще раз покосился куда-то за плечо, где лежали тела погибших. – Мы никогда не забудем тебя, товарищ. Твое имя, Иван Зорин, уже вписано в учебники нашей истории… вписано кровью… Так что, спи спокойно, старый друг! Знай, мы тебя всегда помним… и скорбим… и мы отомстим!

Сомов замолчал, сложил бумагу и сунул ее в карман. Это послужило знаком для солдат, выстроившихся в две шеренги у лестницы. Сняв автоматы с предохранителей, они дали в воздух три выстрела холостыми и уступили дорогу облаченным в «химзу» сталкерам. Похоронная команда принялась раскладывать трупы на носилки.

Народ зашумел. Прощание закончилось, и люди стали расходиться, почти насильно уводя тех, кто, захлебываясь слезами, не хотел покидать место прощания. Кирилл посмотрел в сторону руководства. Начальники спускались со ступеней импровизированной трибуны, проходя мимо, оживленно разговаривали и не удостаивали Зорина-младшего даже взглядом. Юноше сделалось противно до тошноты, и он решил присоединиться к сталкерам, когда его остановил Сомов.

– Зорин, – сказал он. – Я понимаю, это тяжело… Тебе хочется самому проводить отца…

Кирилл не поднимал взгляда.

– Его не вернешь… И сейчас у нас есть более важные, срочные дела, – на запястье начпартии мелькнули механические часы. – Война далеко не закончена. И не волнуйся…

– Что теперь? – перебил его Кирилл.

– …дочка Лыкова свободна… она… – запнувшись, произнес Сомов, а потом добавил торопливо: – Еще со вчерашнего вечера свободна. Я своих обещаний не забываю. Попросил ее остаться на Сталинской. Сам понимаешь, что сегодня ей тут лучше не показываться… Люди взбудоражены, а всем не объяснишь… – Федор снова замолчал, подбирая нужные слова. – Через два часа будет военный совет. На нем ты займешь место отца. – И быстрыми шагами отправился догонять ушедших гостей.

Юноша проводил Федора пустым невидящим взглядом, повернулся и побрел в свою палатку.

* * *

Беспросветность навалилась на Кирилла. Вокруг было полно народу, и это еще больше усиливало тоску одиночества, которая рвала душу. Люди, словно тени, сновали по своим делам. А вот ему теперь некуда, а главное, не к кому было идти, не для кого жить, не к чему стремиться… После смерти отца будто оборвалась сама жизнь…

Кирилл откинул полог и встал на пороге. Почти ничего не изменилось с того самого момента, когда три дня назад объявили тревогу и они с отцом двинулись на помощь Комсомольской. Все было на своих местах, но в пустоте палатки ощущался странный холод.

Юноша сел на стул, налил в стакан воды и сделал длинный, жадный глоток. Потом встал, подошел к раскладушке и лег лицом вниз, подложив ладони под подбородок. Но буквально через минуту, не найдя покоя, перевернулся.

Так паршиво Зорину не было еще никогда. Даже в лазарете, несмотря на сильную тошноту после контузии, он чувствовал себя лучше. Сейчас было неудобно все: сидеть… лежать… дышать… думать… Голода Кирилл не чувствовал и не мог заставить себя проглотить ни куска, хотя ничего не ел больше суток. Зато после бессонной ночи с чудовищным количеством спирта его постоянно мучила жажда.

– И что теперь? – проговорил он тихо, обводя глазами брезентовые стены своего жилья. – Чтотеперь?

Юноша вспомнил, как раньше приходил домой с ночного дежурства, а отец сидел за столом и перебирал какие-то бумаги… писал распоряжения… выдвигал, задвигал ящики тумбы. Зорин поднимал руку в пионерском приветствии и говорил: «Привет, па!». А тот поворачивался, смотрел на часы и всегда… всегда удивлялся, что уже утро…

Кирилл оторвал взгляд от стола и посмотрел на заставленные полки стеллажа.

– А теперь? Теперь… теперь уже никто не будет рыться в этих залежах… ронять, подбирать, а потом ставить на место книги… – юноша опустил голову. – ОТЦА БОЛЬШЕ НЕТ!!!

Зорин поежился. Ему стало не по себе, будто сквозняк здесь выдувал тепло прямо из сердца. Он и не предполагал, что можно испытывать подобную тяжесть, когда слезы наворачиваются на глаза и не знаешь, что с этим делать и как их остановить.

«Плачу… плачу, как девчонка…» – юноша провел пальцами по векам, сжал кулаки и вышел из палатки.

* * *

За тот час, который Кирилл провел в туннеле, направляясь к Сталинской, он выработал совершенно четкий план: немедленно жениться на Ирине и любым способом уговорить ее переехать к нему на Красносельскую. Оставаться там в одиночестве он не мог.

Шагая по туннелю, Зорин почти не смотрел, куда ставит ноги, поглощенный одной только лихорадочной жаждой заполнить человеческим участием холод, который пронизывал его насквозь.

