355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тим Северин » Последний Конунг » Текст книги (страница 14)
Последний Конунг
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 16:33

Текст книги "Последний Конунг"


Автор книги: Тим Северин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Нужно быть богом, чтобы вот так поделить власть, никогда не ссорясь из-за старшинства, – заметил Фолькмар.

– Было такое в Великом городе, в мою бытность там, – заметил я. – Две императрицы занимали один трон. Но, я согласен, это необычно.

– Это противно природе. Рано или поздно, а из-за власти разгорится распря, – откликнулся Фолькмар. Обладая от природы проницательностью, он предсказал будущее.

Ради Большого храма в Уппсале стоило проделать десятидневный путь. Это был самый большой хоф из всех, мною виденных, огромный дом из бревен, построенный рядом с тремя большими могильными курганами, в которых лежали тела древних правителей. Перед хофом росло огромное дерево, настоящий символ Иггдрасиля, мирового древа, под которым сошлись асы. Этот великан был тем более замечателен, что листва его никогда не опадала, но оставалась зеленой даже в самые студеные зимы. С одной стороны от него, столпившись, как приближенные, меньшие деревья образовывали священную рощу. Эти деревья тоже были очень старыми, и каждое почиталось. На них висели жертвоприношения богам, изображения которых находились внутри самого хофа. Фолькмар сказал мне, что на большом весеннем празднике храмовые жрецы справляют обряд девять дней кряду, ибо девять – их священное число. Каждый день они выходят из хофа и вешают на ветви священных деревьев головы девяти животных, коих они жертвуют богам в знак своей преданности. Каждое животное должно быть самцом – по одному от всякого рода тварей.

– И человеческие жертвы тоже? – спросил я.

– В прежние времена так было, – ответил Фолькмар. – А теперь нет.

Он провел меня внутрь Хофа. Хотя осенний праздник был не столь значителен, как весенний, темное помещение храма был переполнено верующими, приносящими дары. Строители храма оставили отверстия в высокой крыше, через них лучами сквозил свет дня, освещая идолов. И в тот день, несмотря на пасмурное небо, три бога грозно возвышались над прихожанами. Тор в середине – мощный, бородатый, поднявший вверх свой молот. Справа от него стоял мой бог, Один. Вырезанный из цельного огромного куска дерева, черный от дыма многовековых жертвоприношений, он, прищурившись, смотрел вниз своим единственным глазом. Слева от Тора стояло изображение Фрейра. Этот идол тоже был из дерева, но ярко раскрашен красками щедрой земли – охрой, красным, коричневым, золотым и зеленым. Фрейр сидел, скрестив ноги, на голове – остроконечный шлем, одна рука сжимает заостренную бороду, торчащую вперед, другая лежит на колене. Глаза вытаращены, а сам совершенно голый, и от его чресл поднимался огромный фаллос – знак плодородия, а также телесной радости.

Фолькмар подошел к одному из жрецов Фрейра и отдал ему мешок, который всю дорогу тащил на спине. Я понятия не имел, что в этом мешке, но, зная бедность Фолькмара и его соседей, не думал, что там нечто большее, чем несколько образчиков плодов крестьянского труда, однако жрец принял мешок так, словно тот – великая ценность, и любезно поблагодарил крестьянина. Он подозвал помощника, и мгновение спустя из тьмы явился маленький поросенок. Быстрым движением жрец перерезал ему горло. Помощник же подставил миску, и кровь стекла в нее, а жрец взял веничек из прутьев, обмакнул его в кровь и брызнул сперва в сторону идола, потом в сторону Фолькмара, стоявшего склонив голову.

Я думал, что жрец отложит поросенка в сторону, но тот протянул его Фолькмару со словами:

– Попразднуй сегодня хорошенько.

Исполнив свой долг, Фолькмар повернулся, собираясь уйти, как вдруг вспомнил, что я еще не почтил Одина.

– Прости, Торгильс, я не сберег ничего, что ты мог бы пожертвовать Одину.

– Твои соседи собирали для Фрейра, – сказал я, когда мы пробирались через толпу к черному от копоти изображению отца богов. – Было бы неправильно отдать даже самую малую часть из этого на что-то еще.

