Текст книги "Душа-потемки"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 24
БАЛЕРИНА ИЗ ВАРШАВЫ

– Уже поздно вам домой ехать, тетя Искра, я вас никуда не пущу, оставайтесь ночевать.

Ева Комаровская тряхнула рыжими волосами и сделала рукой предупреждающий жест, когда ее гостья Искра Тимофеевна Сорокина, та самая свидетельница, так поразившая Катю, кряхтя, начала подниматься из-за стола.

– Феликс сегодня опять в обсерватории на всю ночь, и вообще у него теперь все какие-то дела, так что даже на такси вы не сможете… Другое дело, был бы он сейчас дома, он бы вас отвез и проводил до дверей квартиры. А с шофером одним я вас не пущу. Время почти девять вечера…

– Да светло еще, Ева, что ты так за меня беспокоишься? – старушка Сорокина пристукнула о паркет своей палкой. – Я еще ничего, годков пять-шесть еще поскриплю. На своих ногах, как видишь, и не в маразме. Я же во дворе гуляю, в магазин даже хожу сама, в сбербанк за пенсией. А уж в такси, с ветерком, да если шофер еще попадется молодой, лихой, так я и совсем оживу, глядишь. Как, бывало, твоя бабка двоюродная покойница… Ох и любила она кататься на машине – до самой своей смерти. Тогда – ты не помнишь, наверное, – в семидесятых, вот так на улице машину поймать, такси практически невозможно было. А по телефону заказывали – на адрес. Правда, когда приедет – вот вопрос. Но бабка твоя двоюродная пользовалась.

– Я помню, тетя Искра. Она часто разъезжала на такси. И ведь я у нее гостила летом, когда родители в Крым уезжали в отпуск.

– Квартиру-то она свою сохранила тогда… как маршала ее расстреляли. Мать моя думала, что за ней первой придут… Иллиодор Хвостов, как привез ее из Варшавы, открыто везде с ней вдвоем показывался – в театре там и вообще… Но за ней не пришли, за моим отцом пришли. И маму на Лубянку сколько таскали. Из квартиры папиной нас вытурили сразу, в мою нынешнюю каморку окнами на универмаг, – Сорокина прищурилась. – А бабка твоя двоюродная мало что красотка, так и ловкая еще была, у нее любовники потом появились, покровители высокопоставленные – военные, а затем из Политбюро один хмырь. Балерина Большого театра, пусть и не такая великая, как Уланова, но у нее имелись два-три спектакля, на которые вся Москва ходила. Да, прекрасная полячка, умела нашими русаками-пролетариями с четырьмя классами церковно-приходской школы вертеть.

– Она в Варшаву хотела вернуться после войны.

– Чушь! Никуда она не хотела возвращаться. Уж я-то знаю. – Сорокина показала глазами: – Плесни-ка мне еще чайку покрепче, раз ночевать у себя оставляешь меня, старуху… Ей и тут хорошо было. При Хвостове-то, маршале, она вообще жила как принцесса. Никто тогда так не жил, может, только Лиля Брик да Айседорка Дункан, но та сразу в Европу смоталась… А бабка твоя осталась и до самой своей смерти ужасной…

– Тетя Искра, берите конфеты… Вот «Белочка», а вот «Грильяж».

– А чем мне грызть твой «Грильяж»? Зубами, что ли, моими вставными, «мостом»? Нет, ты уж мне повидла яблочного дай… давай, давай еще… вот, хорошо, – Искра Тимофеевна Сорокина изящно облизнула ложку. – Да, до самой своей смерти она царила… Много вокруг нее разных прохвостов стало вертеться. Со старостью своей она все никак смириться не могла. Все казалось ей, что еще хороша… А куда там в семьдесят-то лет? Какие такие воздыхатели? Одни альфонсы… а то еще и похуже. Когда я позвонила ей в дверь… в тот день и она мне не открыла, я сразу все поняла. Я за дворником побежала в ЖЭК. А потом уже дверь вскрыли, и мы увидели ее в спальне, на постели… До сих пор ее лицо помню – черное.

– Я потом слышала от родителей – ее ограбили, это все сделано было, чтобы драгоценности ее забрать.