«Иришка, милая, родная… Как ты нужна мне сейчас! Как хорошо, что ты есть. Спасибо Сомову, он выполнил обещание, и ты свободна. Ну, теперь-то нам уже никто не помешает…»

– Любимая… – шепот доносился от двери. – Лю-би-мая… – голос стал чуть настойчивее, но Ирина не обращала внимания и, полностью поглощенная своими мыслями, продолжала укладывать вещи в большой ящик.

Сомов настаивал, чтобы она оставалась в своей комнате на спокойной Сталинской, но Ирина понимала, насколько важно теперь показать, как велика ее преданность, и хотела продемонстрировать полное пренебрежение опасностью. Конечно, появляться на Красносельской во время церемонии похорон было неуместно, но ожидать переезда можно было в любую минуту, и подготовиться следовало заранее.

«Интересно, как и где он там живет? Впрочем, сейчас нужно собрать все самое необходимое, а за мебелью можно будет прислать и потом… А как же туалетная комната? Как же бросить ее здесь? Жалко… но всего с собой не увезешь… Может быть, со временем они переедут с этой бестолковой, неустроенной Красносельской сюда? Вот было бы хорошо!»

Она только что с наслаждением приняла ванну. Ей было жаль покидать такие комфортные комнаты, где все было знакомо с рождения, но жизнь диктовала свои условия. Теперь не было папы, который каменной стеной ограждал ее от всех тягот существования, и она должна была позаботиться о себе сама.

– Ирина! – оклик наконец достиг цели.

Лыкова заулыбалась и повернулась к двери. У входа стоял Зорин. Глаза девушки сузились, а рот плотно сжался.

– A-а, это ты, – протянула она, опуская взгляд к ящику. – Чего тебе, Кирилл?

– Ириша… О, ты уже собираешься? – юноша шагнул через порог, осматриваясь с невольным любопытством, так как никогда не видел ничего подобного большому зеркалу, в котором он отразился во весь рост. – Вот умница… а я хотел с тобой поговорить…

– О чем?! – изобразила удивление девушка.

– О нашем будущем… Но сначала извиниться за то, что не пришел раньше. Понимаешь, сначала я попал в лазарет, а потом убежал, а потом… Но я думал о тебе все время!

Он хотел положить руку ей на плечо, но Ирина отклонилась, и ладонь обняла воздух.

– Я все знаю. Сочувствую, я ведь тоже осталась без отца… Нет-нет, только не сейчас!

Парень уставился на нее, абсолютно не понимая, в чем дело.

– Я… нездорова… – запинаясь, соврала Ирина. – Нехорошо себя чувствую…

– Тогда зачем ты на ногах? – Зорин попытался посадить девушку на кровать. – Почему не лежишь?! Ты у врача была? Какая у тебя температура?

Лыкова снова вильнула в сторону и встала так, что между ними оказался ящик.

– При чем тут температура?

– А как же?.. Я думал… ты же говоришь, что больна? Тогда надо лежать. Это, наверное, из-за того… что ты была… ну, там… – он никак не мог произнести слова «тюрьма».

– Да, я не очень хорошо себя чувствую, но собраться все равно надо, – Ирина попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Конечно надо, это здорово, что ты так думаешь! Я тебе помогу. Ты мне только говори, что складывать, а сама приляг. Как хорошо, что ты стала собираться! Ирина, я ведь так люблю тебя…

– Ты?! – девушка неестественно хохотнула, а потом ее словно прорвало. – Да что ты вообще понимаешь, Зорин?! «Люблю!» Думаешь, в школу вместе ходили, так непременно любовь должна быть?! Не-ет, дорогой мой, не все так просто! Любовь – это не симпатия или благодарность. Это совсем другое…

– А как же в тюрьме?! Ты же тогда говорила?! – Юноша подался вперед, будто хотел что-то сказать, но Ирина его опередила:

– Это ничего не значит! Ровным счетом. НИ-ЧЕ-ГО! – Ирина особенно выделила это слово. – То, что мы тра…

Кирилл заткнул уши. Он отказывался узнавать сегодня любимую.

«Какой он все-таки смешной, этот Киро! – подумала Ирина, припомнив детскую кличку Кирилла. – Конечно, сейчас оно все так некстати, у него отец умер, но все равно когда-то надо будет ему сказать».

– Переспали один раз, это не считается… Всем нам иногда нужна разрядка! Извини… – жестко произнесла она.

– О чем ты говоришь? – в глазах Зорина застыло жгучее непонимание.

– Ну, мне было очень страшно в те дни, понимаешь?! Мне нужна была просто помощь… Дружеская. А тут ты появился… Я ни о чем не жалею, но сейчас все кончилось.

– Не смей так говорить! – безграничная, ослепляющая, яростная тоска затопила Кирилла. Он хотел разрушить сам звук произнесенных слов, но вместо этого с силой толкнул девушку. – Ты любишь меня, я знаю!

Ирина покачнулась, невольно сделала несколько шагов назад и, оступившись, чуть не упала.

– Урод! – зло прошептала она. – Поднял руку на женщину… Да как ты посмел?!