Мы добрались до подножья идола Одина. Он возвышался над нами, будучи в два человеческих роста. Изваяние было столь древним, что дерево, из которого оно было вырезано, треснуло и рассохлось, и я подумал – сколько же столетий оно стоит здесь. Кроме закрытого глаза, черты лица его стерлись от времени. Я сунул руку под рубашку, где висел на кожаном шнурке мой кошелек с деньгами, и положил свое приношение к ногам Одина. Фолькмар вытаращил глаза от изумления. То была монета чистого золота, императорская номизма, стоимость которой превышала все, чем владел этот хуторянин. По мне же, это был слишком малый знак моей благодарности Одину за то, что он привел меня к Фолькмару, в его дом.

– Ты, значит, приверженец Харальда Сигурдссона и поклялся служить ему, – сказал Фолькмар мне в тот вечер, когда мы жарили жертвенного поросенка. – Но в это время года Харальд уже не приедет. Раньше весны его можно не ждать. Почему бы тебе не провести зиму у нас? Я знаю, это придется по нраву и моей жене, и ее сестре.

– Сначала я должен посетить Свейна Эстридсона в Дании, дабы потом поведать Харальду, каков этот человек, – осторожно ответил я, хотя предложение Фолькмара принудило меня признаться себе, что не так уж я люблю одиночество и не так хладнокровен, каким сам себе представлялся.

В дни, проведенные с ним и с его семьей, я познал такое умиротворение, какого никогда прежде не испытывал. Глядя в огонь, на котором готовилась наша пища, я вдруг понял, что задаюсь вопросом – не возраст ли берет свое, не пришло ли мне время отказаться от жизни перекати-поля, и ежели не вовсе осесть, то хотя бы обзавестись таким местом, где можно остановиться и отдохнуть. Так что я позволил себе роскошь прикинуть, как скоро я смогу завершить свои дела в Дании и вернуться в Вестерготланд.

Должно быть, Один благоволил ко мне, потому что снег выпал на следующее же утро, и земля крепко замерзла. Идется по мерзлой земле гораздо легче и быстрее, чем по весенней или осенней грязи, и мое путешествие в Данию заняло меньше двух недель. Свейн Эстридсон мне не понравился, я не стал бы ему доверять. Плотный, толстогубый человек и большой любитель женщин. Ярый сторонник Белого Христа, а посему священнослужители смотрят сквозь пальцы на его распутство. По непонятной причине датчане весьма преданы ему и сплачиваются вокруг него всякий раз, когда им угрожают норвежцы Магнуса. Я решил, что сместить Свейна Харальду едва ли легче, чем заменить Магнуса.

Мне без труда удалось сократить срок этого моего гостевания и вновь направить свои стопы в Вестерготланд. По дороге туда я остановился в торговом месте, чтобы кое-что купить и нанять возчика. Путь предстоял неблизкий, и возчик запросил немалую сумму, однако я был богат и, заплатив ему, почти не тронул своих запасов. Так что скоро я вновь оказался у порога Фолькмара, выкликивая его из дома. Рядом стояли две маленькие крепкие лошадки в лохматых зимних шкурах, пар от их дыхания белел в воздухе. К копытам их были прикреплены башмаки со шпорами, что позволяло им легко тащить по ледяной земле сани, груженные мехами, одеждой, утварью и съестными припасами – все это я отдал Фолькмару и его семье как подношение гостя.

Руна и я стали мужем и женой вскоре после праздника Йоль, и никто в этой далекой общине ничуть тому не удивился. Мы с Руной обнаружили, что весьма подходим друг другу, так, словно знакомы много лет. Мы столь хорошо понимали друг друга, что слов не требовалось – всегда наши мысли совпадали. В тесноте маленькой хижины эта наша гармония являла себя во взглядах, в полуулыбках, которыми время от времени мы обменивались. Но чаще мы с Руной просто радовались присутствию друг друга, довольствовались радостью, проистекавшей из того, что мы – рядом. Само собой, Фолькмар и его жена все это примечали и старались не вмешиваться.