– Драгоценности она свои все в комиссионку сплавить к тому времени успела. На что жила-то? На что норковые шубы себе покупала? Такси вызывала? Два частных врача, гомеопат, массажистка… Кольцо ее с бриллиантом – вот это пропало, точно. Тот, кто ее задушил там, на постели, снять, видно, кольцо никак не мог. Он сломал ей палец безымянный…

– Об этом у нас в семье никогда не говорили, родители вообще старались, чтобы мы с сестрой не…

– Еще бы! Твоя мать очень переживала, что такая квартира у вас из-под носа утекла в связи с ее смертью. Она ведь прописать кого-то из вас туда хотела – тебя или сестру. Скорее всего, тебя, она тебя выделяла, любила. Ты часто у нее гостила, Эвка.

– Да, я помню, славные дни. Детство. Телевизор включить?

– А что там по телевизору-то? Все бубнят… Стариков совсем перестали слушать. Я вот по утрам «Эхо» включаю, так там… «твиттер» какой-то, «свитер»… «аккаунт»… что все это, зачем…

– Это все в Интернете.

– Интернет, техника… Помню, как однажды в тридцать четвертом году маршал Хвостов к бабке твоей на машине с открытым верхом прикатил. Во дворе стояла. Мы ее со всех сторон – вот это техника была. А потом уж он так демонстративно не приезжал, другими путями пользовался. Смотришь, а он уже в доме, на лестничной клетке с букетом цветов в дверь ее звонит… А как подъехал, какой дорогой, никому и невдомек, – Искра Тимофеевна Сорокина покачала головой. – Как раз метро тогда построили уже, ветку проложили. Ну и все остальное тоже, что метро сопутствует.

– Да, тетя Искра.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да Феликс… Он меня в милицию тогда проводил, я вам говорила. И там с ним что-то произошло. Он необычный мальчик… Так вот боюсь, теперь они его в оборот возьмут.

– Не волнуйся за него. Надоест в обсерватории в телескоп свой пялиться – явится. Я его вчера за продукты поблагодарить как следует не успела.

– Все, что нужно, вам привез?

– С лихвой. А у нас там опять неладно с этим чертовым универмагом.

– Он говорил мне, милиция приехала, все оцепили. Что там такое?

– Что-то опять случилось. Я с балкона смотрела. Приезжают-то они быстро, милиция, толку вот что-то нет. Знаешь, что я тебе скажу…

– Нет.

– Я ведь верующей не была, отец меня так воспитывал. Я в бога в лагере поверила, бог есть, и он мне помог, иначе я бы там, в лагере, не выжила. А если бог есть, то и ад есть, понимаешь?

– Тетя Искра…

– Я прежде хотела, чтобы его сломали, этот чертов универмаг. А сейчас я знаю, что сломать его нельзя. Будет только хуже, понимаешь?

– Нет. Налить вам еще чаю?

– Я вижу, ты не хочешь об этом говорить, не веришь мне.

– Я верю, но…

– Но вот твой племянник, Феликс, он же особенный. Что-то ведь есть в нем, и ты это знаешь, хотя можно и не верить. Вот и я знаю – что-то там есть… зло… и оно там, внутри, заперто до поры до времени.

– Я постелю вам здесь, на диване, он раскладывается. – Ева Комаровская встала из-за стола. – Ляжем часов в одиннадцать. А сейчас я включу телевизор, может, по «Культуре» отыщем что-нибудь приличное вечер скоротать.

– А ты словно помолодела, Ева.

– Я?

– Ну да, я вот все смотрю… Такая в тебе перемена, словно лет пять скинула, а то и десять. Блеск в глазах, сила…

– Мне просто попался хороший косметолог, тетя Искра, – Ева Комаровская широко улыбнулась.

Глава 25
ДОКЛАД НАЧАЛЬСТВУ

В общем, узнать что-либо о тех старых убийствах у Марка, этого так некстати, а может, и весьма кстати подвернувшегося секьюрити, Кате по дороге домой так и не удалось. Уж как она старалась! Какие хитрые наводящие вопросы выдумывала! Марк за рулем шеинского «Мерседеса» (Катя сразу поняла, что это машина хозяина универмага) лишь усмехался.

Поворачивался к ней, окидывал ее взглядом, словно оценивая.