– Ира, Ира, Ира, Ира… – повторял Кирилл трясущимися губами и ужасаясь тому, что сделал.

Он упал на колени, в его глазах стояли слезы, а пальцы цеплялись за любимую.

– Ирочка-а, прости-и!

– Зорин, Зорин, какой ты еще ребенок!.. – покачала головой Лыкова, отгибая его пальцы и освобождая руку. – Ладно, я на тебя не сержусь, но ты должен сейчас успокоиться и уйти.

Кирилл сидел на полу, не имея сил подняться. Слабость разливалась по ногам, разжижая мышцы. Весь его мир рушился в одночасье, все теряло смысл… Жизнь, смерть, любовь, одиночество – все переплелось в невообразимо грязный, уродливый, бесформенный узел… Вдруг его взгляд уперся в Сомова. Тот стоял в дверях и молчал. Каким образом начпартии, с которым он только что расстался на Красносельской, появился тут и как долго уже наблюдал за ними?

– А, вижу, ты уже познакомилась с моим спасителем? – как ни в чем не бывало спросил Федор у Ирины. – Впрочем, вы же, кажется, вместе в школе учились?..

«Откуда он ее знает? – вопрос вспыхнул перед глазами Кирилла, будто молния. – Хотя я же сам попросил его… Он же вчера ее освободил… Но зачем он тут сейчас?.. Без шинели… в одном кителе…»

– А ты почему не на совете? – выдавил Зорин.

– За тобой приехал, – отвечал Сомов, доброжелательно протягивая руку и помогая Кириллу подняться с пола. – Через полчаса начало, на своих двоих ты не успеешь. А у меня дрезина. Ты едешь с нами, Ир?

– Нет, еще я не собралась, – обворожительно улыбаясь, произнесла девушка, глядя на них. – Лучше уж завтра.

Эта улыбка, такая нежная, будто ржавым тупым ножом раскромсала сердце Кирилла, хотя он не умел объяснить себе почему.

* * *

Весь путь до Красносельской Зорин молчал, хватая ртом воздух, не в силах проронить ни слова. Ему казалось, что ребра стиснуты железным обручем, отчего он никак не мог вздохнуть как следует. Отчаяние, как поток раскаленной лавы, обжигало сердце, в нем тонули все человеческие надежды, исчезали чувства, но самое главное – выгорали мечты. Душа будто покрылась стекловидной черной коркой.

Молчал и Сомов. Он хотел сосредоточиться, но перед глазами мелькали сцены прошедшей ночи…

Секретарь размашисто шагал по спящей платформе Сталинской, а двое дежурных едва поспевали за ним. Оглядывая исподлобья ряды палаток и отмечая их ветхость, начпартии мрачнел. «Надо будет развернуть тут строительство, сделать жилой ярус над путями, как на Красносельской. Это же так удобно… Подлец Лыков! Вообще о людях не думал… как они сами его не скинули, чего терпели?!» – при мысли о заклятом враге Сомов нахмурился. Какая-то женщина, откинув полог палатки, высунулась наружу, но, вскинув глаза на проходящего мужчину, испуганно юркнула обратно.

«Как видно, ждала кого-то и, заслышав шаги, решила, что это… Но какие же они тут все зашуганные, – усмехнулся начпартии, даже не осознавая, насколько страшно было его разгневанное лицо. – Ничего, все наладится! Вот разберемся с Ганзой, подружимся! Ведь на Красносельской, завидев меня, никто и не думает прятаться…»

Погруженный в свои планы по улучшению быта и будущего жителей Сталинской, Сомов очнулся перед раскрытой дверью.

– …Можете забирать, вот ваша заключенная. Прошу учесть, что обращение было самое хорошее, но девица очень капризная, так что, вы ее жалобам не верьте, а мы же свое дело знаем, не первый год работаем… Вот, сами видите, свет в камере, умывание, еда двухразовая… И заместитель ваш, тот тоже был доволен, как мы с ней обращались, а она все время жалуется… Избалованная. Ну, так тут и не комната отдыха, а тюрьма, меры пресечения выполнять надо… – бубнил надзиратель, не понимая, отчего это начальник застыл на пороге.

– Вика?! Что ТЫ тут делаешь? – наконец промолвил Сомов, с изумлением узнавая в узнице девушку, которую периодически встречал на Ганзе.

Их странный роман продолжался уже несколько месяцев, угасая и вспыхивая с новой силой, когда Федору случалось бывать на Новослободской по партийным или личным делам. Честности ради, надо было признать, что все чаще отлучки диктовались именно желанием провести время с бесшабашной красивой ганзейкой.

Опасаясь ловушек и будучи всегда настороже, коммунист почему-то сразу поверил, что его веселая пассия (если верить документам, ее звали Виктория Коноваленко) была жительницей Краснопресненской. «Наверное, дочка прожженного ганзейского воротилы, – думал Сомов, глядя, как она сорит патронами. – Не хочет срамиться дикими выходками на родной станции… что ж, видно, и на Ганзе осталось еще понятие „репутация“».