Наша свадьба, разумеется, не была браком, совершенным по христианскому обряду, со священниками и молитвами. Будучи еще молодым человеком, я женился таким образом в Исландии, и тот союз оказался унизительной неудачей. На этот раз Фолькмар сам совершил обряд, поскольку Руна и ее сестра осиротели в раннем возрасте и он стал их старшим родственником мужского пола. Фолькмар просто объявил об этом событии богам, а потом, встав перед изображениями Фрейра и Фрейи, взял огниво и кремень и, чиркнув одним по другому, высек сноп искр. Это действие означало, что каждому веществу, камню и железу, так же, как мужчине и женщине, присуще жизненное начало, каковое при их сближении рождает жизнь.

На другой день для ближайших соседей он устроил пир, на котором поглощали копченые и соленые лакомства, привезенные мною, и возглашали здравицы молодым, поднимая чаши с напитком, сваренным из лесного меда и побегов восковницы вместо хмеля. Среди прочих здравиц несколько гостей воздали хвалу Фрейру и Фрейе, сказав, что эти боги устроили так, что Руна вышла за меня замуж. Боги забрали ее первого мужа, когда тот был далеко в Серкланде, говорили они, но из Серкланда же прислали его преемника. Они не скупились на поздравления, и в течение зимних месяцев кое-кто из них приходил помогать сооружать маленькую пристройку к дому Фолькмара, где мы с Руной устроили себе спальню. Я мог бы сказать им, что дело терпит до весны, когда можно будет нанять плотников и купить лес получше, потому что я богат. Но я воздержался. Мне нравилось мое пристанище, и я боялся нарушить царящее здесь равновесие.

Сама же Руна с самого начала черпала великое утешение в том явном одобрении, с каковым ее сестра отнеслась к нашему союзу, и все время одаривала меня счастьем. Она оказалась идеальной женой, любящей и верной. В нашу брачную ночь она сказала, что, услышав о смерти своего первого мужа, она молилась Фрейе, прося не оставлять ее, Руну, на всю жизнь вдовой.

– Фрейя услышала мои молитвы, – тихо сказала она, глядя в земляной пол.

– Но я на пятнадцать лет старше тебя, – заметил я. – Ты не боишься, что когда-нибудь опять овдовеешь?

– Это решать богам. Одних людей они благословляют здоровьем и долголетием. Другим дают трудную жизнь, что приводит к ранней смерти. Мне ты кажешься не старше меня, потому что здешние мужчины от тяжкой работы быстро старятся.

Потом она легла рядом со мной и доказала, что Фрейя воистину богиня чувственной радости.

Всю эту зиму и последующую весну я был так счастлив, что вовсе мог бы забыть о присяге, данной Харальду, когда бы Один не напомнил мне о моем долге. Он сделал это, послав мне сон – потрясающий и, как выяснилось много позже, обманный. Во сне я увидел корабли, плывущие по морю, и выходящее на берег войско, чей предводитель хотел захватить трон. Лица предводителя не было видно, оно все время было отвернуто от меня, и я решил, что это мой господин Харальд, ибо этот человек ростом был необычайно высок. Он смело повел войско в глубь страны по выжженным и голым полям, туда, где их ждала битва с врагом. Произошла страшная сеча, но постепенно нападающие начали одерживать верх. Потом, когда победа была уже в их руках, неведомо откуда прилетела стрела и поразила военачальника в шею. Я видел, как руки его взметнулись – а лицо по-прежнему было отвернуто от меня, – и услышал, как свистит воздух в его разорванном горле. Потом он упал замертво.

Я проснулся в холодном поту. Руна протянула руку, успокаивая меня.

– Что случилось? – спросила она.

– Я только что видел, как погибает мой господин Харальд, – сказал я, все еще дрожа. – Может быть, я смогу предотвратить беду. Я должен предупредить его.

– Разумеется, должен, – сказала она, продолжая успокаивать меня. – Это твой долг. Но теперь ты должен уснуть и отдохнуть, чтобы утром у тебя была свежая голова.

На другой день она была такой же разумной и заставила меня рассказать подробности моего сна, а потом спросила:

– Это в первый раз ты видишь во сне предзнаменования?