– Я понимаю, что в вашей конторе все только и знают, что вопросы задавать. Вопросы, вопросы, – промурлыкал он, – но…

Опять это маленькое «но»! Сколько можно! И снова все дело в интонации…

– Но всякому овощу свое время.

– То есть? – спросила Катя.

– Может, у меня свой интерес.

– Какой интерес? – в принципе нечего было дурочку из себя разыгрывать, можно догадаться…

– Ну, скажем, приглашение на ужин. Да не сейчас, не паникуй ты сразу! Сегодня вечером я занят. Вот моя визитка, это тебе. А вот вторая визитка, черкни мне тут свой контактный – любой, какой не жалко. Встретимся, поужинаем в хорошем месте, и обещаю, на твои вопросы с Петровки отвечу. Может, даже с удовольствием. И может, даже на все, это как настроение…

Катя написала свой телефон и взяла его визитку. Они ехали уже по Фрунзенской набережной.

– Вот здесь остановитесь, пожалуйста… Здесь остановись. Спасибо, Марк.

– Пока.

– До свидания.

– Сумку не теряй в следующий раз, а то и дело так уголовное посеешь. В Сибирь сошлют.

У подъезда Катя оглянулась. Он все не уезжал, смотрел.

Дома Катя первым делом проверила сумку. Гангстер… по виду настоящий гангстер… Нет, все в сумке цело. Ключи, удостоверение, ключи от сейфа…

Что называется, подцепили не глядя. Кто кого подцепил. Надо же, на руках носил по всему этажу, так романтично… А вообще-то ситуация складывалась неприятная, и даже опасная. Пустой этаж, ни души, кричи – не кричи… Урок на будущее – избегать таких ситуаций самым категоричным образом. Интересно, а что он сам там делал, наверху? Так и не сказал ведь. Весь костюм свой дорогой в пыли испачкал…

И платье это белое тоже придется в чистку отдавать. И кожаные сандалии полны пыли. Эй, а где мой колчан со стрелами? Катя крутанулась перед зеркалом, тряхнула светлыми волосами. Как это тот мальчик сказал, Феликс, – охотница со сворой гончих… по лесам, по горам, по универмагам, по лифтам, по этажам… И бац в обморок!

Надо же, она все вспомнила. Все, что случилось тем февральским страшным днем, когда она, пятилетняя, случайно закрыла свою няньку на балконе, на морозе.

И вспомнила это именно там, в Замоскворецком универмаге, где…

Где происходят вообще-то странные вещи.

Утром в Главке, дождавшись конца оперативки в розыске, она явилась к полковнику Гущину.

– Я хочу вам кое-что рассказать, Федор Матвеевич, – выпалила она, поздоровавшись. – Лучше бы, конечно, об этом майор Бурлаков доложил из вневедомственной охраны. Но чувствую, ждать его доклада – дохлый номер.

– В чем дело? – Гущин встал и выдвинул ей стул из-за своего длинного «совещательного» стола.

– В универмаге кое-что случилось как раз накануне убийства Ксении Зайцевой. Ночью. И тому имеются свидетели – патрульные вневедомственной охраны и сотрудники ЧОПа. Я сама слышала, своими собственными ушами, как они все пытались доложить про это Бурлакову.

И Катя в самых мельчайших и красочных подробностях изложила Гущину сцену в кабинете вневедомственной охраны.

Гущин слушал молча.

– Так вот, сейчас Бурлаков уперся. Патрульных специально в отпуск услал и… ну не знаю, мне самой показалось сначала, что это просто розыгрыш дурацкий. А теперь вот так уже не кажется. Да, Федор Матвеевич, там есть еще одна независимая свидетельница – со стороны, старушка, – некая Искра Тимофеевна Сорокина. Она живет как раз в доме напротив универмага, у нее окна на его сторону выходят. Так вот она тоже той ночью это слышала.

– Это? – Гущин пожал плечами. – Сколько той старухе лет?

– Не знаю, она сказала тогда – под девяносто.

Гущин потянулся к телефону.

Катя почувствовала себя разочарованной. Не такой реакции полковника она ждала. Но что ты хочешь… кто поверит? Она и сама не верит особо-то…

Она поднялась, чтобы уйти, но Гущин показал жестом – останься, набрал короткий, явно внутренний номер и включил громкую связь.