– Нет, бывали времена, когда я видел немало снов, намекающих на будущее, если их правильно истолковать. Это я унаследовал от матери. Я почти не знал ее, но она была вельвой, провидицей, имевшей дар предвидения. Пока я жил в Миклагарде среди христиан, такие сны посещали меня очень редко, и в них не было ничего столь тревожного, как в том, что привиделся мне прошлой ночью.

– Может быть, твои сновидения вернулись, потому что ты среди людей исконной веры. В таких местах боги открывают себя охотнее.

– Когда-то некая мудрая женщина сказала мне почти то же. Она сама была провидицей и сказала, что я – зеркало, что меня скорее посетят видения в обществе других людей, обладающих подобными способностями. Но, видно, пребывание среди приверженцев исконной веры действует так же.

– Стало быть, ты понимаешь, мы хотим, чтобы ты не отвергал то, что боги пытались сказать тебе. Тебе следует найти Харальда и предостеречь его. Я же согласна ждать твоего возвращения. Мне не нужно быть провидицей, чтобы знать, что ты обязательно вернешься ко мне. Чем скорее уйдешь, тем скорее вернешься.

Я ушел в тот же день по тропе, ведущей на восток, по которой шли мы с Фолькмаром к Большому Хофу. На третий день я нашел человека, который продал мне лошадь, и через неделю добрался до побережья. Как раз вовремя. Рыбак, чинивший сети на отмели, сказал, что ходят слухи, будто где-то на севере строится необыкновенный длинный корабль, такой, каких здесь вовек не видывали. Корабелам велено пускать в дело только лучший лес и ставить наилучшие снасти, и что все должно быть непременно наилучшее.

– Небось, целое состояние уйдет на это, – сказал рыбак, сплюнув в сторону маленькой грязной лодчонки, словно чтобы подчеркнуть свои слова. – Не знаю, кто заказчик, но он, верно, сам сделан из золота.

– А не знаешь ли, тот корабль уже спустили на воду?

– Не скажу, что знаю, – ответил он, – но посмотреть на такое стоит.

– Свези меня туда. Я заплачу.

– Дай только удочки смотаю, – с готовностью ответил он. – Да еще часа два нужно – снасти наладить да малость съестного и воды припасти, и пойдем. Ты не против, если мой малый с нами поедет? Он под парусом горазд ходить, пригодится. Да и ветер встречный, так что поначалу грести придется.

Не успели мы выйти из залива, а там – корабль Харальда. Идет на юг не больше чем в миле от берега. Спасибо Руне, что понудила меня поспешить. Еще часа два – и я пропустил бы его.

А ошибиться в том, что это корабль Харальда, было невозможно. Кто еще пожелал бы украсить свое судно столь затейливо? Позже, во время пограничных набегов на датчан, мне приходилось плавать на самом большом корабле из построенных Харальдом, на его «Великом драконе» с тридцатью пятью гребными скамьями – это был длиннейший из длинных кораблей, когда-либо существовавших. Но этот великан в моей памяти все же не может сравниться с кораблем, который узрел я в тот погожий летний день, когда Харальд пустился в путь, чтобы предъявить свои права на престол. Его длинный корабль сиял. Горделиво сияли щиты красного и белого цвета по бортам. Разинутая пасть дракона на носу сияла золотистой бронзой и взблескивала на солнце, когда корабль взлетал на волну. Длинный алый стяг развевался на макушке мачты, снасти отбелены, а верхняя рея по всей длине украшена золотыми листьями. Но другое дало мне понять со всей очевидностью, что это корабль Харальда. Кто еще повелел бы пустить на паруса ткань ценою на вес золота: каждая третья полоса грота была выкроена и сшита из шелка персикового цвета!

Я вскочил на банку рыбачьей лодки и замахал веслом. Зоркий впередсмотрящий на длинном корабле заметил меня, и драккар тут же изменил курс. Вскоре я перевалился через его борт и прошел на заднюю палубу, где стоял Харальд с советниками. Я знал их всех – Халльдора, воеводу Ульфа, сына Оспака и остальных.

– Добро пожаловать на корабль, советник. Что ты можешь доложить? – осведомился Харальд так, словно я виделся с ним только вчера.

– Я побывал и у Магнуса Норвежского, и у ярла Эстридсона, господин, – начал я, но Харальд прервал меня.

– Мы уже виделись с датским ярлом. Он приехал на север просить помощи у шведов в своей распре с Магнусом, и случайно мы встретились с ним. Какое впечатление он произвел на тебя?

Я помолчал, не желая показывать, сколь мрачным мне видится будущее. Но и не сказать ничего я не мог.

– Ему нельзя доверять, – напрямик ответил я.

– А мой племянник Магнус?

– Господин, кажется, народ к нему хорошо относится.

Сказать так было нетактично, и Харальд грубо отвернулся и стал смотреть в море, не обращая на меня внимания. Наверное, он решил, что я намекаю на то, что сам он может не вызвать любви у народа. Я смиренно подошел к остальным советникам.

Халльдор посочувствовал мне.

– Нужно, чтобы кто-то время от времени говорил ему правду.

– Это еще не все, – сказал я. – Я хотел предостеречь его, но сейчас не время.

– Предостеречь?

– Мне недавно приснился сон, дурное предзнаменование.

– Ты всегда был странным человеком, Торгильс. Еще когда ты в первый раз явился в дом к моему отцу, я и мои братья все удивлялись, отчего он принял тебя и так обращается с тобой, по-особенному. Это из-за твоего дара предвидения? Что ты видел?

– Смерть Харальда, – ответил я.

Халльдор искоса посмотрел на меня.

– Как это случилось?

– Стрела в горло во время битвы.

– Когда?

– Не знаю. Сны никогда не бывают точными. Это может произойти скоро, а может быть, через много лет.

– Лучше расскажи мне поподробнее. Вместе мы сумеем уговорить Харальда избегать открытых сражений, коль не сейчас, то, по крайней мере, в будущем.

И я рассказал о том, что мне приснилось. Я описал корабли, войско, поход по сухой земле под палящим солнцем, высокого человека и его смерть.

Когда я завершил рассказ, Халльдор смотрел на меня со смесью облегчения и ужаса.

– Торгильс, – сказал он, – мой отец был прав. Ты и вправду обладаешь даром предвидения. Но на этот раз ты неверно истолковал свое видение. Харальду ничего не грозит.

– Что ты имеешь в виду?

– Это был не Харальд, тот, погибший. Это Маниакес, грек-военачальник, что водил нас в поход на Сицилию.

– Но это невозможно! Сколько лет я не видел Маниакеса и за все это время ни разу не думал о нем.

– С какой стати тебе было о нем думать? – сказал исландец. – Два года ты живешь на севере и не можешь того знать, что год назад Маниакес восстал против нового басилевса. Эта пожирательница мужчин, старая императрица Зоэ, вышла замуж в третий раз и передала почти всю власть своему новому мужу, а Маниакес попытался захватить трон. Он в то время стоял во главе императорской армии в Италии и вторгся в Грецию. Эта выжженная земля тебе и привиделась. Басилевс собрал все войска, какие мог, в том числе и константинопольские полки, и вышел ему навстречу. Две рати сошлись – а было это в жаркий летний день на голой равнине, – и была великая битва, в которой решалась судьба империи. Маниакес уже почти взял верх, его войско громило врага, как вдруг случайная стрела угодила ему в шею и убила. Все было кончено. Его войско бежало, произошла резня. К нам эта весть пришла несколько месяцев назад, как раз перед нашим отбытием из Киева сюда. Маниакеса, а не Харальда видел ты в своем видении.

Меня это в одно и то же время потрясло и обрадовало. Я вспомнил, как были похожи эти два человека друга на друга и ростом, и манерой держаться, а во сне мне так и не удалось увидеть лицо погибшего полководца. И все вместе оказалось ошибкой – это было не предвидение, а путешествие духа. Несколько раз в жизни я встречал ведунов, которые могли в забытьи покидать свои тела и совершать далекие странствия. Такое же произошло и с моим сном. Я перенесся в другое место и другое время и там стал очевидцем смерти Маниакеса. Прежде со мной такого не случалось. Я был сбит с толку, у меня немного кружилась голова. Но, по крайней мере, я не свалял дурака перед Харальдом, рассказав ему о своих опасениях.