– Леш, приветствую тебя. Да ничего, спасибо, здоров, дышу пока, кислород не перекрыли. – Катя поняла, что Гущин звонит полковнику Елистратову в МУР. – Так как? Проверили архив?

– Дважды проверили. Дела восьмидесятого года об убийствах в универмаге у нас нет. Не числится.

– Занятно. Дело было, мы туда с тобой выезжали, а дела, значит, нет.

– Есть другое дело, тоже восьмидесятого года, март месяц, – Елистратов откашлялся. – Я велел поднять из архива.

– В марте мы еще с тобой в пятнадцатом отделении не служили.

– Это произошло до нас. Убийство пожилой женщины в квартире. Дом тот самый «генеральский», который напротив.

– Способ?

– Аналогичный. Механическая асфиксия. Чулок, шнур или галстук.

– Ограбление?

– Не знаю пока, дело у меня на столе, я сам хочу все посмотреть. Так и не раскрыто, висяк тридцатилетней давности.

– А фамилия потерпевшей как?

– Маньковская Августа Францевна… в прошлом балерина Большого театра… на тот момент ей исполнилось семьдесят восемь лет.

– Надо вообще весь архив прочесать – до и после восьмидесятого, все, что связано с этим микрорайоном, поднять.

– Я тоже так думаю. Сделаем, – Елистратов помолчал. – Слушай, я тут подумал, Федя, стоит все же позвонить Ануфриеву, позвони ты, у тебя с ним отношения сносные, а то меня он просто пошлет… Пусть сделают и они официальный запрос в свой архив. Тогда ведь Олимпиада в Москве проводилась, они такое резонансное дело просто могли к себе в производство забрать, изъять. Раз его в нашем архиве нет, то… Позвони, попроси помочь.

Фамилию полковника Ануфриева из ФСБ Катя уже слышала, хотя… предпочла бы не слышать ее никогда больше. Но, видно, мир… их криминально-оперативно-уголовно-поисковый мир, тесен, как ореховая скорлупа.

Глава 26
ПРОДАВЩИЦА МОРОЖЕНОГО

– Это просто здорово, что вы наконец-то решили навестить меня.

Ольга Аркадьевна Краузе – подтянутая и прямая, в голубых тесных джинсах и шелковой тунике от Джона Гальяно – шла по вымощенной плиткой дорожке своего загородного дома к воротам навстречу сыну Иннокентию и невестке Василисе.

Над политыми клумбами витал аромат резеды и левкоев. Солнце пряталось в кронах лип, которые не спилили, когда строили этот особняк на Рублевском шоссе на месте старой совминовской дачи. Солнце золотило волосы Василисы и высвечивало каждую морщинку, каждую складку на тщательно загримированном лице Ольги Аркадьевны.

– Похвально, похвально, дети. А это что? Зачем?

– Это торт для вас, Ольга Аркадьевна, мы с Кешей по пути в «Азбуку вкуса» заскочили. Грушевый с ромом, – Василиса в открытом топе и джинсовой юбке мини держала в руках большую коробку.

– Мне же нельзя сладкого, – улыбаясь, сказала Ольга Аркадьевна. – И ты это прекрасно знаешь, Васенька… Но все равно спасибо.

Она подошла к сыну Иннокентию, поцеловала его в щеку и по привычке, как в детстве, сунула руку ему под пиджак, проверить рубашку – естественно, мокрый, как мышь, в костюме, на такой жаре. И кондиционер в машине не спасает.

– Иди-ка ты, сын, сразу переоденься, а хочешь – в бассейне поплавай.

– Потом. Здравствуй, мама. Как ты? – Иннокентий слегка отдалился, освобождаясь от ее руки.

– Ничего, как видишь.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно. А ты… что это лицо такое помятое? Мешки под глазами?

– Плохо спал ночь.

– Тебе надо к массажисту, у меня есть, я…

– Мама, спасибо. – Иннокентий повернулся к жене: – Давай помогу.

Они вместе пошли к дому. А Ольга Аркадьевна замыкала это шествие по освещенной солнцем дорожке. Шла, смотрела на них, поджав тонкие губы.

– Останетесь ночевать?

– Если не помешаем вам, – обернулась Василиса. – На весь уик-энд.

Этот «уик-энд», произнесенный таким ангельским тоном, лишь подлил масла в огонь. Но Ольга Аркадьевна решила не показывать вида.