И я не задался вопросом, для чего Один привел меня на корабль Харальда, коль скоро на самом деле я видел смерть Маниакеса. Задай я себе этот простой вопрос, все могло бы пойти по-другому. Но ведь лукавство столь обычно для Одина.

Глава 11

Каково быть советником самого богатого правителя Севера? Ибо таковым правителем – не прошло и трех лет – стал Харальд.

Для начала ему пришлось согласиться с предложением своего племянника разделить с ним норвежский трон, но это было соглашение непрочное, и оно, безусловно, привело бы к распре и междоусобице, когда бы Магнус не погиб на охоте – странный несчастный случай. Заяц выпрыгнул перед его лошадью, лошадь понесла, и низко растущей веткой Магнуса выбило из седла. Он сломал себе шею. Зайцы, как и кошки, тоже близки Фрейе, и в то время я считал, что сей несчастный случай с конунгом – знак того, что исконные боги помогают мне, ибо по смерти Магнуса Харальд стал единовластным правителем Норвегии. Но вскоре на сей счет у меня возникли сомнения, ибо единовластие сильно повлияло на Харальда – он стал еще жестче и высокомернее.

Я мог судить о переменах в нем по его обращению с Халльдором. Грубовато-добродушный исландец был близким соратником Харальда во всех его странствиях по чужим землям, на Сицилии он был ранен – на лице его остались глубокие шрамы, но сия небывалая верность не спасла его от тщеславия Харальда. Халльдор всегда был прямым человеком. Он высказывал свое мнение, не смягчая слов, и чем более могущественным становился Харальд, тем меньше ему нравилось слышать столь откровенные речи, даже из уст ближайшего из советников. Вот, к примеру, что случилось во время одного из морских набегов Харальда на датские земли ярла Свейна. Халльдор был впередсмотрящим на носу длинного корабля Харальда. Это было почетное место и большая ответственность. Когда судно шло под парусами вдоль берега, Халльдор крикнул, что впереди скалы. Харальд, стоявший рядом с кормчим, решил не обращать внимание на это предупреждение. Через несколько минут драккар налетел на скалы и получил серьезные повреждения. Выведенный из себя, Халльдор заявил Харальду, что не желает быть впередсмотрящим, коль его слова пропускают мимо ушей. А Харальд, разъярившись, ответил, что не нуждается в таких людях, как Халльдор.

И раньше не раз случалось подобное, но после этого происшествия отношения между ними вовсе испортились. Я с сожалением видел, что Харальду доставляет удовольствие задевать Халльдора. При дворе Харальда бытовало такое правило, что все приближенные должны быть одеты и готовы служить конунгу к тому времени, когда герольд заиграет в трубу, объявляя, что конунг сейчас выйдет из спальни. Как-то утром, ради шутки, Харальд заплатил герольду, чтобы тот протрубил на рассвете, гораздо раньше обычного. Халльдор и его друзья бражничали всю ночь, и это застало их врасплох. И тогда Харальд приказал Халльдору с друзьями сесть на пол пиршественной залы, на грязную солому, и пить полные рога эля, а все прочие придворные смеялись над ними. Другое правило предписывало, что во время трапез никто не должен продолжать есть после того, как конунг покончил с едой. Харальд подавал знак – стучал по столу рукояткой своего ножа. Однажды Халльдор пренебрег этим знаком и продолжил жевать. Харальд крикнул через весь стол, что Халльдор разжирел, ибо слишком много ест и мало двигается, и вновь наложил на исландца наказание – полный рог эля.

Все кончилось в день, когда Харальд подменил монеты. Ежегодно в восьмой день после Йоля конунг одаривал своих вассалов. Хотя богатства его были по-прежнему неисчислимы – десять сильных мужчин с трудом поднимали сундуки с сокровищами Харальда, – Харальд заплатил Халльдору, мне и другим верным людям медной монетой вместо обычного серебра. Только у Халльдора хватило смелости возмутиться. Он сказал, что более не может служить столь скупому государю и предпочитает вернуться домой в Исландию. Затем он распродал все свое имущество в Норвегии, и произошла отвратительная схватка между ним и Харальдом, когда Халльдор требовал, чтобы конунг дал должную цену за корабль, купленный у Халльдора. Все это печальное дело кончилось тем, что Халльдор ворвался в личные покои конунга и, угрожая мечом, потребовал, чтобы Харальд отдал ему одно из золотых колец своей жены в уплату долга. После чего Халльдор уплыл в Исландию и больше не возвращался.

Его отъезд опечалил меня. Он всегда был мне другом, и я ценил его здравый смысл. Но я не последовал его примеру и не оставил службу у Харальда, ибо все еще питал надежду, что Харальд защитит исконную веру, и кое в чем Харальд оправдывал мои чаяния. Он вновь женился, не разведясь с Елизаветой, своей первой женой. Его новая жена, Тора, дочь одного норвежского вельможи, была крепкой сторонницей исконной веры. Когда христианские священники при дворе запротестовали, заявив, что Харальд виновен в двоеженстве, тот напрямик заявил, чтобы они занимались своими делами. И еще. Когда в Норвегию прибыла парочка новых епископов, посланных архиепископом Бремена, что в германских землях, Харальд без промедления отправил их обратно с коротким посланием архиепископу, извещая, что конунг сам знает, кого поставить над церковью. Но, к моему сожалению, Харальд точно так же проявлял склонность к христианству, когда это его устраивало. Он подновил церковь, в которой были похоронены тела его сводного брата «святого Олава» и племянника Магнуса, и всякий раз, имея дело с приверженцами Белого Христа, непременно напоминал им, что он, Харальд, близкий родственник святого Олава. Прошло еще несколько лет, прежде чем я окончательно понял, что Халльдор был прав с самого начала. Харальд служил одному лишь богу – самому себе.

И все же я упорствовал. Образ жизни при дворе Харальда был больше всего похож на тот, о котором я слышал ребенком в Гренландии, и я внушал себе, что Харальд искренне почитает обычаи Севера. Он окружил себя скальдами и хорошо платил за стихи, воспевавшие славные деяния прошлого. Его главным скальдом был еще один исландец, Тьодольв, но и другие поэты – Вальгард, Иллуги, Больверк, Халли, известные насмешники, и Стув Слепой были почти так же искусны в создании затейливых строф в придворном стиле, о достоинствах которых Харальд мог судить, ибо сам был знающим стихотворцем. Для веселья он нанимал придворного карлика, фризца по имени Тута, у него была длинная широкая спина и очень короткие толстые ноги, и все поневоле заливались смехом, глядя, как он вышагивает по большому залу дворца, одетый в кольчугу, доходящую до пола. Эта кольчуга была особо выкована для Харальда в Константинополе и столь прославлена, что даже получила собственное имя – «Эмма». Сам Харальд всегда был одет наилучшим образом, щеголял в красной с золотом головной повязке, когда был без короны, а в парадных случаях – сверкающим мечом, каковым его наградили в Миклагарде как спафарокандидата.

К сожалению, меч и кольчуга были не единственным напоминанием о его жизни при дворе басилевса. В Миклагарде Харальд понял, как безжалостно нужно добиваться власти и устранять соперников без предупреждения. Теперь я наблюдал, как он устранял одну вероятную угрозу за другой, внезапно и без пощады. Некий знатный человек, ставший слишком могущественным, был вызван на совет и опрометчиво вошел в зал совета без телохранителя. В зале же было темно – Харальд приказал закрыть ставни, – и его убили в темноте. Другой соперник был назначен начальником передового отряда дружины Харальда и послан в бой против сильнейшего врага. А Харальд все откладывал свое прибытие на поле битвы, и весь передовой отряд вместе с предводителем был безжалостно перебит. Вскоре тех, кто называл Харальда Суровым, стало куда меньше, чем тех, кто звал его просто «Харальдом Скверным».