– Вот и отлично, ваша спальня всегда готова и ждет. Бассейн вчера только почистили… Кеша, как вообще дела? Я тут завтракала с Шеиным, и он…

– Мама, его на Петровку вчера вызывали, – Иннокентий Краузе остановился.

– В милицию на Петровку? Бориса? А что такое?

– Неприятности. В универмаге… там…

– Что в универмаге? – спросила Ольга Аркадьевна.

– Там убили какую-то женщину. Мне Марк звонил, сказал, что надо подготовить все документы на владение зданием, если потребуются. Ну если они захотят проверить, посмотреть.

– Там произошло убийство? – Ольга Аркадьевна смотрела на сына. – А подробности?

– Мама, я не знаю подробностей, – ответил Иннокентий Краузе, он крепко взял жену Василису за руку, и они снова побрели по дорожке.

А Ольга Аркадьевна осталась в саду. Дошла до шезлонга и медленно присела.

Со стороны могло показаться, что она решила немножко позагорать. Но ее сын Иннокентий так не думал.

Василиса поднялась в спальню переодеваться. А он стоял у огромного панорамного окна и смотрел в сад.

Мать…

В общем-то ее реакции… такой реакции следовало ожидать…

Ведь то, что случилось тогда в универмаге, в ее универмаге, директором которого она являлась…

Он хоть и мал был, но помнит все… Впрочем, не так уж и мал… Как раз в июле восьмидесятого ему исполнилось двенадцать. А за месяц до этого он впервые узнал, как это бывает, когда женщина… белая, как лебедь, пышная, как облако, влажная, как река… чужая женщина и от этого во сто крат более желанная, показывает свою плоть, не стыдясь собственной наготы.

Продавщица мороженого из универмага по имени Валентина. Она всегда стояла со своим лотком на первом этаже у мраморной колонны. Теперь этих колонн нет, их убрали при перепланировке пространства. А тогда, в восьмидесятом и раньше, когда он школьником после уроков садился на Пятницкой улице на «двадцать пятый» троллейбус и доезжал до работы матери, взбегал по ступенькам, входил в универмаг, первое, что видел – ее, продавщицу мороженого по имени Валентина.

Сколько лет ей тогда было? Тридцать? Где-то около того, но тогда она вообще казалась созданием без возраста, златокудрой феей с лотком, полным ледяных вафельных стаканчиков. Такое мороженое с кремом на верхушке продавали тогда лишь в ГУМе и в «мамином» универмаге.

И стоило оно… сколько же оно стоило тогда? Сейчас и не вспомнить. Но он, сын директрисы универмага Кеша Краузе, всегда платил мороженщице за свой вафельный стаканчик.

Позже он заплатил ей и за другое.

А потом, когда ее нашли мертвую там, у лестницы, всю исполосованную, изрезанную ножом, он…

О том, какой нашли продавщицу мороженого после смерти, мать шепотом по телефону рассказывала своей приятельнице и покровительнице – директрисе магазина «Синтетика». Предполагалось, что он, Кешка, ничего не слышит, но он слышал все, он подслушивал под дверью спальни, где стоял телефон.

А Валентина…

Нет, нет, нет, нет, нет, нет… Нет! Лучше помнить ее живой. Она жила через дорогу от универмага – в том доме напротив, где ателье, где и сейчас ателье.

Первый этаж – маленькая комнатушка в коммуналке. Она была одинокая, эта Валентина, но мужчины к ней захаживали. И часто. И об этом знал весь двор и тот, другой двор, что рядом с универмагом, с проходными дворами. Это же все одна улица, Александровская улица, и пацаны…

О, они все знали, эти ушлые пацаны. И то, что сладкая мороженщица Валентина порой принимает у себя по ночам офицеров из соседних казарм.

Когда она протягивала ему, сыну директрисы, вафельный стаканчик с мороженым, об этом отчего-то было больно и одновременно тревожно думать. Пацаны болтали… дворовые пацаны все знали и все видели. А он еще тогда ничего не видел, мальчик из обеспеченной семьи, ученик английской школы, но тогда ему казалось – отдал бы всю свою кровь, чтобы узнать.

Мороженщица раздевалась на ночь перед окном с незадернутыми шторами. А он стоял на той стороне возле старого тополя, затенявшего двор. Не так уж было и поздно. Конец мая, мать уехала в гости на весь вечер, а он, Кешка, что-то соврал глухой хлопотливой домработнице и удрал из дома.

Мороженщица скинула простенький ситцевый халатик и осталась в черной комбинации.

Подошла к окну – вся раскрасневшаяся, сырая от духоты – и увидела его.

Мальчишка… пацан…

Иннокентий Краузе стиснул зубы. Никогда, никогда, никогда больше так, как тогда в первый раз… Может быть, еще только с Василисой, когда она действительно его хочет и не отстраняется, не замыкается, отдается по полной.

– Ах ты, сопляк… Ты что это за мной шпионишь, а?

Нет, мороженщица не задернула шторы. Она открыла окно, распахнула створки и села боком на подоконник, так, что стало видно ее тугое белое бедро.

– Что, язык проглотил? Э, да я тебя знаю. Чегой-то ты тут забыл, а?

Голос ее до сих пор – в его памяти. И там, там, в универмаге, он эхом звучит под потолком.

Она кричала? Она дико кричала, когда ее резали ножом…

А тогда, там, у окна, ее голос лился, капал как мед, как сладкая патока.

– Ну что смотришь? Нравлюсь?

Как во сне он шагнул к окну, и она протянула руку и дотронулась до его щеки. Потрепала. Так и мать вот иногда… и Василиса… Этот жест – их общий жест, нежный, небрежный, дерзкий, он их всех объединяет в одно.

– Нравлюсь, да?

Он кивнул. И положил на подоконник тюбик алой губной французской помады, которую стащил с туалетного стола в материнской спальне. Такую помаду продавали в универмаге из-под прилавка, стоила она пять рублей, а отдавали по пятнадцать-двадцать.

– Зашибись, что за прелесть! Это мне? Спасибо. А ты ничего, добрый пацан.

Ее пухлые пальцы запутались в его волосах. А потом она отстранилась, оттянула глубокий вырез и извлекла наружу свои белые тугие…

Буфера, бимсы, шары…

Свои огромные молочные жемчужины с коричневыми сосками.

Мать тоже порой не стеснялась его, переодевалась в спальне, снимала бюстгальтер.

Зашибись, зашибись, зашибись, что за прелесть!

Когда нож вошел прямо в ее левую грудь…

Как же она кричала, как же она кричала, никто не услышал…

А он…

Он приходил к ней под окно еще несколько раз. К себе она его никогда не пускала – соседи!

Он клал свою плату на подоконник, и она быстро и ловко раздевалась, но только сверху, до половины.

Но однажды, и это случилось уже в самом конце, он украл у матери косметический набор. Итальянский косметический набор «Пупа», где и тени, и блеск, и румяна, и опять же помада двух или даже трех цветов. Такие наборы в продажу не поступали, их тогда забирали прямо с базы и пристраивали, рассовывали по своим, по нужным, очень нужным людям.

Мороженщица Валентина в то лето, в то последнее лето его детства, была как раз такой вот нужной, необходимой, желанной.

Она забрала красный футляр косметического набора, схватила его жадно, открыла, и глаза ее вспыхнули, как у кошки.

– Спасибо, пацан, – сказала она. – Тебе хорошо видно? Только быстро, ладно?

И она, подойдя к самому подоконнику, задрала подол комбинации. А под ней не оказалось трусов. И он, Кешка Краузе, испытал шок и блаженство, трепет и стыд.

И стыд…

Она повернулась медленно боком, а потом задом, показывая ему себя всю. И он ощутил вкус слюны и аромат того вафельного мороженого, которым она торговала.

Торговала как шлюха…

– Она шлюха… Сладкая, слюнявая шлюха…

Кто-то наклонился тогда к нему, двенадцатилетнему, из темноты летней ночи и шепнул это на ухо. Кто-то невидимый, опытный, мудрый, как змей-искуситель.

Мороженщица стояла спиной к окну, бесстыдно выпячивая свой круглый зад. А он, двенадцатилетний Кешка Краузе, оглянулся и…

Он оглянулся и сейчас.

Позади него стояла жена Василиса.

– Я решила переодеться по-дачному, – объявила она. – А то твоя дражайшая мать так на меня смотрит, когда я в мини, словно спроваживает меня на панель как шлюху.