И этому вот конунгу я продолжал верно служить, называя себя «человеком конунга» и упрямо цепляясь за надежду, что он остановит упорное продвижение веры Белого Христа и поведет свой народ обратно, к светлым дням исконной веры. Будь я честнее с самим собой, я должен был бы признать, что моя мечта вряд ли когда-нибудь осуществится. Но мне не хватало духа изменить свой образ мыслей. На самом же деле все обстояло просто: я достиг прочного положения в жизни, и у меня появилась привычка к этому положению. Мне было сорок шесть лет, когда Харальд сел на норвежский, престол, но вместо того чтобы смириться с возрастом, каковой большинство почитает едва ли не старостью, я все еще чувствовал, что способен управлять событиями.

А Руна не давала мне состариться.

Каждый год на шесть месяцев я оставлял двор Харальда и возвращался в мой любимый Вестерготланд. Я приурочивал свой приезд к середине осени, когда наступала пора сбора скудного урожая зерна, росшего на каменистых полях, отвоеванных у лесов, окружающих наше поселение, и вскоре мое возвращение стало сопровождаться маленьким обрядом. Я являлся домой пешком в скромном дорожном платье, а не в дорогом придворном, и в кожаном мешочке нес особый подарок для Руны – две парные золотые броши с переплетенным узором, чтобы застегивать плащ, ожерелье из янтарных бусин, браслет из черного янтаря, затейливо вырезанный наподобие змеи. Мы вдвоем уходили в небольшую избушку, выстроенную мною рядом с домом ее сестры, и едва мы оказывались скрыты от любопытных взоров, ее глаза вспыхивали от предвкушения. Вручив ей подарок, я отходил назад и смотрел с восторгом, как она разворачивает то, что я завернул в длинный кусок яркого шелка, каковым позже она оторачивала свои лучшие наряды. Полюбовавшись подарком, Руна дарила мне долгий нежный поцелуй, а потом осторожно клала подарок в ларец с драгоценностями и прятала его в углубление в стене.

Только после этого ободряющего приветствия я докладывал о себе Фолькмару и спрашивал у него, какую работу на хуторе нужно сделать. Он ставил меня жать зерно, помогать забивать и свежевать скот, для которого на зиму у нас не хватило бы корма, либо солить мясо. Потом нужно было наколоть дров, уложить их, и дранка на крышах наших домов требовала внимания – там отслоилась, тут и вовсе нуждалась в замене. Будучи молодым, я не любил рутины и суровой неукоснительности деревенской жизни, но теперь обнаружил, что телесный труд возвращает бодрость, и с удовольствием проверял, довольно ли молодой силы во мне осталось, сам себе задавая уроки и находя удовлетворение в успешном исполнении оных. По вечерам, готовясь отойти ко сну рядом с Руной, я произносил благодарственную молитву Одину за то, что от сиротского детства через битвы, рабство и почти смерть он привел меня в объятия женщины любящей и глубоко мною любимой.

К своему великому удивлению я обнаружил, что соседи видят во мне как бы мудреца, человека, глубоко постигшего Древнюю мудрость, и приходят ко мне за советами. Я охотно шел им навстречу, потому что начал понимать, что будущее исконной веры зависит не от великих правителей, вроде Харальда, но от обычных землепашцев. Я напомнил себе, что «паганус» – слово, которым христианские священники ругают язычников, – означает всего лишь человека, живущего в сельской местности. И тогда я стал учить деревенских жителей тому, что сам узнал в молодости: о богах, о том, как сохранять исконную веру, как жить в гармонии с невидимым миром. В ответ мои соседи сделали меня чем-то вроде жреца, и однажды, вернувшись домой, я обнаружил, что они выстроили для меня маленький хоф. Всего-то круглую хижину, стоящую в рощице, неподалеку от дома, где жили мы с Руной. Там я мог приносить жертвы и молиться Одину без помех. И снова Один услышал меня, потому что на восьмой год правления Харальда Руна обрадовала меня, сообщив, что ждет ребенка, и в положенное время произвела на свет мальчика и девочку, здоровых и сильных. Мы назвали их Фрейрвидом и Фрейгерд в честь богов, которые тоже были близнецами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю